Глава вторая, Ривенделл

Отряд двигался по узкому проходу, где сама земля казалась сжатой между каменными стенами, поднимающимися по обе стороны почти отвесно. Скалы здесь были стары, изъедены временем и ветром, и на их поверхности виднелись следы древних трещин, словно память о давно прошедших бурях и битвах. Свет проникал сюда с трудом, тонкими полосами, скользя по камню и исчезая в глубине расщелин. Шаги путников глухо отдавались эхом. И это эхо, странное и гулкое, возвращалось к ним с запозданием, будто сама гора прислушивалась — и не спешила отпускать услышанное. Гэндальф, Бильбо и Таувиэль шли последними. Хоббит то и дело оглядывался, словно опасаясь, что за ними всё ещё следят тени из долины. — Гэндальф… — наконец произнёс он, стараясь говорить тихо, но голос его всё равно звучал неуверенно. — Где это мы? Маг не ответил сразу. Он остановился на мгновение, положив руку на холодную поверхность скалы, словно прислушиваясь не ушами, а чем-то более глубоким. — Ты чувствуешь? — спросил он наконец. Бильбо замер. Он вдохнул. Воздух здесь был иным — прохладным, прозрачным, и в нём было что-то… неосязаемое, но ясное. — Да… — неуверенно ответил он. — Это похоже на магию? Гэндальф слегка улыбнулся. — Ты совершенно прав, мой друг. И не просто магию — но силу древнюю и могущественную, столь же старую, как сами эти скалы. Таувиэль не произнесла ни слова. Но её взгляд стал внимательнее. Она чувствовала это иначе — не как нечто чуждое, а как часть чего-то давно знакомого, словно далёкое эхо родных земель. Впереди раздался голос: — Там впереди свет! Отряд ускорил шаг. И вскоре узкий проход внезапно закончился. Перед ними открылась широкая площадка, словно вырезанная в скале рукой великого мастера. А за её краем — долина. Ривенделл. Он раскинулся в глубине, между скалами, скрытый от случайного взгляда, как драгоценный камень, спрятанный в складках мира. Водопады ниспадали с утёсов тонкими серебряными нитями, разбиваясь внизу о камни и превращаясь в реку, над которой клубился лёгкий, почти прозрачный туман. Последние лучи заходящего солнца касались террас, мостов и белых стен. И всё вокруг было наполнено мягким, неземным светом — не ярким, но глубоким, словно сам вечер благословлял это место. Некоторое время никто не говорил. Даже гномы, обычно не склонные к молчаливому созерцанию, замерли. Но тишину нарушил Торин. Он подошёл к Гэндальфу, и в его шаге уже чувствовалось напряжение. — Это и был твой план? — произнёс он, и голос его был холоден. — Искать спасения у наших врагов! Гэндальф не отвёл взгляда. — У тебя нет здесь врагов, Торин Дубощит, — ответил он спокойно. — Злые помыслы в этой долине есть лишь у тебя одного. Слова эти повисли в воздухе. Торин сжал челюсти. — Ты думаешь, эльфы благословят нас в нашем деле? — продолжил он. — Они попытаются остановить нас! — Разумеется, — ответил Гэндальф. — Но у нас есть вопросы, на которые нужны ответы. И если мы хотим добиться успеха, нам придется проявить такт… и уважение, и немалую долю очарования. Он чуть склонил голову. — Именно поэтому говорить буду я.

***

Они начали спуск. Дорога извивалась между скалами, постепенно уводя их вниз, к долине. Теперь впереди шли Гэндальф и Бильбо, а Таувиэль вновь замыкала шествие, её шаг был лёгок и почти бесшумен. С каждым шагом мир вокруг менялся. Суровые камни уступали место зелени. Появлялись деревья — стройные, с серебристой корой и листвой, тихо шелестящей на ветру. Воздух становился мягче, наполняясь ароматом воды и трав. Каждый звук здесь был частью чего-то большего. Шёпот листвы. Плеск воды. Далёкое пение, едва уловимое. Словно сама долина жила своей тихой песней.

***

Отряд пересёк мост, перекинутый через стремительную реку, воды которой с шумом разбивались о камни далеко внизу. Сам мост был лёгок на вид, будто соткан из света и камня, но под ногами ощущался надёжным, как древнее знание. С обеих сторон его украшали тонкие резные узоры, в которых угадывались листья, ветви и звёзды — искусство, не подвластное времени. За мостом поднимались ворота Ривенделла. Свет вечернего неба скользил по их поверхности, словно сам склонялся перед этим местом. Отряд вошёл внутрь. Им навстречу по узкой каменной лестнице спускался эльф. Он был высок и строен, его движения — плавны и лёгки, словно он не ступал по камню, а скользил над ним. Лицо его было светлым, с тонкими, чёткими чертами, а в глазах — спокойствие и ясность, свойственные тем, кто видел многие века и не спешил судить. Его одежда была простой, но изящной: мягкие ткани цвета лесной тени и серебра, переливающиеся в лучах заходящего солнца. Он остановился перед Гэндальфом и слегка склонил голову. — Митрандир. Гэндальф ответил тем же жестом. — А, Линдир, — сказал он с лёгкой теплотой. — Я должен поговорить с Элрондом. Линдир на мгновение опустил взгляд. — Владыки Элронда здесь нет. Гэндальф нахмурился. — Где же он? Но прежде чем эльф успел ответить, воздух прорезал звук рога. Он был чист и глубок, разносился далеко и ясно, и в нём звучала не тревога, но предупреждение. Тот самый звук. Бильбо невольно вздрогнул. Гномы мгновенно напряглись. Все обернулись. На мосту показался конный отряд. Эльфы двигались стремительно, как ветер, и их кони — светлые, сильные — почти не касались копытами камня. Их доспехи были лёгкими, но прочными, украшенными тонкой чеканкой, в которой отражался свет заката. На плечах развевались плащи цвета ночного неба, а в руках они держали копья и луки. Они пересекли мост за считанные мгновения и, не замедляя хода, въехали во двор. Гномы тут же схватились за оружие. В воздухе повисло напряжение. Но один из всадников уже спрыгнул с коня. Он был выше остальных. В его облике не было ни спешки, ни резкости — лишь спокойная уверенность. Его тёмные волосы были перехвачены серебряной лентой, а в серых глазах светилась мудрость, глубокая и древняя, как сама память мира. — Гэндальф! — произнёс он. — Лорд Элронд, — ответил маг. Они приблизились друг к другу и обнялись, как старые друзья, разделившие немало путей и испытаний. — Добро пожаловать в Ривенделл, — сказал Элронд. — Странно, что орки подошли так близко к нашей границе. Что-то — или кто-то — привёл их сюда. Гэндальф слегка вздохнул. — Ааа, скорее всего они искали нас, — ответил Гэндальф. Элронд кивнул. Затем его взгляд медленно прошёлся по отряду… и остановился на Торине. — Приветствую тебя, Торин, сын Траина. Торин стоял прямо, не склоняя головы. — Полагаю, мы не знакомы, — ответил он, и голос его был холоден, словно сталь. Элронд не изменился в лице. — У тебя манеры твоего деда, — произнёс он спокойно. — Я знал Трора, когда он царствовал под Горой. Торин чуть прищурился. — Надо же. Он не упоминал тебя. На мгновение между ними повисла тишина — тонкая, как натянутая струна. Элронд медленно перевёл взгляд, затем громко произнёс что-то на синдарине. Его голос звучал мягко, но в нём чувствовалась скрытая сила, как в течении глубокой реки. Глоин выступил вперёд, нахмурившись. — Что это он там говорит? — спросил он подозрительно. — Он что, оскорбляет нас? Гномы загудели, переглядываясь. Гэндальф устало провёл рукой по лицу. — Нет, мистер Глоин. Он предлагает вам отужинать. Шум на мгновение стих. Гномы переглянулись. Собрались в тесный круг, перешёптываясь. Наконец Горин вышел вперёд, расправив плечи. — Ну раз так, тогда ведите! Элронд сделал жест рукой, приглашая их пройти. Один за другим гномы, Бильбо и Гэндальф направились внутрь, вглубь Ривенделла, где уже зажигались огни и слышалась тихая музыка. Когда очередь дошла до Таувиэль, она остановилась. Медленно сняла капюшон и склонилась в глубоком, почтительном поклоне. На мгновение всё вокруг будто затихло. Элронд посмотрел на неё. В его взгляде не было удивления. Лишь узнавание. Он едва заметно кивнул. Но этот жест был не просто приветствием. Он был обращён не к страннице, пришедшей с дороги, а к той, чью судьбу он знал уже давно и за которой наблюдал — издалека, молча, с тем тихим вниманием, что доступно лишь тем, кто видел больше, чем говорят слова.

***

В тот вечер, когда солнце клонилось к закату и последние его лучи, подобно золотым нитям, скользили по белым террасам и резным сводам Ривенделла, весь отряд был приглашён на пир. В залах уже зажигались огни, звучали тихие голоса и лёгкая музыка, подобная журчанию далёкого ручья. Но Таувиэль не последовала за остальными. Её влекло иное. Она медленно спустилась по узкой тропе, уходящей в сторону водопадов, и остановилась там, где открывался вид на всю долину. Там, среди камней и трав, ещё хранивших дневное тепло, она замерла, всматриваясь в запад. Закат разгорался. Огненные оттенки — алые, золотые, медные — разливались по небу, отражаясь в струях воды, что ниспадали с утёсов. Водопады казались живыми: они ловили свет, дробили его, превращая в тысячи искр, и уносили вниз, в тень, где уже сгущалась вечерняя прохлада. Таувиэль стояла неподвижно. В такие мгновения время будто ослабляло свой бег. Мир становился цельным — без трещин, без тревог, без памяти о тьме. И даже те дороги, что вели через боль и утрату, казались далёкими и неясными, словно воспоминания о чужих снах. Она не знала, когда ещё ей доведётся увидеть подобное и потому смотрела долго. Пока последний луч не угас. Пока огонь заката не растворился в серебре водопадов. И пока тишина не стала глубже. Когда солнце скрылось окончательно, и над долиной поднялся месяц — ясный и холодный, — Ривенделл изменился. Тьма опустилась мягко, не как враг, но как покрывало, укрывающее землю. И всё же она не могла поглотить этот край. Свет луны ложился на крыши, мосты и тропы, струился по воде, отражался в белом камне, и даже в тени оставалось нечто живое, несломленное. Таувиэль вернулась к дворцу. Она шла не спеша, позволяя ночи окружить себя. Её шаги почти не звучали на каменных плитах. Галереи были тихи; лишь издалека доносились отголоски пира — смех, музыка, звон посуды — но здесь, среди колонн и резных арок, царило иное настроение: покой, глубокий и задумчивый. Она шла долго, пока не оказалась у беседки. Та стояла на краю террасы, словно вынесенная вперёд, навстречу небу. Её столбы были украшены тончайшей резьбой — листья, ветви, звёзды, переплетённые так искусно, что казались живыми. Сквозь них открывался вид на долину, теперь погружённую в серебристую дымку. Таувиэль подошла ближе и подняла взгляд. Звёзды уже зажглись. Их свет был чист и ясен, как память древних времён. — Сегодня звёзды особенно прекрасны, — раздался голос позади неё. — И я не ошибусь, если скажу, что вы цените их красоту выше многих иных красот мира… Не так ли, Таувиэль, дочь Таувендила? Она обернулась и, узнав говорившего, тотчас сняла капюшон. — Владыка Элронд, — тихо произнесла она, склоняясь в глубоком поклоне. — Простите, что ранее не приветствовала вас должным образом. Элронд стоял неподвижно, и в мягком свете луны его облик казался почти нереальным — словно он был частью самой этой ночи. — В Ривенделле не судят поспешно, — ответил он спокойно. — Ни усталость, ни дорога не могут затмить истинной сущности того, кто приходит с чистым сердцем. Он сделал шаг вперёд и встал рядом с ней, глядя на долину. — И всё же… — продолжил он спустя мгновение. — Мне любопытно: что привело дочь главнокомандующего лесных эльфов в столь необычное общество? Гномы, полурослик… и странствующий маг — не самая привычная компания для эльфа. Таувиэль на мгновение опустила взгляд. — Гэндальф попросил меня о помощи, — сказала она. — И я не могла отказать. Когда я покинула земли владыки Трандуила… именно он помог мне найти путь. Без него я, быть может, не добралась бы так далеко. Элронд внимательно посмотрел на неё. — Ты покинула Лесное королевство по собственной воле? Ты еще слишком юна, чтобы странствовать в одиночку! Она медлила с ответом. Ветер слегка тронул её волосы. — Я не могла остаться, — наконец произнесла она. — Мне было… тесно там. Не от стен — но от того, что было предрешено. Она сделала паузу, словно подбирая слова, которые не ранили бы слишком сильно. — Мой отец… желал для меня иной судьбы. Он говорил о браке, о союзе, который будет выгоден и правильный. Всё было решено… кроме одного — моего согласия. Насколько Вам известно, мой отец и владыка Трандуил были близкими друзьями, поэтому после смерти моих родителей он заботился обо мне. Пять лет назад, он сказал, что нашел мне достойную партию, и что мы поженимся, когда мне исполнится триста лет, но не сказал, кого он выбрал.  Элронд не перебивал. — Мне не сказали даже, с кем, — продолжила она тише. — Лишь то, что это будет достойный выбор. И что я пойму… со временем. Она едва заметно покачала головой. — Но я не хотела ждать этого времени. Не хотела принимать судьбу, которую не выбирала. Если бы я осталась… я бы не смогла пойти против воли тех, кому обязана жизнью. Поэтому… я ушла. Наступила тишина. Элронд долго смотрел вдаль. — Ты поступила поспешно, — сказал он наконец. — И, возможно, неразумно. Но голос его не был суров. — Ты еще неопытное дитя, Таувиэль. Мир шире, чем кажется, и опаснее, чем ты успела узнать. Странствия не всегда учат тому, чему мы хотим научиться. Он перевёл взгляд на неё. — И всё же… — добавил он мягче. — Бывают пути, на которые нас ведёт не разум. И не долг. Но нечто более глубокое. На мгновение в его глазах мелькнула тень — воспоминание, далёкое и тяжёлое. — Я не стану судить тебя, Элениэль. Он чуть склонил голову. — Отдыхай. Дорога впереди будет долгой. И, не сказав больше ни слова, он ушёл, растворившись в тени галерей.

***

Таувиэль осталась одна. Ветер тихо коснулся её волос, перебирая их, словно струны. Она не двигалась. Лишь смотрела вперёд. В долину, где туман стелился между деревьями, и туда, где звёзды отражались в тёмной воде. На краткое мгновение в её глазах мелькнула тень. Печаль. Лёгкая, почти неуловимая — как отблеск луны на воде, который исчезает, стоит лишь взглянуть прямо. Воспоминания пришли тихо. Не как буря — но как туман. Родной лес возник перед ней: высокий, тёмный, наполненный шёпотом листьев и голосами, которые она знала с детства. Свет, падающий сквозь кроны. Шаги по мягкой земле. Смех… давно ушедший. Она не звала эти образы. Но и не прогоняла. Где-то глубоко внутри жила тоска. Старая. Терпеливая. Как корни деревьев, что уходят в землю глубже, чем можно увидеть. Она не давала ей имени. Не позволяла приблизиться. Лишь обходила стороной — осторожно, как путник обходит тропу, ведущую в тёмную чащу. Она вспоминала родителей, ушедших, когда её жизнь только начинала раскрываться, словно едва распустившийся бутон. Их лица уже начинали стираться, как старые рисунки, оставляя лишь ощущение — тепло, свет, голос. Вспоминала голоса лесных эльфов, их заботу, их тепло - всё то, что когда-то окружало её мягким светом любви. И с этой памятью приходило иное чувство. Пустота. Тихая. Холодная. Как вода в тени камней. Таувиэль закрыла глаза на мгновение. Глубоко вдохнула ночной воздух. И когда вновь открыла их — лицо её было спокойно. Слишком спокойно. Будто ничего не произошло. Будто ветер был всего лишь ветром. А сердце — лишь частью тишины.

***

В Ривенделле дни текли иначе. Они текли, подобно тихим водам Бруинен — прозрачные, глубокие и почти неощутимые в своём движении. Здесь не было той суеты, что сопровождает странствия, ни тяжёлого дыхания дорог. Время словно растворялось в песнях, в свете, в шелесте листвы и звоне водопадов, падающих с высоты утёсов. Отряд задержался там на несколько дней. И, надо признать, пребывание гномов не осталось незамеченным. Их громкие голоса, тяжёлые шаги и прямолинейные манеры резко контрастировали с мягкой гармонией этого места. Они спорили, шумели, с недоверием оглядывались по сторонам и с явным подозрением принимали каждое угощение, поданное им с искренним радушием. Эльфы же отвечали на это неизменным спокойствием — хотя в их взглядах порой мелькала тень недоумения, а в улыбках — едва заметная насмешка. И всё же терпение их было велико. Таувиэль почти не появлялась среди гномов. Словно сама долина — с её светом, воздухом и памятью — незаметно оттягивала её от шумного и тяжёлого присутствия спутников. С первых дней в Ривенделле эльфы обратили на неё особое внимание. Не только потому, что она была из их рода, но потому, что в ней чувствовалось нечто редкое — сочетание юности и уже начавшейся глубины, света и скрытой тени, красоты, которая не требовала доказательств. Она была молода. Слишком молода по меркам своего народа. И потому — особенно дорога. Её принимали не как гостью. Но почти как утраченную и вновь обретённую. Среди эльфов Ривенделла она вскоре стала тем, кого оберегают без слов — младшей, о которой заботятся не по долгу, но по сердцу. И многие, глядя на неё, невольно отмечали: в её облике было нечто, что заставляло задерживать взгляд дольше, чем это принято даже среди бессмертных. Её красота не была вызывающей. Она раскрывалась постепенно. В мягком повороте головы, в спокойствии взгляда, в том, как свет ложился на её волосы, словно находя там своё отражение. И потому нередко можно было услышать, как в садах или галереях эльфы вполголоса складывают строки — новые, едва рождённые песни, в которых звучало её имя.

***

Иногда её можно было увидеть рядом с Гэндальфом. Они шли по тропам, уходящим вдоль склонов, и их разговоры терялись в шуме ветра и воды. Маг говорил мало, но внимательно, и в этих беседах было больше смысла, чем в долгих речах. Иногда — с Бильбо. И именно с ним она сблизилась быстрее всего. Хоббит, поначалу робкий и настороженный, вскоре обнаружил, что в этой высокой и, казалось бы, далёкой от его мира эльфийке есть нечто удивительно близкое. Они часто сидели вместе в тени деревьев или в прохладных залах, где хранились книги. — Вы правда читали это? — с искренним изумлением спрашивал Бильбо, держа в руках старинный том. Таувиэль чуть улыбалась. — И не раз. Но в каждом чтении слышится что-то новое. Они говорили о книгах, о песнях, о старых историях — и обнаружили, что их знания, хоть и рождённые в разных мирах, часто пересекались. И в этом пересечении возникало нечто вроде тихой дружбы. Но большую часть времени Таувиэль проводила там, где её не могли найти ни Бильбо, ни даже Гэндальф. Она искала не только покоя. И это заметил Элронд. По её просьбе ей было позволено сопровождать стражей Ривенделла. Решение это не было принято сразу. Сыновья Элронда — Элладан и Элрохир — встретили эту идею без особого восторга. Они были высоки и статны, похожи друг на друга, как отражения в воде, но различались в выражении: в одном было больше сдержанности, в другом — живости. Их глаза были ясны и внимательны, а в движениях чувствовалась выучка, доведённая до совершенства. — Ты ещё слишком мало знаешь о тех, кто бродит за пределами долины, — заметил Элладан. — И слишком мало боишься, — добавил Элрохир, с лёгкой усмешкой. Таувиэль встретила их взгляды спокойно. — Тогда позвольте мне научиться. Они переглянулись. И, хоть и не сразу, уступили. Сначала они брали её с собой неохотно. Но она оказалась настойчива и внимательна. Она двигалась тихо, почти бесшумно, её взгляд был острым, а рука — уверенной. Она слушала, наблюдала, запоминала. И не задавала лишних вопросов там, где нужно было молчать. Со временем их недоверие смягчилось. Но даже тогда они чаще уводили её не к границам, а по иным тропам. — Не всякое знание приходит через бой, — говорил Элладан. — И не всякая сила — в оружии, — добавлял Элрохир. Они водили её по Ривенделлу. Показывали скрытые сады, где цвели растения, не встречающиеся нигде более. Вели в залы, где хранились древние свитки и книги, чьи страницы помнили эпохи, давно ушедшие. Особенно часто — в библиотеку. Там время исчезало окончательно. Часы проходили, как мгновения. Они читали, обсуждали, спорили — тихо, без спешки. И Таувиэль впитывала всё, что могла.

***

Дни сменяли друг друга. Лёгкие, светлые, почти неуловимые. Эльфы Ривенделла приняли её. Не сразу — но искренне. Для них она была юной. Слишком юной. И в этом было нечто трогательное. Они смотрели на неё, как на младшую сестру, появившуюся внезапно и неожиданно. Они дивились её красоте — не той, что бросается в глаза, но той, что раскрывается постепенно: в движении, во взгляде, в тишине между словами. О ней начали складывать песни. Лёгкие, как ветер. И стихи — тихие, как вечерний свет. Эльфийки особенно привязались к ней. Они уводили её в светлые комнаты, где смех звучал мягко, как звон колокольчиков. Наряжали её в платья — лёгкие, струящиеся, словно сотканные из утреннего тумана. Заплетали её волосы, вплетая в них тонкие серебряные нити и жемчуг, который ловил свет и мерцал, как капли росы. — Так ты похожа на госпожу Арвен, — говорили они. И смеялись. Но в их словах не было пустоты. Таувиэль была необычайно высокой и стройной. Длинные волосы, белые как зимний снег, струились по спине и плечам, переливаясь серебристым сиянием на утреннем или вечернем свете. Они мягко покачивались на ветру, отражая оттенки небесного света, и казалось, что каждый их локон хранит в себе эхо старинной магии. Её глаза были особенно удивительны: голубые с лёгким синим оттенком, прозрачные и глубокие, как горные озёра в рассветном свете. В них читалась и детская непосредственность, и мудрость, пришедшая с возрастом эльфа, и чутьё, которое позволяло ей видеть больше, чем видят обычные смертные. Черты лица были тонкими и правильными: плавные линии подбородка, высокие скулы, нежные губы, которые умели улыбаться тихо, почти незаметно, но оставлять в сердце наблюдателя впечатление чистоты и гармонии. Каждое её движение было плавным, каждое жест — наполнено грацией. Эльфы искренне восхищались ею. И берегли. Порой — даже слишком. Они не любили отпускать её к границам. — Там тень ближе, чем кажется, — говорили они. — И не всякая стрела возвращается. Чаще они звали её петь и танцевать. И в эти часы Ривенделл становился ещё светлее. И всё же, несмотря на этот свет, на заботу и на тихую радость этих дней, в ней оставалась иная нота. Её не было видно сразу. Но она звучала. Как далёкий аккорд в песне. Она не любила оставаться в стенах слишком долго. Даже здесь. Даже в Ривенделле. Иногда её взгляд уходил дальше — за пределы долины, за линии гор, туда, где начинались дороги. И тогда становилось ясно: Она не принадлежала этому покою. Не полностью. И, как бы ни были светлы эти дни, они были лишь остановкой. Перед тем, как путь продолжится.

***

Прошло ещё несколько дней, и утро в Ривенделле вновь пришло тихо и незаметно. Сначала лишь свет — бледный, почти прозрачный — коснулся вершин утёсов, затем медленно спустился ниже, наполняя долину мягким серебристым сиянием. Туман ещё лежал в низинах, стелясь между деревьями, и казалось, будто сама земля ещё не пробудилась, храня в себе остатки ночных грёз. Таувиэль уже не спала. Она бродила по узким галереям и открытым террасам, где камень хранил ночную прохладу, а первые лучи света лишь начинали касаться резных узоров. Её шаги были тихи, почти неслышны, и казалось, будто она сама была частью этого утреннего покоя. Она не спешила. Словно знала — или чувствовала — что это утро особенное. Последнее здесь. И потому в её взгляде было больше внимания, чем обычно — к каждому изгибу колонны, к каждому листу, к каждому отблеску света на воде. Она остановилась у края одной из террас. Внизу струился Бруинен. И над ним уже поднимался утренний свет. Но покой был недолгим. Послышались быстрые шаги. Таувиэль обернулась. К ней, запыхавшись, подбежал Бильбо. Его плащ был наспех накинут, волосы растрёпаны, а в глазах читалась одновременно и спешка, и растерянность. — Таувиэль! — выдохнул он. — Торин сказал, что мы выдвигаемся. Прямо сейчас! Гномы уже собирают вещи… и, кажется, собираются уходить без всяких прощаний. Она обернулась к нему. В её взгляде не было тревоги. Лишь спокойствие — и лёгкая, почти незаметная тень чего-то иного. — Не волнуйся, — мягко сказала она. — Иди с ними, Бильбо. Ты не должен отставать. Он замялся. — А вы?.. — Мы с Гэндальфом вас нагоним. Бильбо кивнул, хоть и не без колебания. — Хорошо… — пробормотал он. — Только не задерживайтесь. И, бросив на неё последний взгляд, поспешил прочь. Его шаги быстро растворились в звуках пробуждающегося Ривенделла.

***

Когда солнце уже поднялось выше, и утренний свет стал яснее и теплее, Гэндальф нашёл её в одном из тихих дворов, скрытых среди колонн и зелени. Она была готова к дороге. На ней была новая одежда — лёгкая, но прочная, сшитая руками эльфиек Ривенделла. Ткань мягко ложилась по её фигуре, не стесняя движений, и в ней сочетались простота и изящество, свойственные работе эльфов. Поверх всего она накинула серый плащ. Капюшон был опущен, но тень от него всё равно скрывала часть её лица. Гэндальф остановился рядом. — Гномы ушли около часа назад, — сказала Таувиэль, не оборачиваясь. — Что ж, — ответил он. — Тогда нам не стоит терять времени. Но прежде чем они сделали шаг, за их спинами раздался голос — спокойный и глубокий.  — Уже уходите? Они обернулись. Элронд стоял в тени колонны, и утренний свет ложился на его плечи, словно подчёркивая его присутствие, но не затмевая его. Таувиэль тотчас склонилась в почтительном поклоне. — Владыка Элронд. Он подошёл ближе. — Я не стану вас задерживать, — сказал он. — Путь ваш лежит далеко, и время не склонно ждать даже в Ривенделле. Его взгляд остановился на Таувиэль. — Элладан и Элрохир говорили о тебе, — продолжил он. — Они редко хвалят тех, кого едва знают. Тем более — столь единодушно. В его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая тёплая нота. — Они считают тебя достойным воином. Таувиэль опустила взгляд. — Я лишь старалась учиться. Элронд чуть кивнул. — Это и есть начало всякого мастерства. Он протянул руку. В ней был колчан. Стрелы в нём были тонкие, изящные, но в их простоте чувствовалась сила. Перья их были светлы, почти серебряны, а древки — ровны и безупречны. — Но даже самый искусный стрелок остаётся беззащитен без стрел. Возьми их. Пусть каждая из них найдёт свою цель — и не подведёт твою руку в час нужды. Таувиэль приняла дар. И вновь склонилась. — Благодарю вас, Владыка Элронд. Её голос был тих, но в нём звучала искренность.

***

Когда они направились к воротам, оказалось, что они не одни. Многие эльфы вышли проводить их. Они стояли вдоль пути — молча, но с вниманием, в котором не было ни формальности, ни равнодушия. Их взгляды следовали за Таувиэль, и в этих взглядах было больше, чем простое прощание. Была тревога и тихая печаль. Словно они отпускали не гостью — но кого-то близкого. Многие из них успели привязаться к ней за эти короткие дни — больше, чем сами ожидали. Она была для них светом. Юным. Хрупким. И потому особенно дорогим. Эльфийки, что ещё недавно смеялись с ней в светлых покоях, теперь молчали. Лишь едва заметно склоняли головы. Их руки не тянулись удержать её, но в их молчании было это желание. До самых границ долины их сопровождал небольшой отряд. Во главе шёл Элронд. Рядом с ним — Элладан и Элрохир. Дорога вилась между скалами, постепенно уводя вниз, туда, где свет Ривенделла становился мягче, а затем — начинал уступать место миру за его пределами. По пути братья не молчали. — Постарайся не искать неприятностей, — сказал Элрохир. — И если найдёшь — не встречай их одна, — добавил Элладан. Она чуть улыбнулась. — Я постараюсь. — Мы будем надеяться на это, — ответил Элладан. Но в его голосе звучало: мы знаем, что ты не всегда будешь осторожна. Когда они достигли границы владений, Элронд остановился. — Дальше вы пойдёте одни, — сказал он. Гэндальф кивнул. — Благодарю за всё, мой друг. Элронд перевёл взгляд на Таувиэль. — Помни, — сказал он тихо, — не всякая дорога, ведущая вперёд, уводит от прошлого. Иногда она возвращает нас к нему. Таувиэль кивнула.  Прощание было коротким. Без лишних слов. Эльфы не любят долгих расставаний. И потому, когда Гэндальф и Таувиэль двинулись вперёд, никто не окликнул их. Лишь стояли и смотрели, пока фигуры их не стали меньше, пока не исчезли среди света и тени. И Ривенделл остался позади. Словно сон. Светлый. Тихий. И уже немного далёкий.