Глава первая, Путешествие начинается

В одном из уголков ширской таверны, где свет ламп почти не достигал стен, за небольшим столом сидел незнакомец. Осень в те дни выдалась на редкость мягкой: воздух был тёплым и прозрачным, словно лето не спешило покидать зелёные холмы Шира. Но путник, несмотря на это, не расставался с плотным плащом, укутывавшим его с головы до ног, а капюшон был надвинут так низко, что лицо его скрывалось в густой тени. Лишь глаза иногда вспыхивали в полумраке — ясные, холодные, как отражение звёзд в зимней воде. Они скользили по залу без спешки, но внимательнее, чем могло показаться. Хоббиты, сидевшие поблизости, не раз бросали на него быстрые взгляды, однако всякий раз поспешно отворачивались. Шир не любил тайн, а те, кто их приносил с собой, редко находили здесь радушный приём. Когда дверь таверны вновь распахнулась, внутрь вошёл старец. Он двигался неторопливо, опираясь на посох, но в каждом его шаге ощущалась скрытая сила. Пройдя сквозь шум и смех, он остановился у стола незнакомца и без лишних слов опустился напротив. — Уже всё? — прозвучал тихий голос из-под капюшона. Он был мягким и ясным, словно звон серебра, но в нём чувствовалась уверенность. — Вы управились быстрее, чем я ожидала, Гэндальф. Несколько хоббитов невольно обернулись. Гэндальф чуть приподнял бровь. — Разговор не требовал долгих слов, — ответил он спокойно. — Всё идёт своим чередом. Пора выступать. К тому времени, как мы доберёмся, остальные уже соберутся. Незнакомка слегка кивнула. Больше они не сказали ни слова. Поднявшись почти одновременно, они покинули таверну, оставив за собой лишь шёпот удивления, прокатившийся по залу, как лёгкий ветер по сухой листве.

***

Снаружи уже сгущались сумерки. Хоббитон погружался в вечерний покой: редкие прохожие, слегка навеселе, спешили к своим круглым дверям и тёплым очагам. В остальном же деревня затихала, и лишь шелест листвы да редкий скрип калиток нарушали эту тишину. Шир был прекрасным местом для тех, кто хотел бы провести свою жизнь без забот и приключений, вдалеке от суеты всего мира. Здесь время текло мягко, как тёплый мёд, и не знало тревоги больших дорог. Незнакомка, шагавшая рядом с Гэндальфом, наконец откинула капюшон. Серебристые волосы, длинные и лёгкие, словно лунный свет, мягко легли на её плечи. Лицо её было юным, но в нём читалась не только красота, но и глубина — след долгих дорог и пережитых испытаний. Она двигалась почти беззвучно, и казалось, что земля сама уступает её шагам. — Полагаю, — произнесла она с лёгкой улыбкой, — будет разумно скрыть моё происхождение. Не стоит привлекать лишнего внимания. Гэндальф кивнул. - Думаю, ты права. Он остановился и тихо произнёс несколько слов на древнем языке. Воздух едва заметно дрогнул. Таувиэль коснулась своих ушей. Они изменились — стали округлыми, как у людей. Убедившись, что все в порядке, она вновь набросила капюшон. 

***

Они шли ещё некоторое время по мягкой дороге, вьющейся меж холмов, где вечерний свет ложился на травы длинными золотыми полосами. Шаги их были тихи, и лишь редкий шорох плаща да лёгкое постукивание посоха нарушали спокойствие уходящего дня. И вот, когда путь их уже подходил к концу, перед ними открылось зрелище, столь неожиданное для мирного Шира, что даже Таувиэль на мгновение замедлила шаг. У круглой двери, врезанной в склон холма, собралась целая толпа гномов. Они стояли тесно, переговариваясь громкими голосами, в которых нетерпение смешивалось с раздражением. Один из них настойчиво тянул за шнур колокольчика, и его звон, тонкий и почти обиженный, разносился по тихому склону. Но ответа не было. Ожидание затягивалось. Гномы переглядывались, ворчали, кто-то уже стучал кулаком по двери, а иной — плечом. И, наконец, словно придя к негласному соглашению, вся компания разом навалилась на неё. Дверь распахнулась внезапно. И гномы, не ожидавшие этого, один за другим ввалились внутрь, заполняя прихожую шумом, тяжёлым дыханием и звоном снаряжения. На пороге стоял хоббит. Лицо его выражало глубокое возмущение, но вместе с тем и полную растерянность — словно мир, который он знал, вдруг перестал подчиняться привычным законам. Но, увидев Гэндальфа, он заметно выдохнул. — Гэндальф… — произнёс он, и в этом слове прозвучало не столько упрёк, сколько отчаянное облегчение. Гномы тем временем уже расходились по норе, словно поток, прорвавший плотину. Они открывали двери, заглядывали в кладовые, вытаскивали оттуда блюда, посуду, столы — всё, что попадалось под руку, — и несли в гостиную, где вскоре поднялся настоящий переполох. Гэндальф прошёл мимо хоббита, едва кивнув ему, будто всё происходящее было делом самым обыкновенным. Таувиэль же остановилась. Она склонила голову перед хозяином дома — медленно, с той выверенной грацией, что принадлежала иным, более древним временам. Этот поклон был не просто вежливостью — в нём звучала отголоском память о высоких залах, где слова и жесты имели вес и значение. Бильбо Бэггинс на мгновение замер, не зная, как ответить. Но прежде чем он успел что-либо сказать, она уже прошла вслед за магом.

***

Гостиная вскоре превратилась в нечто совершенно невообразимое. Здесь уже не оставалось ни угла, ни стола, ни даже узкой полосы пола, свободной от гномов. Они двигались, переговаривались, смеялись, спорили — и всё это одновременно. Посуда звенела, стулья скрипели, двери хлопали, а голосов было столько, что они сливались в единый гул, подобный шуму горной реки. В этом беспорядке Таувиэль держалась в стороне. Она заняла место в тени, где свет от ламп едва касался её лица, и оставалась там неподвижной. Её силуэт, тонкий и прямой, напоминал изваяние, высеченное из бледного камня, — нечто чуждое этому шумному, приземлённому веселью. Она наблюдала. Гномы, проходя мимо, замечали её — кто с любопытством, кто с недоверием, — но никто не заговаривал. В её молчании было нечто, что удерживало даже самых шумных от лишних слов. Когда, наконец, все расселись за столом, началась трапеза. Но порядок не стал её спутником. Гномы ели шумно и беспечно: блюда переходили из рук в руки, куски хлеба летали по воздуху, кружки стучали о стол. Кто-то запел, и вскоре песню подхватили другие. Смех гремел под потолком, а сам стол не раз содрогался, когда на него кто-нибудь взбирался, не заботясь о приличиях. Для Бильбо это было испытанием. Но, к счастью для него, буря эта длилась недолго. Гномы насытились быстро, и, хотя уборка, за которую они взялись, была не менее шумной, чем сама трапеза, всё же порядок постепенно начал возвращаться. И тут раздался стук. Голоса смолкли. Гномы замерли. — А вот и он, — сказал Гэндальф, поднимаясь. Он направился к двери. Таувиэль осталась на месте. За всё это время она не произнесла ни слова, и многие гномы, увлечённые своими делами, уже почти забыли о её присутствии — словно она была частью тени, а не живым существом. Когда Гэндальф вернулся, с ним был ещё один гном. Все снова заняли свои места. И тогда начался разговор. Гэндальф говорил долго — о цели похода, о пути, который лежал перед ними, о трудностях, что ожидали впереди. Слова его были ясны и тяжеловесны, словно камни, и каждый из них ложился в тишину с особым значением. Затем он заговорил о Бильбо. Сначала осторожно, затем всё более настойчиво. И чем дальше шёл разговор, тем бледнее становился хоббит. Его взгляд метался, дыхание учащалось, а руки нервно сжимались. И, наконец, он не выдержал. Он рухнул без чувств. Таувиэль поднялась. Без спешки, но с лёгкостью, она перенесла его в кресло, словно он был не тяжелее детского плаща, и уложила так, чтобы ему было удобно. Пока Гэндальф продолжал разговор, она отошла к окну. Лунный свет скользнул по её волосам, и это движение не осталось незамеченным. Несколько гномов вновь обратили на неё внимание. И тогда прозвучал вопрос. - А это кто, Гэндальф?  Это был Торин. Он вошёл в комнату медленно, и взгляд его был тяжёл. — Таувиэль, — ответил маг. — Она пойдёт с нами. — С нами? — переспросил Торин, и голос его стал жёстче. — Я не припоминаю, чтобы наш поход нуждался в новых спутниках. Тем более в тех, о ком я ничего не знаю. Гномы зашумели в знак согласия. Гэндальф выпрямился. — Ты знаешь достаточно, — сказал он. — Она видела то, чего не видел я. И знает то, чего не знаешь ты. Торин долго смотрел на Таувиэль. Она не отвела взгляда. И в этом молчаливом противостоянии не было ни вызова, ни покорности — лишь спокойная уверенность. Наконец он кивнул. — Пусть будет так, — произнёс он. И на этом разговор был окончен.

***

Ночь уже вступила в свои права, когда Таувиэль вышла наружу. Небо над Широм было глубоким и чистым, словно тёмный свод, в котором звёзды загорались одна за другой — сперва робко, затем всё ярче, пока не засияли в полной своей ясности. Лёгкий ветер едва касался трав, и в этом мягком движении было нечто убаюкивающее, будто сама земля готовилась ко сну. У круглой двери, на скамье, сидел хоббит. Он выглядел растерянным и утомлённым, словно всё произошедшее за этот вечер оказалось для него чрезмерным испытанием. Плечи его были опущены, а взгляд — устремлён куда-то в темноту, где, быть может, он пытался отыскать ответы, которых не находил в собственных мыслях. Таувиэль приблизилась неслышно. — Позволите присесть? — спросила она мягко. Хоббит вздрогнул, словно вырванный из раздумий, и поспешно подвинулся. — Ох… да, конечно. Прошу вас, — ответил он, стараясь говорить учтиво, хотя в голосе его всё ещё слышалась неуверенность. Она села рядом. — Моё имя Таувиэль. — Бильбо Бэггинс, — произнёс он, слегка кивнув. Некоторое время они сидели молча. — Звёзды сегодня необычайно ясны, — сказала она спустя паузу, поднимая взгляд к небу. — Вы не находите? — Да… пожалуй, — ответил он, тоже взглянув вверх, хотя мысли его, казалось, были далеки от этого спокойного созерцания. Между ними вновь повисла тишина. Она не была тяжёлой — скорее задумчивой, словно сама ночь слушала их молчание. Таувиэль сняла капюшон. Серебристые пряди, выбившиеся из причёски, мягко рассыпались по её плечам и едва заметно заискрились в свете звёзд. В этом свете её лицо казалось почти нереальным — не холодным, но и не совсем принадлежащим миру, к которому привык Бильбо. Внизу, в Хоббитоне, ещё слышались тихие звуки: закрывающиеся двери, приглушённые голоса, шаги, спешащие к дому. Но всё это постепенно затихало, уступая место ночной тишине. — Вы думаете о договоре, — сказала она негромко. Он вздохнул. — Как вы догадались? — спросил он, слабо улыбнувшись. — Впрочем… это, наверное, нетрудно. Он замолчал, после чего задумчиво продолжил. — Вы когда-нибудь покидали свой дом, отправляясь туда, где не знаете ни дороги, ни того, что ждёт впереди… и даже не уверены, вернётесь ли обратно? — Пять лет назад я именно так и поступила, — Таувиэль мягко улыбнулась.  Хоббит повернулся к девушке. И только теперь увидел её по-настоящему. Ранее он замечал лишь силуэт, голос, движение — теперь же перед ним сидела та, чьё присутствие трудно было объяснить словами. Её осанка была прямой и спокойной, в ней не было ни напряжения, ни суеты. Лицо её казалось освещённым изнутри мягким светом, а взгляд — ясным и глубоким. Он не мог отвести глаз. — И… что вы чувствовали? — спросил он, немного запинаясь. Она слегка улыбнулась — но в этой улыбке была тень воспоминаний. — Сначала — сомнение, — ответила она. — Оно не уходит сразу. Оно возвращается снова и снова. Каждый день. И каждый раз говорит: вернись. Она замолчала на мгновение, словно прислушиваясь к собственным мыслям. — Но со временем начинаешь замечать другое, — продолжила она. — Мир оказывается шире, чем ты думал. И в нём есть не только страх, но и красота. Не только опасности, но и дороги, которые стоит пройти. В её глазах появился едва уловимый свет — не отражение звёзд, но нечто иное: память о далёких местах, которых Бильбо не мог себе даже представить. — И тогда… — тихо добавила она, — возвращение перестаёт быть единственным желанием. Он слушал, затаив дыхание. — Но выбор, — сказала она мягче, — всегда остаётся за тем, кто стоит на пороге. Она поднялась. — Завтра путь будет долгим. Вам стоит отдохнуть, мистер Бэггинс. Она вновь набросила капюшон. — И, что бы вы ни решили… это будет ваше решение. С этими словами она направилась к двери и скрылась внутри. Бильбо остался один. Он сидел, не двигаясь, и долго смотрел на звёзды, словно пытаясь увидеть в них ответ.

***

Утро пришло тихо. Когда первые лучи солнца коснулись холмов, отряд уже собирался в путь. Гномы двигались быстро, переговариваясь вполголоса, и даже их обычная шумность была приглушена ранним часом. Таувиэль стояла в стороне, наблюдая. Гэндальф отдавал последние указания. И среди всего этого звучал один и тот же вопрос: придёт ли хоббит? Ответ появился не сразу. Но всё же появился. Бильбо нагнал их уже на дороге — запыхавшийся, с растрёпанным видом, но с решимостью, которой в нём прежде не было. Договор был подписан. Его усадили на пони, и отряд двинулся дальше. Таувиэль ехала в конце. Она взяла поводья животного Бильбо, помогая ему удержаться в седле, и тот был благодарен ей за это больше, чем мог выразить словами.

***

Дни сменяли друг друга. Путь их пролегал через холмы и долины, по дорогам и тропам, где редко ступала нога путника. Иногда было тихо, иногда — тревожно, но движение не прекращалось. Таувиэль почти не говорила. Она держалась позади, наблюдая за дорогой, за лесом, за небом. Лишь изредка она присоединялась к разговору с Бильбо или обменивалась несколькими словами с Гэндальфом. И всё же её присутствие ощущалось всегда. Когда отряд достиг предгорий, земля под ногами стала иной — твёрдой, неровной, местами рассечённой трещинами, в которых ещё держалась скудная трава. Каменные выступы поднимались вокруг, словно застывшие волны древнего моря, и ветер здесь уже не был мягким спутником путника, но холодным и настойчивым голосом, доносившимся с дальних высот. Торин остановился, огляделся и, нахмурившись, поднял руку. — Здесь остановимся. Привал. Гномы, хоть и без особого воодушевления, начали располагаться: кто-то сбрасывал поклажу, кто-то проверял ремни и оружие, кто-то искал укрытие от ветра. Лишь немногие переговаривались — путь и усталость сделали их более сдержанными. Гэндальф, шагая вдоль развалин старого дома, остановился, опершись посохом о груду рассыпавшихся камней, и внимательно осмотрел остатки некогда уютного жилища. Стены, когда-то белые, теперь были испещрены трещинами, а крыша обрушилась, оставив лишь обугленные балки, которые тянулись к небу, словно призраки забытых времен. — Здесь некогда жил простой фермер со своей семьёй, — сказал маг, его голос был мягок, но звучал с оттенком тревоги. — Но теперь нам лучше не задерживаться и продолжить путь.  Торин подошёл ближе, ступая тяжело, сдерживая раздражение.  — Куда же? — спросил он с явной нетерпеливостью. — Если мы будем следовать этой тропой, мы сможем добраться до Ривенделла. Там эльфы примут нас, угостят хлебом и медом, предоставят кров, а также мудрый совет, который может быть полезен в нашем пути. — Мне не нужны их советы, — Торин нахмурился, его глаза сверкнули упрямым блеском. — У нас есть карта, которую нам не прочесть. Элронд нам поможет. — Когда дракон обрушился на Эрибор, какая помощь пришла от эльфов? Я не хочу иметь с ними ничего общего, и уж тем более просить помощи. Между ними повисла тишина — тяжёлая, напряжённая. Гэндальф долго смотрел на него. И затем резко отвернулся. — Делай, как знаешь, Торин, сын Траина, — сказал он глухо. — Но не говори потом, что тебя не предупреждали. И, не добавив больше ни слова, он прошёл мимо гномов и направился к лесу. — Гэндальф! — окликнул его Бильбо, поспешно делая шаг вперёд. — Всё в порядке? Куда вы уходите? Маг остановился лишь на мгновение. — Составить компанию единственному, кто еще сохранил остатки разума! — бросил он через плечо. — Это кому же? — растерянно спросил Бильбо. — Самому себе, мистер Бэггинс. Хватит с меня гномов на сегодня. И он исчез за холмом. Таувиэль не колебалась. Она тихо приблизилась к Бильбо. — Я пойду за ним, — сказала она мягко. — Не тревожьтесь. К утру мы вернёмся. И, не дожидаясь ответа, последовала за магом.

***

Сумерки сгущались. Последние отблески заката исчезли за каменными грядами, и мир окутала прохладная тьма. Где-то вдали кричала ночная птица, а ветер, скользя между скал, приносил с собой едва уловимый запах сырости и старых камней. Гэндальф сидел на большом валуне. Трубка в его руке тлела, и редкие искры, вспыхивая, тут же гасли в ночном воздухе. Таувиэль стояла немного позади, неподвижная, словно часть этого сурового пейзажа. Они долго молчали. — Вы могли бы просто привести их в Ривенделл, — произнесла она наконец. — Не спрашивая согласия. Гэндальф чуть усмехнулся. — Мог бы, — ответил он. — Но тогда я бы вёл их силой. А это не тот путь, который стоит выбирать… даже ради блага. Он выпустил дым. — К тому же Торин упрям. Если он заподозрит, куда я веду отряд, он воспротивится. Таувиэль задумалась. — Есть иной путь, — сказала она. — В этих скалах есть пещера. Она ведёт прямо к долине. Нужно лишь… направить их туда. Гэндальф повернул голову. — И заставить поверить, что это их собственное решение, — добавил он тихо. Она едва заметно кивнула. Но в этот момент ночь была разорвана криком. Сначала — один. Затем — другой. И звук борьбы. Они переглянулись. И в следующее мгновение уже бежали.

***

Поднявшись на скалу, они остановились. Внизу происходило нечто страшное. Гномы были схвачены. Одни лежали связанными, беспомощные, другие — уже были подняты на вертел, который вращали три огромных тролля. Их грубые голоса гремели в ночи, перемешиваясь со смехом и бранью. Огонь трещал. Тени плясали по камням. Таувиэль посмотрела на Гэндальфа. Он поднял руку и указал на восток. Небо там уже начинало светлеть. Она поняла и отступила назад, растворяясь в тени. Внизу Бильбо метался, пытаясь отвлечь троллей. Его голос звучал неловко, но он говорил — быстро, сбивчиво, отчаянно. Время тянулось. Мгновения казались вечностью. И вот — первый луч. Он коснулся вершины скалы. — Рассвет идёт, — раздался голос Гэндальфа, внезапно громкий и властный, — и смерть вас ждёт! Он ударил посохом, отколов часть скалы. Свет хлынул вниз. И тролли застыли. Их смех оборвался. И в следующее мгновение они превратились в камень. Гномы закричали — сперва от ужаса, затем от облегчения. Смех и крики наполнили воздух. Гэндальф и Таувиэль спустились вниз. Верёвки были перерезаны, связанные освобождены. Таувиэль подошла к Бильбо, который всё ещё сидел в мешке. Она опустилась рядом и аккуратно помогла ему выбраться. — Вы проявили немалую находчивость, мистер Беггинс, — сказала она, и в её голосе звучало искреннее одобрение. Он смутился. — Благодарю… — пробормотал он. — Можно просто Бильбо. Таувиэль слегка улыбнулась. Когда последний из гномов был освобождён от пут, и шум их голосов понемногу стих, уступая место усталому, но облегчённому дыханию, Гэндальф предложил осмотреть нору троллей. Ибо, как он заметил, даже самые грубые и неразумные твари редко обходятся без добычи, а в подобных местах нередко скрываются вещи, достойные внимания. Таувиэль не стала ждать. Пока гномы ещё переговаривались и собирались с силами, она уже отыскала вход — узкий, наполовину скрытый под нависающим камнем и густыми корнями. На мгновение она замерла, прислушиваясь: внутри царила тишина, тяжёлая и затхлая. Затем, задержав дыхание, она скользнула внутрь, бесшумно, словно тень. Следом спустились Гэндальф и Торин, а затем и остальные. Пещера была тёмной и глубокой. Воздух в ней стоял неподвижный, наполненный запахом сырости, старого дыма и чего-то ещё — едва уловимого, но неприятного, словно след давно прошедшего зла. Свет факелов, которые зажгли гномы, колебался, отбрасывая неровные тени на стены. Таувиэль шла вперёд, не оглядываясь. В самом дальнем углу пещеры, у стены, она остановилась. Там, на груде старого хлама, лежали мечи. Они были уложены небрежно, словно тролли не придавали им никакой ценности. Но стоило лишь взглянуть внимательнее — и становилось ясно, что это не простое оружие. Таувиэль протянула руку и взяла один из клинков. Медленно она извлекла его из ножен. Лезвие вспыхнуло холодным светом — не ярким, но чистым, словно в нём всё ещё жила память о кузне, где оно было выковано. В это время Торин поднял другой меч. Он повертел его в руках, затем нахмурился. — Эти мечи ковали не тролли.  Он передал один из них Гэндальфу. Маг внимательно осмотрел лезвие, проводя по нему пальцами, словно пытаясь прочесть его историю. — И не лучшие кузнечные мастера из числа людей., — добавил Гэндальф. Таувиэль слегка склонила голову, глядя на меч в своей руке. — Они были выкованы в Гандалине высшими эльфами, — произнесла она тихо. — В те времена, когда мастера эльфов создавали оружие, способное противостоять тьме. Она вложила меч обратно в ножны и, не сказав больше ни слова, направилась к выходу. 

***

Снаружи её встретил прохладный воздух. Но вместе с ним пришло и ощущение тревоги. Она остановилась. Ветер, до этого ровный, теперь словно изменил направление. Листва в кустах шевелилась чуть сильнее, чем следовало бы, а в тишине появилось едва уловимое напряжение — как перед грозой. Таувиэль огляделась. Но густые заросли, окружавшие поляну, скрывали всё, что могло двигаться за их пределами. Один за другим гномы начали выходить из пещеры, переговариваясь и обсуждая найденное оружие. И вдруг Торин резко выпрямился. — Кто-то приближается! — крикнул он, всматриваясь в чащу. В следующее мгновение из-за деревьев вырвалось странное зрелище. Повозка. Лёгкая, шаткая, вся покрытая ветками и листьями. И влекли её не лошади — а кролики. Крупные, быстрые, с диким блеском в глазах. На повозке стоял человек — растрёпанный, в изорванной одежде, с волосами, спутанными ветром и листвой. Реакция Таувиэль была мгновенной. Её рука уже натягивала тетиву. Стрела замерла у самого лица незнакомца. — Таувиэль, стой! — раздался голос Гэндальфа. — Это Радогаст Бурый! Она не опустила лук сразу. Лишь спустя короткое мгновение тетива ослабла, и стрела медленно опустилась. Гэндальф подошёл к прибывшему и отвёл его в сторону. Торин наблюдал за этим с прищуром. — Быстрая у тебя рука, человек, — произнёс он. — Слишком быстрая. Таувиэль не повернула головы. — В час опасности промедление стоит жизни, — ответила она спокойно. Но слух её уже был обращён к разговору магов. Радогаст говорил быстро, сбивчиво, словно боялся, что времени у него мало. — Зелёный лес болен, Гэндальф… — голос его дрожал. — Тьма поселилась в нём. Ничто больше не растёт. В воздухе пахнет гнилью, но хуже всего — паутины. Гэндальф нахмурился. — Паутина? О чём это ты? — Пауки, Гэндальф, — прошептал Радогаст. — Гигантские пауки из Дол Гулдура. Они плетут сети меж деревьев… и лес умирает. Гэндальф медленно покачал головой. — Но древняя крепость давно заброшена. Радогаст поднял на него взгляд — тревожный, почти безумный. — Нет, Гэндальф… уже нет. Темная сила обитает там. Тот, кто может призывать души умерших. Я видел его, Гэндальф…, — голос Радогаста стал тише, но в нём звучала такая тревога, что даже ветер будто на миг стих, прислушиваясь. — Некромант вернулся. С этими словами он бережно развернул ткань, скрывавшую некий предмет, и в его руках блеснул клинок — тусклый, но зловещий, словно в его металле жила чуждая жизнь. Гэндальф взглянул на него — и лицо его изменилось. Как будто невидимое облако прошло по ясному небу: взгляд потемнел, черты заострились, и на мгновение он показался старше, чем был прежде, словно воспоминание о давно забытой угрозе вновь коснулось его. Он хотел было что-то сказать. Но не успел. Тишину разорвал вой. Долгий, протяжный, наполненный дикой яростью и голодом. Бильбо вздрогнул и невольно прижался к ближайшему валуну. — Это что… волки? — спросил он, и голос его дрогнул. — Волки? Нет, это не волки, — Бофур покачал головой, уже хватаясь за топор. Он не успел договорить. Из-за спины, словно тень, метнулась тварь, но прежде чем она достигла его, воздух рассёк тонкий свист. Стрела вонзилась в горло варга. Тот рухнул, не издав ни звука. Гномы резко обернулись. Таувиэль уже натягивала вторую стрелу. Её движение было быстрым и точным, лишённым суеты. Вторая тварь выскочила из кустов — и в тот же миг рухнула, поражённая выстрелом. На мгновение всё замерло. Лишь тяжёлое дыхание да едва слышный шелест листвы напоминали о том, что опасность ещё не миновала. Торин подошёл к поверженному зверю и пнул его сапогом. — Варги-лазутчики, — мрачно произнёс Торин, пнув ногой мёртвую тушу. — Значит отряд орков где-то поблизости. Гэндальф резко обернулся к нему. — Кому ты рассказал об этом походе? — голос его стал жёстким. — Кто, кроме твоего клана, знает о нём? Торин вскинул голову. — Никому, клянусь. Во имя Дурина, что здесь происходит?  — За вами охотятся, — коротко ответил маг. Двалин подошёл ближе. — Тогда нам нужно убираться отсюда. В этот момент из леса выбежал Ори, запыхавшийся, с расширенными глазами. — Не получится, мы остались без пони, они сбежали. Радогаст вскочил на свою повозку. — Я уведу их от вас! — крикнул он. — Это Гундобадские варги, они догонят тебя! — крикнул ему вслед Гэндальф.  Радогаст лишь усмехнулся — странно и почти по-детски. — А это Росгобельские кролики, посмотрим, кто кого! И, прежде чем кто-либо успел его остановить, он умчался, оставляя за собой лишь вихрь листьев.

***

Гномы начали торопливо собираться. В воздухе уже витало напряжение — неуловимое, но ясное каждому, кто хоть раз сталкивался с опасностью. Таувиэль приблизилась к Гэндальфу. Она наклонилась к нему и быстро заговорила на языке, который Бильбо никогда не слышал — мягком, текучем, но в то же время резком, словно клинок, скрытый в шелке. Слова звучали быстро, но в них чувствовалась ясность и уверенность. Гэндальф слушал, не перебивая. Затем коротко кивнул. — Идём, — сказал он громко. — Держитесь вместе, поторопитесь. Он резко развернулся и двинулся вперёд. Гномы поспешили следом. — Куда ты нас ведёшь? — крикнул Торин, догоняя его, в голосе его звучало раздражение. Но Гэндальф не ответил, лишь ускорил шаг. Они бежали сквозь долину, где земля была изломана и покрыта бесчисленными валунами — одни громоздились, словно обрушенные башни древнего мира, другие лежали низко, обросшие мхом и лишайником, будто забытые временем. Меж ними пролегали узкие проходы, где ветер завывал приглушённо, словно не решаясь нарушить покой этого дикого места. Гномы двигались быстро, но не без труда: тяжёлые сапоги скользили по камню, дыхание сбивалось, и лишь упрямство да страх гнали их вперёд. Они перебегали от укрытия к укрытию, прячась за валунами, стараясь не выдавать себя лишним звуком. Но тишина уже была нарушена. Один из варгов, идущих по следу, внезапно остановился. Его голова резко поднялась, ноздри раздулись, втягивая воздух. Затем, с глухим рычанием, он вскарабкался на ближайший камень. Торин заметил это почти в тот же миг. Он не закричал — лишь коротко кивнул. Кили понял. Лук в его руках уже был натянут. Стрела сорвалась с тетивы и с тихим свистом рассекла воздух. Она вошла варгу в шею, глубоко, до самого оперения. Тварь захрипела. Но Кили не остановился. Вторая стрела ударила орка-наездника в плечо. Тот вскрикнул, дернулся, пытаясь удержаться в седле, и этот крик эхом разнёсся по долине. Ошибка. Таувиэль возникла рядом, словно её привёл сам этот звук. Кинжал блеснул в её руке. Два быстрых движения — точных, без лишнего усилия. И крики оборвались, будто их и не было. Она выпрямилась, тяжело дыша, и повернулась к Кили. — В следующий раз, — сказала она, и в голосе её звучала сдержанная, холодная злость, — целься в голову. Тогда у них не появится ни времени, ни мысли звать остальных. Она оглянулась. И добавила тише, но гораздо мрачнее: — Нас уже заметили. Словно откликаясь на её слова, где-то вдали раздался вой. Ему ответил другой. И ещё. Гэндальф резко обернулся. — Уходим! — его голос прозвучал, как удар посоха о камень. — Живо! Все за мной! Он бросился вперёд, не оглядываясь. Гномы последовали за ним. Таувиэль осталась позади. Она стала последней в строю — тенью, прикрывающей отход. Её лук работал без остановки: стрела за стрелой уходили в цель, находя варгов и их наездников ещё до того, как те успевали приблизиться. Но врагов становилось больше. Они появлялись из-за камней, вырывались из зарослей, их рычание и крики сливались в единый, нарастающий гул. Впереди показалась скала. Её основание было изрезано трещинами, и одна из них открывалась в тёмный провал — узкий, почти незаметный, если не знать, где искать. Гэндальф остановился лишь на мгновение. Он быстро спустился внутрь, скрывшись в тени, чтобы убедиться, что путь проходим. Но для остальных это мгновение растянулось. — Где Гэндальф? — крикнул Торин, оглядываясь. В его голосе уже звучало раздражение, граничащее с гневом. Двалин мрачно сжал топор. — Он нас бросил, — сказал он, и слова его упали тяжело, как камень. Но в ту же секунду из темноты донёсся голос: — Сюда, безумцы! Гэндальф вновь появился у входа, его силуэт был едва различим в полумраке. — Быстрее! Пока не поздно! Гномы не колебались. Один за другим они кинулись к нему и, не замедляя шага, спрыгнули в пещеру. — Кили! — крикнул Торин. — Быстрее! Но Кили всё ещё был снаружи. Он задержался. Он помогал Таувиэль. Их движения были почти согласованы — стрелы летели, перекрывая друг друга, не давая врагу приблизиться. Наконец он отступил. Развернулся. И бросился к пещере. Он прыгнул вниз, перекатившись по камню. Торин на мгновение задержался, чтобы убедиться, что он в безопасности. И этого мгновения хватило. Сзади раздалось рычание. Варг прыгнул, но стрела опередила его. Тварь рухнула у самых ног гнома. Торин резко обернулся. Таувиэль стояла позади, опуская лук. Их взгляды встретились. В её глазах ещё горела холодная сосредоточенность боя. В его — вспыхнула тень гнева… или чего-то иного, более сложного, но столь же резкого. Он ничего не сказал. Лишь отвернулся и прыгнул в пещеру. — Где Таувиэль? — Гэндальф, стоявший внутри, схватил его за плечо. Но Торин не успел ответить. Сверху раздался короткий шум — и в следующий миг она уже была рядом с ними, приземлившись легко, почти бесшумно. На мгновение наступила тишина. Глухая, напряжённая. И вдруг её разрезал звук рога. Он был чистым и протяжным, но в нём звучала сила — древняя, ясная, неумолимая. Сверху, в проём пещеры, упало тело орка. Оно с глухим ударом рухнуло на камень. Торин наклонился, вытащил стрелу из его груди и сжал её в руке. — Эльфы… — произнёс он тихо, и в голосе его звучала холодная, почти непреклонная неприязнь. Он поднял взгляд на Гэндальфа. Тот ничего не ответил. Двалин огляделся. Туннель впереди уходил вглубь скалы, теряясь во мраке. — Я не вижу, куда ведёт этот ход! — крикнул он. — Мы идём или как? — отозвался Глоин, тяжело переводя дыхание. — Идём, конечно! — добавил Бофур, уже двигаясь вперёд. — Лучше тьма под землёй, чем зубы за спиной! Один за другим гномы двинулись в туннель. Их шаги гулко отдавались в камне. Гэндальф задержался лишь на мгновение у входа, прислушиваясь к звукам снаружи — крикам, рёву, далёкому звону стали. Затем он тихо произнёс: — Это мудрое решение. И последовал за остальными. Таувиэль осталась последней. Она медленно обернулась. Свет снаружи уже тускнел, заслоняемый движением теней. На мгновение она замерла, прислушиваясь. Затем выпрямилась. И, не оглядываясь больше, шагнула в темноту, где уже исчезли остальные.