Часть 3 Глава 10.

Часть 3.10. Акеми. Май, 26 лет после рождения Наруто.

Halsey — Graveyard

+++

Страх давным-давно поселился в Акеми, въелся ей в кости и стал вечным спутником. Она боялась за Яхико, за дядю и кузенов, за свой клан и Сая. Данзо многое ей прощал, но и держал на коротком поводке, не отпуская от себя и не давая волю. Без него ей дышится легче, но страх никуда не девается. Повод для волнения у нее появляется новый — ребенок в ее животе растет, и теперь уже можно догадаться, что Акеми беременна. Сакура осматривает ее сама, выписывает ей лекарства и настойки, уверяет, что все в порядке и переживать не о чем. Будь оно так, думает Акеми, выходя из аптеки с бумажным пакетом в руках, то не пришлось бы ей это все пить. Впрочем, лишние вопросы она задавать не хочет, с лучшим ирьенином Конохи не спорит и не дурит. Глупости она натворить может в любой момент, но страх удерживает ее от них. В конце концов, ребенок ни в чем не виноват, и Акеми напоминает себе об этом каждый раз, когда ее опять начинает мутить. Тошнота уже должна была прекратиться, но ей не везет, и недомогание продолжается. Меньше, чему она уже бесконечно рада, потому что наконец-то может есть. Сакура все еще недовольна тем, как она набирает вес, но все лучше, чем ничего. Акеми вздыхает и отгоняет от себя все дурные мысли. Она привязывается к ребенку, ловит себя на том, что говорит с ним: иногда вслух, иногда нет. Это похоже на какое-то сумасшествие, и ей совсем не нравится. Акеми в принципе не нравится вся эта ситуация, но она терпит и все больше думает о будущем. Уже не секрет, от кого она ждет ребенка, слишком много народу знает об этом, Канкуро — брат Казекаге, сильный шиноби и мудак, а она была в Корне, и, как бы Яхико ни старался, все хвосты ее он подчистить не сможет. Акеми страшно, что она не сумеет защитить этого ребенка. Ей страшно, что она окажется виновата в какой-нибудь трагедии. Ей страшно, и она не знает, что с этим делать. А еще ей страшно, потому что она боится не наскрести в себе достаточно любви, чтобы стать хорошей матерью. Она смотрит на Хинату и Ино, Накику и Ханаби, на Сакуру и Темари: своих детей они обожают, но и рожали они не так. Даже Сакура, даже Накику. Акеми устало трет лоб и падает на кровать, бездумно глядя в потолок. Что ей делать? Накику вскользь говорит, что у Канкуро наконец-то мозги на место встали, но Акеми в это слабо верится. В ушах у нее звучат все оскорбления Канкуро, которые лились бурным потоком. Наруто отбивается от разговоров о ее браке, как только может, но что будет, если она согласится? Канкуро опять назовет ее жалкой шавкой, бегающей за ним? Продолжит изводить и издеваться, нарочно делать больно? Он ясно дал ей понять, что ничего не хочет, что видеть не желает ни ее, ни ребенка. В Суне может быть безопаснее. В Суне над этим ребенком будут трястись даже больше, чем в Конохе. В Суне отец этого самого ребенка, по которому Акеми скучает. Она зла на Канкуро и обижена, но она скучает. Она действительно не хочет с ним разговаривать, но она хочет хотя бы слышать его голос. Она не ляжет с ним в одну постель, но ей бы его хоть видеть. За эти чувства Акеми себя ненавидит, потому что Канкуро их не заслуживает. Ей страшно от того, что она может совершить очередную ошибку, если не сможет их заглушить. — Ты хочешь в Суну, — Яхико заходит в террариум следом за ней и садится на выложенный крупными серыми булыжниками бортик пруда. Он взял небольшой перерыв от миссий и крутится вокруг нее, будто бы боясь, что что-то может случиться. — Я же вижу. Ты его так любишь? — Я не знаю, — отвечает Акеми, не поднимая на своего младшего брата глаз. Ей почему-то стыдно перед ним: за себя, за их детство, за то, что не справилась. Сожалений у нее миллион, сожалений у нее столько, что хватит на несколько человек. — Ты звала его во сне. Не переживай, именно звала, а не что-то там, — тянет Яхико, на что Акеми вскидывает голову. Она не помнит этого, но к чему ему врать? — Я не понимаю, ты хочешь, чтобы я уехала? Яхико тянет к ней руку. Акеми послушно подходит и становится между его широко расставленных ног. Он обхватывает ее своими длинными сильными руками и обнимает, утыкаясь лицом ей в живот. Акеми снова восемь, а ему — четыре, она только пришла из академии, и он кинулся ее обнимать. Все в их мире хорошо и прекрасно, на голубом небе ни облачка. Сон. Нет. Блажь. Нет. Ложь. Она ласково перебирает его рыжие волосы, пока Яхико не отстраняется и не смотрит на нее долгим взглядом, в котором она видит свое отражение. — Я хочу оторвать ему голову, мне даже старушенция разрешила, но тебя же это расстроит, — Акеми хочет сказать, что ей все равно, но, во-первых, это будет ложью, и, во-вторых, тогда Яхико ведь вправду что-то может сделать, решив, что получил добро. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Акеми тоже хочет этого, но не знает уже, что сделает ее счастливой. Она говорит с Хинатой, которая рассказывает ей о том, как Наруто отбивается от Гаары. От нее же она слышит и про Канкуро то, что ей уже говорила Накику: одумался. Совета у Хинаты Акеми не спрашивает, потому что сравнивать кукловода с Наруто это как сравнивать обжигающее и кислое. Канкуро хочет ее видеть в Суне, а у нее от этого сердце сладко замирает в груди. Подачка. Качели. До следующего щелчка. Майка все еще пахнет сандалом и кофе. Красный браслет все так же лежит в ее шкатулке. Акеми совершает еще одну глупость и говорит Наруто, что согласна на брак. Он еще пытается ее отговорить, но она видит, что так всем будет если не лучше, то точно легче. Ей не нравится, что из-за ее ошибки страдает столько людей. Разве виноват Наруто в том, что она так влипла? Можно ли Гаару делать ответственным за поступки его старшего брата? Акеми стыдно, что она стала виновницей всех этих проблем. Не одна, конечно, но все же. Когда ее отправляют в Суну в компании Рокудайме, Гая-сенсея, Сакуры, Райдо — как же в Суну, и без него?! — и Яхико, Акеми надеется, что это не очередная ее катастрофическая ошибка. Она собирается выставлять условия, думает о ребенке и запрещает себе представлять, как Канкуро ее обнимает. Потому что обнимать ее он не будет. Она не дастся. На очередном привале Акеми отходит от остальных и просто смотрит куда-то вперед, теребя браслет. Она бы хотела добраться до Суны за стандартные три дня, чтобы избавиться от этого дурацкого ожидания, но Сакура сразу отметает эту затею. С ними, говорит она, Гай-сенсей, поэтому нужно сбавить обороты. Акеми догадывается, что он согласилась на эту поездку не только из-за того, что услышал, что обидели одну из их девочек, — Какаши-сенсей тоже страшное трепло, он поди и разболтал, — но и чтобы у всех было оправдание растянуть дорогу. Акеми разом и благодарна, и зла на всех. — Акеми-чан, — Гай-сенсей подкатывается к ней. Она не смотрит на него, но послушно поворачивается, когда он касается ее руки. — Ты можешь в любой момент передумать и вернуться. Хоть сейчас, хоть в воротах Суны. — Разве? — кисло спрашивает она, не представляя, как может такое сделать. — Я уже согласилась. — Вот именно, ты согласилась сама, никто тебя ни к чему не принуждает, поэтому и отказаться от всей этой затеи ты можешь в любой момент. — Акеми поднимает на него глаза и вдруг наклоняется и крепко обнимает. Гай-сенсей сильный, даже на инвалидной коляске он такой сильный и надежный, что рядом с ним ничего не страшно. У нее все еще есть дом, ей есть куда вернуться и с кем поделиться своими бедами. Ей уже не четырнадцать лет, она уже не девочка, не знающая, к кому обратиться. Акеми становится чуточку легче, и у ворот Суны она не сбавляет шаг, когда ищет, за кого зацепиться взглядом. Она сама согласилась отправиться сюда, никто ее в самом деле не заставлял. Она сама решила, что это будет правильно и, кажется, именно то, что ей нужно. Она сама захотела дать всей этой затее шанс если не ради себя, то хотя бы ради ребенка, которого носит под сердцем. Она все еще не счастлива, все еще даже не рада, но если она и дома, в окружении тех, кто ее любит и поддерживает, такая, то разве будет ей хуже в Суне? Здесь тоже есть те, кто стал ей дорог: Ханаби и Накику, улыбчивый Кумо, даже Гаара с его уставшими глазами. Только про Канкуро она старается не думать. Его Акеми согласна видеть только на самой свадьбе, потому что пока ей становится тошно от самой только мысли о разговоре с ним. Им нельзя оставаться в одной комнате, потому что из этого никогда ничего хорошего не выходит. Может быть, им просто нельзя быть вместе. В конце концов, Накику сказала правду — Канкуро на нее подсел, вот и все. Он поигрался и устал, а теперь то ли за ум взялся, то ли его брат заставил. Акеми слышит, конечно, что он пришел в себя и изменил ко всей сложившейся ситуации свое отношение, но особой веры у нее в это нет. Канкуро переменчивый, непостоянный, ветреный. Канкуро ее не любит. Канкуро ее обижает. Канкуро даже ласку использует для того, чтобы потом побольнее обжечь ее равнодушием. Акеми видит его, но даже не смотрит в его сторону, вместо этого распахивая объятия, чтобы поймать в них несущегося к ней Кумо. Вместо этого она целует Ханаби и врет ей, что все хорошо, и она совсем не устала. Вместо этого она вдыхает аромат волос Накику, когда та обвивает ее руками, и жмурится, убеждая себя, что все будет хорошо. Самая большая ложь во всей ее жизни.

Часть 3.10. Накику. Апрель–май, 26 лет после рождения Наруто.

Vitaa — Je n'oublie pas

+++

Накику не разговаривает с Канкуро точно так же, как и все остальные. Исключение из всей семьи для любимого дяди делает только Кумо, и, видимо, только поэтому Куро всё ещё не пришёл на поклон. Сам виноват, мудак, она же его просила не делать херни. Но нет, раз Куро начал, то надо довести до конца. Будь то трах или политический скандал. — Расслабься, — говорит ей Кенджи в начале мая, когда она остаётся ночевать в его квартирке напротив дворца Казекаге. Глупо, но к себе она его с того единственного раза так и не пригласила. — Почему не спишь? У тебя круги под глазами. — Что, недостаточно красивая невеста? — ехидно тянет Кику и выпутывается из одеяла, босыми ступнями проходясь по холодному полу к окну. Здесь не только окно широкое, но и подоконник, на котором удобно сидеть и смотреть на звёзды. Или на дворец. Или в никуда и думать ни о чём. — Не волнуйся, в день свадьбы буду свеженькая, старейшины позаботятся. Тамкен приподнимается на локте и внимательно на неё смотрит. Он красивый. Хороший. Удобный. Он выглядит как мужчина с картинки глянцевых журналов и в постели знает что ей нужно. Она с ним знакома одиннадцать лет, и даже если не думала о чём-то серьёзном, то с ним же больше всего и спала, если не брать в расчёт Гаару. Кику отворачивается и просит его подойти. Они трахаются на подоконнике, но вряд ли среди ночи кто-то на них смотрит. Четвёртый этаж. Напротив только дворец Казекаге. Она не кричит и вообще не издаёт никаких звуков, только тяжело дышит. Потом возвращается домой. Вспоминает внезапно пролетевший апрель и стремительно приближающийся июнь. Вспоминает, как Гаара с Ханаби объявили радостную весть о втором наследнике, и как изменилось лицо Канкуро, когда он это услышал. Как он попытался после этого с ней поговорить, а Кику просто захлопнула дверь перед его носом под удивлённый взгляд Кумо. Мальчик никогда не видел, чтобы мама и дядя Куро ссорились. Она тут же пожалела о своей злости и сказала, что дяде Куро не нравится её жених. Тамкен ему ведь и правда не нравится. Да ему в принципе никакая кандидатура бы не понравилась, хотя лучше бы себя критиковал. Кумо вот всё равно — главное, чтобы мама была счастлива. Мама не счастлива, но это никогда не изменится. Она напоминает себе, что Сасори не должен жить в её голове бестелесным призраком, что она давно простила и отпустила его, но он начинает сниться ей чуть ли не каждую ночь. — Мы не похожи, — говорит Сасори. — Мы не похожи, — говорит Канкуро, когда она возвращается в очередной раз из Конохи. Подловил её у ворот с Баки и попросил бывшего сенсея забрать с собой мелочь. Кику берёт с собой Кумо не столько, чтобы выбесить Куро, сколько чтобы порадовать рыжую, к которой зачем-то ходит и даже делится своими секретами. — Я — не Сасори. — И не насильник и не заделываешь другим детей, чтобы потом поджать хвост и убежать, устроив скандал. Ты хуже истеричной бабы, Куро, твоя шлюха в леггинсах тебе подстать. Странно, что это её отправили на другой континент, а не тебя. Хотя, что тут странного, ребёнок-то всё равно остаётся твоим, хочешь ты этого или нет. — Я рассказал тебе, потому что думал, что ты поймёшь. — Пойму, что ты вешаешь на остальных собственные ошибки? Мы сволочи, Куро, ты и я, мы пользуемся другими оба, но я хотя бы себе не вру и тем, кем пользуюсь. — Оно и видно, раз ты решила выйти за обезьяну. Ты ведь знаешь, что Сай уплыл с этими? — Давно ты его имя выучил? Тренируешься, чтобы впечатлить невесту? Кику почти физически видит, как Канкуро начинает закипать. Ей тоже мало приятного слышать имя мышонка: она про него ни с кем не говорила и не собирается впредь, как и написала ему. Она знает, она с ним столкнулась у ворот в тот день, когда они отбывали, ладно хоть успела инка зажечь. Судя по тому, что она слышала в Конохе, обратно он так и не вернулся. Возможно, наконец-то нашёл себе там кого-то, ту же Сору, которой без сюрпризов больше понравится вешаться на красивого шиноби, а не на непонятного бесхребетного мужика, пусть и внебрачного сына даймё. Пиздец, только им могло так повезти. Хотя, Сай такой же бесхребетный. Просто свалил от своих проблем, бросив даже подругу, о которой так трясся, мудак. Канкуро резко выдыхает и внезапно притягивает её к себе, крепко обнимая. — Я люблю тебя. Мы сделали глупость, ты права. Я не хочу бросать своего ребёнка. Я сделаю всё, что от меня потребуется, чтобы Акеми здесь понравилось. Но ты… — … но я сама разберусь со своими проблемами, — Кику обнимает его в ответ и отстраняется. — Поздно уже отыгрывать назад, разве что я, может быть, попрошу тебя быть всё-таки свидетелем вместо Гаары. Делегация из Конохи внушительная и прибывает уже под вечер. Куро стоит за спиной Кику и рвано дышит ей в волосы — волнуется. Она надеется, что он не упадёт на неё, потому что эту тушу без чакры не удержит. Она сама почему-то волнуется так, что руки потеют. Тамкен сейчас занят какими-то поручениями Гаары, так что среди встречающих его нет. И после того, как все расшаркиваются друг с другом, Яхико пользуется возможностью подхватить её под локоть и отвести от толпы. Честно говоря, она почему-то не думала, что младший брат Акеми решит наведаться к ним в гости. С другой стороны, сестра приехала замуж выходить, явно же кто-то из родственников должен быть с ней. — Нам нужно поговорить, старушка. Знаешь какой-нибудь бар, где нет чужих ушей? — Знаю, — нет, не «Акасуну», она знает и куда более злачные местечки, но там точно никому до них не будет дела. Только зачем это всё? Что он такого ещё может ей рассказать, почему выглядит хмурым и непривычно серьёзным? Только бы это не касалось Куро. Это касается её. Яхико начинает издалека. Рассказывает сказку, которая — понятно же — ни разу не сказка. Про семейные скелеты. Про мудаков и глупых детей, попавших в рабство. Про то, что рядом с ними был хороший, поддерживающий человек, который ничего не сделал, а только смотрел. — Подумай, нахера в жизни нужен тот, кто хлебалом работать только и умеет? — резко заканчивает Яхико. — Всё, сука, знает, и нихрена не делает. — Прекрасная история, — Кику опрокидывает в себя стакан какого-то пойла, который заказал ей рыжий и поднимается. — Только меня это не касается, знаешь? Ты мне нравишься, твоя сестра тоже, но не до такой степени. И если ты думаешь, что я откажусь от Тамкена из-за ваших обидок… — А у меня не только эта история есть, — Яхико хитро хватает её за запястье, и Накику не понимает, как оказывается у него на коленях, прижатая к столу. Яхико шипит ей в ухо, вроде и ласково, но как-то угрожающе. — Перед тем, как связывать себя с ним, спроси как так получилось, что вы вообще познакомились. Акеми же сказала тебе, что наши бабушки дружили? Так вот, на мою он работал, шпионил для неё и не только за теми, кто жил в его деревне. Подумай, старушка, а потом принимай решения на трезвую голову. — Тебе какая разница? — когда он её отпускает, Кику жестом просит бармена налить ей ещё. — Ты о своей сестре думай, а я о себе позабочусь сама. — Ты не умеешь о себе заботиться, Иволга, — Яхико встаёт и проходит мимо, проводя рукой по её золотым волосам. — И другим не даёшь, потому что тебе страшно. Я сделал что мог, решение и правда только в твоих руках. Тамкена она дожидается тут же, вертя в пальцах уже пятый стакан, когда он наконец-то появляется. — Я тебя третий час ищу, — Кенджи присаживается напротив, смотрит спокойно, но настороженно, особенно когда понимает, что она специально не пришла к нему. — Что случилось? Встреча прошла без эксцессов? — Если можно так сказать, — говорит Кику, которая мало что запомнила. — Скажи правду. О том, как ты в меня влюбился. С первого взгляда. — Это правда, — поспешно заявляет Кенджи. Тянется к её руке, но Накику убирает конечность со стола, опуская на колени. — Ты, правда, сразу меня зацепила. — Но ты ведь знал уже с кем столкнулся? Ты знал, что со мной столкнёшься. Ты защитил меня от тех странных Анбу не потому, что вдруг стал героем и пожалел чужую девочку. Тебе приказали это сделать. — Это что-то меняет? — спрашивает Кенджи. — Какая разница, что у меня были за причины? Это не отменяет того, что я хочу быть с тобой и присматривать за тобой и Кумо всю жизнь. — Как-то за Неженкой ты плохо присмотрел, — ядовито ухмыляется Накику. — И за её братом. И за собственными секретами. — Накику… — Меня так зовут. Ритсуми Накику. И такой я и останусь. Я думала, что знаю хотя бы тебя. Но я никого не знаю, и ты меня не знаешь, раз решил, будто я спущу на тормозах твою ложь. — Я не лгал тебе. Он прав, не лгал. Но и не говорил правду. Он просто скрыл то, что ему было удобно. А ей удобно скрыть себя, когда он отвлекается на официанта, несущего ему заказ. Она не возвращается домой. Находит Канкуро — такого же потерянного — в мастерской и просит, чтобы он присмотрел за Кумо, пока её не будет пару дней. — А твой жених не может? — выплёвывает Куро, но тут же смягчается, потому что, что бы ни случилось, за племянником он присмотрит. Присмотрит уж точно лучше, чем Кенджи. Да и Акеми, скорее всего, не против будет. — Куда ты собралась? — Он больше не мой жених, я передумала, — равнодушно отзывается Накику. — Свадьбы не будет, но можете воспользоваться тем, что мы уже подготовили и перенести свою на пораньше. А куда я собралась не твоё дело. Меня не будет дней пять. Надеюсь, в моё отсутствие ничего криминального не случится. Она оставляет Канкуро недоумённо сверлить её удаляюшуюся спину взглядом. Он не пробует её остановить: то ли в себя от шока не пришёл, то ли ему просто сейчас интересно страдать над своим же мудачеством. Два дня спустя она прибывает в убежище Орочимару. — Шшшшинпи, — приветствует саннин, который только так её и называет. Нравятся, наверное, шипящие звуки в девичьей фамилии бабки. — Какими судьбами? Разве ты не готовишься к свадьбе? — А что, уже вся страна Огня в курсе, что у меня свадьба? — Тосакин, не будь глупой, конечно мы в курсе того, что происходит у тебя в жизни, — Суйгетсу обнимает её со спины, кладя острый подбородок ей на плечо. — Не всего, — заявляет Кику, пропуская между пальцами белые пряди. Приятные, как вода. — Я уже не готовлюсь к свадьбе. Передумала. — Ну и правильно, — легкомысленно бросает Хозуки. — Так ты пришла напиться с моей селёдочкой? — Такой был план, да, — кивает Кику. — А где она? — Тут, — Карин бесцеремонно отпихивает мужа и сама заключает её в объятия. Орочимару странно смотрит, но присоединяться, конечно, не торопится, только бросает, что комната, где она обычно ночует, не свободна. — Напьёмся, только мне надо работу закончить. Посплетничайте пока с тунцом, ну или иди познакомься с нашим Неуловимым Мстителем, а то когда ещё это чудо Конохи увидишь? — Учиха Саске? — Кику приподнимает бровь. — Он тут? — Да, на пару дней заглянул к бывшему сенсею и бывшей команде. Он ночует в твоей комнате, но мы можем его выгнать. — Оставь, — она всё равно, скорее всего, переночует у Суйгетсу с Карин. — А то вдруг обидится. И уйдёт. Лет на десять. — Да он постоянно так делает, — отмахивается Карин. — Я не так уж сильно и соскучилась. Мне больше нравится с тобой пить. Ей тоже нравится. Ей очень нравится в этом убежище, и если бы не Кумо, она бы с радостью тут осталась жить. Ей нравится эта сумасшедшая компания, нравится то, как они любят друг друга. Ей нравится тот самогон, который Карин нахимичила на прошлой неделе. Ну или что это такое — Кику не знает, но оно крепкое, отдаёт морским вкусом и, честно говоря, по виду похоже на сперму в стакане. О чём она тут же громко сообщает вслух. Саске давится своей порцией, Суйгетсу ржёт как псих, а Карин только поправляет очки, нехорошо ухмыляясь. — Только не говори мне, что это… — Нет, спермой своего мужа я делиться не собираюсь ни с кем. Но морда лица у тебя просто шикарная. Где тут у нас фотоаппарат валялся? Они находят фотоаппарат и щёлкают помятые лица: даже Учиха присоединяется, что удивительно. Хотя цвет его лица отдаёт зеленью, видимо, укачало от самогона. Или от мыслей чем он мог оказаться. Суйгетсу, который, конечно, трезв как стёклышко, фоткает их ещё пару раз, а потом убегает фотографировать Орочимару и просить автограф. Ему и пить не нужно, чтобы быть придурком. Ночует Накику всё-таки не у Суйгетсу с Карин: она пока не хочет спать, а они хотят трахаться. Вряд ли их чьё-то присутствие смущает, но Кику и сама не против потрахаться, так что в постели она оказывается с Учихой. Рыжая вроде бы с ним спала, а потом сбежала к Куро, но не может же всё быть так плохо? Хотя и Харуно от Саске ушла к Рокудайме. Да и Карин предпочла, даже не тестируя, Суйгетсу. Впрочем, если бы у Кику был свой Суйгетсу, она бы тоже не соблазнилась на носителя шарингана. — У меня нет презервативов, — предупреждает Саске, скользя губами по её ключицам. — Я на таблетках, — отвечает Накику, пытаясь стащить с него футболку. Чёрную, самую простую футболку. Она ему не идёт совершенно. У Саске чёрные волосы, — но слишком жёсткие, — чёрный глаз, а второй, с риннеганом, скрыт под косой чёлкой — но разрез совсем другой. У него бледное тело, но не такое бледное. Он шире в плечах, в талии, в бёдрах. Он совсем не такой, как ей нужно, но какой есть, и он вроде бы старается. Перехватывает её руку, когда она начинает ему дрочить и настраивает свой ритм. Потом всё пытается уложить её на лопатки, словно у них не пьяный секс, а спарринг, из которого он должен выйти победителем. Он и выходит, потому что единственный, кто кончает в этой комнате. Ей на живот, и Кику хочется взять стакан, собрать туда его сперму и предложить ему же выпить. Понятно, почему Неженка его бросила. Непонятно почему вообще с ним мудохалась столько времени. Хотя, его в деревне-то не бывает. На вторую ночь она зачем-то опять даёт ему последний шанс реабилитироваться в её глазах. Суйгетсу смотрит на неё, как на дуру, с чем она, конечно же про себя, соглашается. Но если нет оригинала, то можно воспользоваться заменой, да и не в отношения же она с Учихой вступает. И даже не на трезвую голову: всё-таки, чтобы решиться, ей нужно выпить ещё. И ему, только не много, а то вдруг не встанет. Или встанет, но у неё. Ком поперёк горла. Карин отказывается напиваться с ними, потому что ещё от вчерашнего не отошла, но обещает с утра сварганить антипохмелин. И опять обнимает её — она сделалась такой тактильной, что это пугает. — Ты же не боишься, что я пришла у тебя мужа отбивать? — с подозрением спрашивает Накику. — Он не отобьётся, Тосакин, — Узумаки-Хозуки прижимает её голову к своей красивой полной груди. — Но если ты продолжишь себя дальше мучить, я решу, что нам пора официально тебя удочерить. — И сразу станешь бабушкой, — хихикает Кику. — Ты слишком молода для такого дерьма. — Зато мне не придётся рожать своих, — усмехается Карин и целует её в лоб, прежде чем покинуть «гостиную». — Всё, можешь идти и трахать Мстителя на прощание, только прекрати из себя выдавливать эти жуткие искусственные завывания. Я и так поняла, что ты вчера не получила разрядку. Кику пихает её кулачком в бок и вздыхает. Сегодня она молчит и не пытается. Саске ставит её раком и входит грубо, двигается резко, но словно по методичке. Никакого полёта фантазии. Никакого получаемого удовольствия от процесса. И никакого желания что-то менять. Его она не будет учить. Одного уже научила. Так, что теперь сама из головы выкинуть не может. — Возьми с собой Ича-Ича почитать, что ли, — советует она Саске, когда он собирается отбыть в своё очередное путешествие. Провожают его только Орочимару и зачем-то она сама. Суйгетсу и Карин заняты собой. Джуго опять где-то отсутствует. — Поможет понять, почему тебя все кидают после того, как слезают с члена. Как ты вообще умудрился ребёнка Харуно заделать? — Ссссассске-кун? — хмыкает Орочимару. Учиха просто стоит, бледный от гнева, и смотрит на неё взглядом, обещающим Аматерасу при следующей встрече. — Или с мальчиками попробуй, — она сама не знает, зачем говорит ему гадости. Она не хочет ссориться с Саске, и ничего он ей плохого-то и не сделал. Просто не удовлетворил. Просто не тот. — Вот про Сая говорили, что он похож на пидора, но по-моему… Саске хватает её за волосы, пока Орочимару размышляет, видимо, не попросить ли у Узумаки-Хозуки принести попкорн или хотя бы камеру. Решает, что слишком стар для таких детских разборок и отчаливает обратно в темноту пещеры. — Что на тебя нашло? — Что на меня нашло? Мы с тобой два дня знакомы, может я всегда такая? — Какая? Ебанутая? — Именно. Саске отпускает её и отталкивает от себя. На его лице — смесь брезгливости и вызова. Равнодушия и желания что-то доказать. — Такая же мудачка, как твой типа брат, — выплёвывает Саске, отворачиваясь. — Не думай, что ты какая-то особенная. Не знаю, зачем на тебя польстился. Она тоже не знает. Очередная глупость в её жизни. В тот же день она отправляется обратно в Суну.