Глава третья, Путешествие продолжается

К середине ночи маг и эльфийка достигли подножия Мглистых гор. Там, где прежде дорога была ещё различима среди редких трав и камней, теперь она исчезала, уступая место беспорядочному нагромождению скал, осыпей и узких троп, извивавшихся, как следы давно забытых путников. Сами горы поднимались перед ними, тёмные и величественные, их изломанные хребты терялись в ночи, словно зубцы древней короны, брошенной на край мира. Тьма лежала между этими вершинами не просто как отсутствие света, но как нечто более глубокое — древняя тень, пережившая века, помнившая времена, когда в этих местах гремели силы, ныне ушедшие в легенды. Даже звёзды, ясные и холодные над равниной, здесь казались тусклее, словно не желали заглядывать в расщелины гор. Ветер изменился. Он уже не нёс мягких запахов трав и воды, как в долинах, но был сух и резок, пронизан холодом камня. В нём чувствовался привкус глубин — тех, куда редко проникает свет, и где тишина становится тяжёлой, почти ощутимой. Иногда в его порывах слышалось нечто похожее на отголосок далёкого грохота, будто сама гора, пробуждаясь во сне, ворочалась в своей древней неподвижности. Путь вела Таувиэль. Она двигалась впереди, почти не оставляя следа. Её шаг был лёгок, но уверен; она не просто шла — она читала землю, как книгу, страницы которой были исписаны временем, ветром и бурями. Там, где для другого путника был бы лишь беспорядок камней, для неё открывались знаки: трещины, указывающие на недавние обвалы, острые края скал, ещё не сглаженные дождём, тонкие линии осыпей, предательски скользящие под ногой. Иногда она замедляла шаг, склоняясь к земле, или касалась ладонью камня, словно прислушиваясь к его памяти. — Здесь недавно был бой, — тихо сказала она, не оборачиваясь. Голос её прозвучал мягко, но в нём чувствовалась уверенность. Она коснулась расколотого камня, и пальцы её задержались на неровной поверхности, где трещина была свежей, ещё не потемневшей от времени. — Каменные великаны сходились друг с другом. Смотрите… Она поднялась и указала вперёд. — Тропы разрушены. Остался лишь один проход. Гэндальф остановился рядом с ней. Он огляделся, и в его взгляде мелькнуло узнавание — не удивление, но подтверждение того, что он и сам уже ощущал. Перед ними действительно не осталось ни одной прежней дороги. Камни были разбросаны, словно их разметала чья-то могучая рука. Там, где некогда могли идти караваны или путники, теперь зияли провалы, и лишь узкая тропа, едва различимая, вилась между обломками, как последняя нить, не оборвавшаяся в хаосе. Таувиэль шагнула вперёд, не колеблясь, и маг последовал за ней. Они двигались долго. Время здесь теряло привычное течение. Шаги глухо отзывались в камне, и звук этот возвращался к ним странным эхом, словно гора прислушивалась к их присутствию. Иногда сверху срывались мелкие камни, падая в темноту с сухим, коротким звуком. Иногда ветер, пробегая между скалами, вдруг усиливался, превращаясь в протяжный гул, похожий на далёкий голос. Спустя некоторое время Таувиэль остановилась. Она не сразу заговорила. Сначала медленно опустилась на одно колено у входа в узкую пещеру, скрытую в тени скалы. Камень вокруг был потемневшим, словно пропитанный влагой, а сама пещера открывалась чёрным зевом, в котором не отражался даже слабый свет звёзд. — Смотрите, — сказала она тихо. Её рука указала на землю у самого входа. Следы были едва различимы — для обычного глаза, быть может, вовсе незаметны. Но здесь, в пыли и мелкой каменной крошке, можно было различить смещение, слабые углубления, нарушенный порядок поверхности. — Здесь есть следы. Они ведут в эту пещеру. Она подняла взгляд. Тьма внутри казалась плотной, почти осязаемой. — Думаю, гномы зашли сюда… и не выходили. Они должны быть внутри. Гэндальф долго смотрел на вход. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах зажглась настороженность. — Тогда нам не следует медлить, — сказал он негромко. Они вошли. Пещера встретила их тишиной — не той, что бывает в лесу или в долине, наполненной скрытой жизнью, но иной, глубокой и тяжёлой. Здесь звук будто терял силу, растворяясь в камне. Воздух был сыр и холоден. В нём чувствовалась затхлость, как будто он долго не знал движения. Запах земли и глубин наполнял лёгкие, и с каждым вдохом становилось ясно: это место не было покинуто — оно было скрыто. Шаги их звучали глухо. Свет посоха Гэндальфа едва разгонял тьму, выхватывая из неё неровные стены, свисающие выступы, узкие проходы, уходящие в стороны. Они сделали лишь несколько шагов, когда Таувиэль внезапно остановилась. Рука её резко вытянулась вперёд. — Осторожно! Гэндальф замер. Перед ними земля обрывалась. Камень, на который они ступали, заканчивался внезапно, словно его вырвали из самой основы. Дальше зияла пустота — чёрная, бездонная, не отражающая света. Края провала были неровны. Каменная крошка ещё осыпалась вниз, падая в темноту с тихим, затухающим звуком. Таувиэль медленно подошла ближе и заглянула вниз. Некоторое время она молчала. — Ловушка… или провал… — произнесла она, словно размышляя вслух. Гэндвльф покачал головой. — Нет. Их утащили. Это дело рук гоблинов. Слово это прозвучало в пещере глухо, словно сама тьма откликнулась на него. Гэндальф сжал посох. Свет его стал ярче, но не смог проникнуть глубоко в провал. — Значит, — сказал он медленно, — мы должны спасти их. Его голос был тих, но в нём звучала твёрдость, не оставляющая места сомнению.

***

Спуск был долгим — и не просто трудным, но коварным. Сначала путь ещё сохранял видимость тропы: узкие уступы, цеплявшиеся за стену пещеры, влажные от просачивающейся воды, скользкие и ненадёжные. Камень под ногами был холоден, местами покрыт тонкой плёнкой влаги, которая предательски блестела в слабом свете посоха. Своды нависали низко, и временами приходилось пригибаться, чтобы не задеть головой острые выступы. Чем глубже они спускались, тем сильнее менялся воздух. Он становился тяжелее, гуще, словно насыщенный дыханием самой горы. И вместе с этим приходили звуки. Сначала — едва различимые. Металлический звон, глухой, как от ударов о грубое железо. Потом — визг, резкий, пронзительный, многоголосый. И, наконец, топот — множество ног, сливающихся в единый гул, от которого сама скала, казалось, начинала дрожать. Таувиэль шла первой, но теперь даже её шаг замедлился. Она прислушивалась, и в её взгляде появилось напряжение. Наконец, проход резко расширился. Перед ними открылась пропасть. И над этой пропастью тянулись мосты. Не один — но десятки, сотни переправ, сплетённых в безумный лабиринт. Они пересекались, уходили в стороны, поднимались и опускались, нависали один над другим. Сделанные из грубых досок и сколоченные кое-как, они казались временными, но в то же время жили здесь давно — скрипели, покачивались, дышали, словно были частью самой пещеры. Под ногами доски стонали. Канаты натягивались и дрожали. Каждый шаг отзывался в глубине гулким эхом. А внизу… Внизу ревела толпа. Тьма там была густой, но в ней мерцали огни — факелы, костры, отражения металла. И в этом хаосе двигалось нечто живое. Множество тел. Множество голосов. — Поспешим, возможно они все еще целы! — сказал Гэндальф. И они побежали. Мосты шатались под их ногами, но останавливаться было нельзя. Ветер, гуляющий в глубине, раскачивал переправы, и порой казалось, что ещё мгновение — и доски не выдержат. Но Таувиэль двигалась быстро, уверенно, выбирая путь среди этого беспорядка, словно видела невидимые нити, связывающие мосты в единый маршрут. Скоро впереди открылось пространство. Огромный пещерный зал. Он был залит огнём — рыжим, дрожащим, беспокойным. Тени метались по стенам, искажённые, уродливые, словно сами стремились вырваться наружу. Крики заполняли всё, сливаясь в неразборчивый, оглушающий шум. Гоблины. Сотни. Они окружили гномов, сбили их с ног, били, пинали, глумились, их движения были резкими, беспорядочными, но в этом хаосе чувствовалась своя жестокая слаженность. И над ними возвышалась фигура. Король Гоблинов. Он был огромен и бесформен, как ожившая груда гниющей плоти. Его тело дрожало при каждом движении, кожа свисала складками, а лицо было искажено так, что в нём трудно было узнать что-либо живое. Он вопил, трясся, брызгал слюной. — Отрубите ему голову! Сейчас же! В этот миг Таувиэль ощутила внутри себя холод. Он возник внезапно — острый, ясный, как лезвие. Это был страх. Но не за себя. За тех, кого она видела впереди — за гномов, за маленькую фигуру хоббита, затерянную среди них. — Закрой глаза! — резко сказал Гэндальф. Она не колебалась. И в тот же миг мир вспыхнул. Свет вырвался из посоха мага, не как пламя, но как удар — как молния, как внезапное рождение солнца в недрах земли. Он разорвал тьму, ударил по глазам, по стенам, по самому воздуху. Гоблины взвыли. Закричали. Отшатнулись. Когда сияние угасло, Гэндальф уже стоял среди них. — Берите свое оружие, сражайтесь. В бой! — крикнул он, и его меч пронзил ближайшего гоблина, не успевшего опомниться. Таувиэль не ждала. Её руки уже нашли клинки. Она ворвалась в гущу боя. Несколько быстрых движений — и головы врагов упали на доски, исчезая внизу. Затем она развернулась и ударила снова, очищая пространство вокруг гномов, пока те не успели подняться. Но бой здесь был иным. Мосты качались. Доски скользили. Каждый шаг был опасен. Она двигалась быстро — но не легко. Каждый удар отзывался в руках глухой болью. Каждое движение требовало усилия. Дыхание сбивалось. Врагов было слишком много. Она рубила, уклонялась, отступала, снова бросалась вперёд. И в этот миг над всем этим раздался грохот. Король Гоблинов обрушил свой посох на Торина. Таувиэль оказалась быстрее. Её клинок встретил удар. Звук был тяжёлым, гулким. Сила удара прошла через оружие в её руки, отозвавшись болью до самых плеч. Но она не отступила. Развернувшись, она нанесла ответный удар. Сталь рассекла плоть. Чудовище качнулось — и рухнуло вниз, в пропасть. — Ты поспела вовремя, — сказал Торин, и в его голосе, обычно суровом и сдержанном, прозвучало редкое, почти неохотное признание. Он чуть склонил голову — жест короткий, но значимый. Гномы добили оставшихся врагов. На мосту на мгновение стало пусто. — За мной, быстро! — крикнул Гэндальф. — Быстрее! Не зевайте! Они побежали. Мосты трещали под ногами. Гоблины стекались со всех сторон, как тёмный поток. Таувиэль шла последней. Она прикрывала. Её движения стали резче, быстрее. Она срубала головы, затем отступала, натягивала лук, выпускала стрелы — одна за другой — и снова переходила в ближний бой. И в этот самый миг рядом с ней оказался Кили. Без слов, без взгляда, словно это было решено заранее, они слились в одном ритме боя. Он отступал на шаг, натягивая тетиву, и его стрелы находили цели с поразительной точностью — одну за другой. Таувиэль же двигалась сзади, принимая на себя натиск: её клинки сверкали в огненном свете, отражая удары и нанося их с неумолимой быстротой. Он прикрывал её с расстояния — она защищала его вблизи. И между ними установилась странная, почти невыразимая связь — не словами, но движением, дыханием, мгновенным пониманием. Там, где она открывала брешь, его стрела завершала дело; там, где он замедлялся, её клинок уже был рядом. Несколько быстрых движений — и вокруг них образовалось пространство, словно сама битва на миг отступила перед их слаженностью. — Балин, а где Бильбо? Гном не успел ответить — на него сверху обрушился гоблин, и Таувиэль снова отвлеклась на бой. Гномы пробивали путь по-своему. Они нашли бревно и, действуя сообща, смахивали врагов с мостов, словно буря срывает листья. Гэндальф отколол кусок скалы, и гномы покатили его вперёд, давя тех, кто пытался преградить им путь. Но внезапно из-под моста вновь возник Король Гоблинов. Таувиэль не видела его. Она отбивалась сзади, окружённая врагами. Гномы рядом с ней сражались плечом к плечу, удерживая линию, пока враги не отступили. — Думали, что сможете ускользнуть? И что же ты будешь делать, волшебник? Гэндальф не ответил словами. Он ткнул посохом в глаз чудовища — резко, без колебаний — а затем полоснул мечом по его брюху. Король рухнул на колени. — Тоже вариант. И маг перерезал ему горло. Тело рухнуло. И вместе с ним рухнул мост. Доски треснули. Канаты оборвались. Часть переправы, вместе с отрядом, сорвалась вниз. Падение было стремительным. Но внизу уже лежала груда — обломки, тела гоблинов, обрывки досок. Они смягчили удар. Таувиэль оказалась наверху этой груды, придавленная досками. Мир на мгновение исчез. Не было звуков. Не было боли. Только глухой гул в ушах, словно она всё ещё падала. Потом пришло ощущение тела. Ссадины. Царапины. Тяжесть. Она медленно выбралась из-под обломков и, не задумываясь, натянула сползший капюшон. В этот самый миг взгляд Фили задержался на ней. На короткое, почти неуловимое мгновение капюшон откинулся, и в тусклом свете он увидел её лицо — ясное, светлое даже среди пыли и крови, с холодным блеском глаз и прядями серебристых волос, выбившихся из-под ткани. Он замер. Словно на миг забыл, где находится. Но она уже отвернулась. — Да, могло быть и хуже, — пробормотал Кили, скидывая с себя обломки. Не успел он договорить, как сверху рухнуло тело Короля. — Да вы просто издеваетесь… — проворчал Двалин. Они поднимались. Один за другим. Таувиэль помогла Балину, затем поспешила к Фили, приподняла доски, придавившие его ноги. Он выбрался — и на мгновение встретился с ней взглядом под капюшоном. Она отвернулась. — Гэндальф, они приближаются, — сказала Таувиэль, глядя вверх. — Нам не победить, — произнёс Двалин. — Только одно спасёт нас — солнечный свет. Бежим! Они двинулись в тоннель. Таувиэль бросила последний взгляд на обломки. Хоббита не было. Гоблины приближались. — Скорее, они уже близко! — Фили окликнул девушку.  Они бежали. Тоннели извивались, воздух становился свежее, впереди показался свет. И, наконец, выход. Они вырвались наружу. За спиной осталась тьма. Впереди — склон горы, освещённый бледным светом утра. Они побежали вниз, к деревьям.

***

Когда отряд, запыхавшийся и израненный, наконец достиг подножия склона и укрылся среди редких деревьев, Гэндальф остановился. Свет утра уже начал проникать сквозь серые облака, разливаясь по вершинам гор холодным, бледным сиянием. Ветер шевелил ветви, и листья тихо шелестели, словно перешёптывались между собой, неся весть о беглецах, вырвавшихся из глубин. Маг оглядел их всех — внимательно, по одному, словно считал не только тела, но и силы, что ещё оставались в каждом. И вдруг его взгляд изменился. — А где Бильбо? Где наш хоббит? — голос его стал резче, тревога в нём уже не скрывалась. Таувиэль, стоявшая неподалёку, сразу шагнула ближе. — Его не было с нами, когда мы убегали, — сказала она тихо, но ясно. Гэндальф повернулся к гномам, и взгляд его стал строгим. — Когда вы видели его в последний раз? Дори выступил вперёд, неуверенно, словно не желая произносить ответ. — Кажется… он ускользнул, когда нас схватили. — Что именно тогда произошло? Говорите! — в голосе мага прозвучала нетерпеливая настойчивость. Но прежде, чем кто-либо успел ответить, вперёд вышел Торин. Он держался прямо, несмотря на усталость, и в его глазах ещё горел огонь пережитой битвы. — Я скажу, что произошло, — произнёс он холодно. — Мистер Бэггинс воспользовался своим шансом. С самого начала похода он думал лишь о мягкой постели и тёплом очаге. Он приблизился к Гэндальфу, и слова его прозвучали твёрдо, почти безжалостно: — Мы больше не увидим нашего хоббита. Он уже далеко. Мгновение повисло в воздухе — тяжёлое, как перед бурей. — Нет, он здесь! — внезапно раздался голос. Из-за дерева, чуть запыхавшись, выскочил Бильбо. Гэндальф мгновенно повернулся к нему, и суровость исчезла с его лица. — Бильбо Бэггинс, — сказал он с редким теплом, — я никому в жизни так не радовался! Он хлопнул хоббита по плечу, почти с отеческой лаской. — Бильбо, мы с тобой уже простились! — воскликнул Кили. — Как ты проскочил мимо гоблинов? — спросил Двалин, прищурившись. Хоббит замялся, и взгляд его скользнул в сторону. Но Гэндальф заметил это. — Да какая разница, — мягко вмешался он, — он вернулся. Однако Торин не отвёл взгляда. — Это важно, — сказал он. — Я хочу знать, зачем ты вернулся. Бильбо поднял голову. В его лице ещё оставалась неуверенность, но в голосе зазвучала решимость, которой раньше в нём не было. — Ты сомневаешься во мне. Я знаю. И всегда сомневался, — начал он. — Ты прав, я часто вспоминаю дом, я скучаю по книгам. Да, мое место там, это мой дом.  Он сделал шаг вперёд. — Поэтому я вернулся, ведь у вас его нет, его отняли у вас. Он улыбнулся — просто, искренне. — И я помогу его вам вернуть. Гномы переглянулись. В их взглядах впервые не было насмешки. Таувиэль смотрела на Бильбо молча, но в её глазах отразилось уважение. Этот маленький хоббит снова удивил её — и, быть может, больше, чем кто-либо другой из этого отряда. Но тишина длилась недолго. Вдалеке раздался вой. Протяжный, зловещий, от которого холод пробежал по спине. Таувиэль мгновенно обернулась и подбежала к Гэндальфу. — Это варги, — тихо сказала она, и голос её, обычно ровный, теперь звучал напряжённо, как натянутая тетива. — Они идут по следу. Гэндальф резко обернулся. Взгляд его стал жёстким, сосредоточенным; в нём не было ни тени сомнения — лишь мгновенное решение, принятое без колебаний. — Бежим! — крикнул он, и в этом крике была не паника, но властный приказ, которому невозможно было не подчиниться. И они сорвались с места. Склон уходил вниз, крутой и неровный, усеянный камнями и корнями. Деревья росли здесь густо, их тёмные стволы поднимались, как колонны древнего, забытого храма, а ветви переплетались высоко над головами, почти не пропуская свет. Тени лежали тяжёлые, вязкие, и казалось, будто сама земля старается замедлить бег путников, удержать их, задержать ещё хоть на мгновение. Гномы бежали тяжело, с усилием, но упрямо, не отставая. Их дыхание становилось всё громче, смешиваясь с треском ветвей под ногами. Бильбо, задыхаясь, едва поспевал, но страх придавал ему сил, о которых он прежде и не подозревал. А позади — уже ясно слышалось. Рычание. Лязг. Топот множества лап. Они были близко. И вдруг — всё случилось в одно мгновение. Из тени, словно вырвавшись из самой тьмы, за спиной Бильбо возник варг. Его тело, мощное и гибкое, вытянулось в прыжке; глаза горели злобным, звериным огнём, а пасть уже раскрывалась, готовая сомкнуться на беспомощной добыче. Бильбо даже не успел вскрикнуть. Но стрела была быстрее. Она сверкнула в воздухе — короткий, почти незаметный отблеск — и вонзилась точно в горло зверя. Варг захрипел, захлебнулся, и тяжёлое его тело с глухим ударом рухнуло прямо перед хоббитом, подняв облако пыли и сухих иголок. Бильбо застыл, широко раскрыв глаза, не в силах двинуться. Он смотрел на поверженного зверя — и только теперь осознал, как близка была смерть. Таувиэль уже опустила лук. Лицо её было спокойно — слишком спокойно для того, что только что произошло, — но в глазах мелькнула тень: не страха, но холодной решимости. Она подняла взгляд вверх. И все, словно по невидимому знаку, сделали то же. На вершине склона, в разрывах между стволами, уже показались они. Орки. Чёрные силуэты на фоне серого неба, верхом на варгах, они двигались быстро, почти бесшумно, но в их приближении чувствовалась неумолимость бури. И впереди… впереди не было спасения. Земля резко обрывалась. Пропасть. Отступать было некуда. На мгновение отряд замер — не от нерешительности, но от внезапного осознания: путь кончился. И именно в этот миг голос Гэндальфа прорезал воздух: — Лезьте на деревья, живо! Гномы бросились к ближайшим стволам. Но не все были проворны, не все могли так быстро взобраться вверх. Тяжёлые доспехи, усталость, раны — всё теперь оборачивалось против них. Таувиэль двигалась между ними, словно поток света среди теней. Она не задерживалась ни на мгновение, не теряла ни секунды: подставляла руки, направляла, подталкивала. — Быстрее! — коротко бросала она, и в её голосе не было резкости — лишь уверенность, заставляющая слушаться. Когда она подбежала к Фили, он уже пытался ухватиться за ветвь, но соскальзывал. Он резко обернулся, заметив её. — Не надо мне помогать, — сказал он, упрямо сжав зубы, и оттолкнул её руки. — Я и сам справлюсь. На миг их взгляды встретились. И в этот короткий миг что-то изменилось. Таувиэль не отступила. Она лишь чуть склонила голову, и на её лице появилась мягкая, почти тёплая улыбка — странная среди хаоса и опасности. — Я не сомневаюсь в ваших способностях, — ответила она спокойно. — Но сейчас стоит поторопиться. Фили нахмурился, словно желая возразить — но за его спиной уже слышалось рычание, и ветви дрогнули от приближающегося удара. Он на мгновение замешкался… и затем всё же принял её помощь. Её руки были сильнее, чем можно было ожидать. Лёгким, точным движением она подтолкнула его вверх, и он оказался на ветви быстрее, чем успел осознать это. И в тот же миг она уже была рядом с Бильбо. Хоббит едва пытался карабкаться, цепляясь за кору. Она даже не остановилась. Легко, почти играючи, она подхватила его одной рукой — и в следующее мгновение он уже оказался на ветке, ошеломлённый и совершенно растерянный. Варги ворвались на поляну. И началась схватка. Они прыгали, вставали на задние лапы, клацали зубами, пытаясь достать гномов. Ветки дрожали, скрипели, гнулись под тяжестью. Таувиэль и Кили оказались рядом — почти случайно, но с той неизбежностью, с какой сходятся два потока. Он стрелял быстро, почти не целясь, но каждая стрела находила свою цель. Его движения были резки, порывисты — в них было пламя, дерзость, почти безрассудство. Она двигалась иначе. Точно. Плавно. Не тратя ни одного лишнего движения. Её клинки вспыхивали в полумраке — короткие, быстрые удары, отсекающие лапы, разрывающие горла, не дающие врагу ни шанса. Но врагов становилось больше. Слишком много. Внезапно на дальнем краю поляны появился он. Белый варг — огромный, как призрак зимы. И на нём — Азог. Гномы замерли. Страх прошёл по ним, как холодный ветер. — Не может быть… — выдохнул Торин. В его голосе было не просто удивление. Была память. И ярость. И боль, не забытая годами. В этот миг всё стало личным.  Натиск усилился. Стрелы закончились. Варги уже взбирались на ветви, их когти скребли кору, зубы щёлкали совсем рядом. Деревья застонали. — Прыгайте! — крикнул Торин. И началось падение. Одно дерево рухнуло, задело другое — и цепь разрушения пошла дальше. Ветки ломались, стволы трещали, и гномы, не раздумывая, перебирались с одного дерева на другое, цепляясь, падая, поднимаясь вновь. Крики, треск, гул.  Последнее дерево осталось на краю обрыва. Гэндальф уже действовал. Он схватил шишку, прошептал слова — и пламя вспыхнуло в его руке. Он бросил её вниз. Огонь разгорелся. Варги взвыли. Гномы подхватили, зажигали новые, бросали вниз. На мгновение показалось — они отбились. Но земля не выдержала. Корни последнего дерева, подточенные огнём и тяжестью, начали вырываться из почвы. И дерево рухнуло. Оно не упало сразу — зацепилось, повисло над пропастью, но теперь вся тяжесть отряда держалась лишь на трескающемся стволе. Ори сорвался. Его крик разрезал воздух. Дори схватил его — и сам не удержался. Они повисли. Гэндальф вытянул посох. Дори успел ухватиться. Но долго так продолжаться не могло. И тогда Торин поднялся. Это было не внезапное движение, но медленное, тяжёлое усилие — как если бы сама воля вытягивала его из тьмы, куда уже стремилось его тело. Он стоял, покачиваясь, стиснув зубы, и кровь тёмными пятнами проступала на его одежде. Дыхание его было прерывистым, взгляд — затуманенным болью, но в глубине этих глаз горело нечто иное: древняя, упрямая решимость, что не склоняется даже перед смертью. Он не оглянулся. Не позвал. Лишь нагнулся, отломил от ствола тяжёлую ветвь — грубую, неровную, но крепкую — и сжал её так, словно это был меч, достойный короля. И направился вперёд. К Азогу. Гномы замерли. Кто-то попытался окликнуть его — голос сорвался, утонул в шуме. Бильбо сделал шаг вперёд, но остановился, словно невидимая сила удержала его. Даже Таувиэль на мгновение замерла, глядя на Торина — и в её взгляде мелькнуло нечто, близкое к тревоге… и к пониманию. Это был его бой. Азог ждал. Он не спешил. Его белый варг переступал с лапы на лапу, рыча глухо и низко. В узких глазах орка не было ярости — лишь холодное, жестокое предвкушение. И когда Торин приблизился — они сошлись. Удар был быстрым. Слишком быстрым. Ветка столкнулась с оружием Азога, раздался глухой треск. Второй удар — сильнее, тяжелее. Торин сделал шаг, пытаясь удержать равновесие, но варг рванулся вперёд, сбив его с ног. Он упал. Камни под ним звякнули, покатились в бездну. Он попытался подняться — но удар булавы обрушился на него, как молот. Тело обмякло. Гномы закричали. — Торин! — голос Кили сорвался. Фили рванулся вперёд, но не смог — ветви под ним заскрипели, угрожая сломаться. Азог смотрел на поверженного гнома сверху вниз. — Принеси мне голову Дубощита, — произнёс он, и голос его был ровен, почти ленив, словно всё происходящее было лишь неизбежным завершением давно решённого исхода. Орк, стоявший рядом, шагнул вперёд, и в этом шаге не было ни спешки, ни сомнения; он поднял меч, и лезвие его тускло блеснуло в свете огня, отражая красные отблески пламени и тени, что плясали на камнях. Мгновение сжалось, словно сама ткань времени натянулась до предела, и тишина, наступившая среди грохота битвы, была столь полной и тяжёлой, что казалось — даже дыхание мира замерло, ожидая неизбежного удара. И в этот самый миг произошло то, чего никто не мог ожидать. Бильбо бросился вперёд. Он не выглядел героем; его фигура была мала и почти терялась среди грубых силуэтов гномов и чудовищ, его движения были резки и неуверенны, и в нём не было той силы или величия, что обычно приписывают воинам, вступающим в бой. И всё же в этот миг в нём не осталось ни страха, ни сомнения, ни той привычной робости, что сопровождала его с начала пути; лишь одно решение, простое и ясное, как свет в тёмной ночи, вело его вперёд. Он ударил. Неумело, почти вслепую, но с такой решимостью, что её оказалось достаточно: орк не успел даже вскрикнуть, и его тело тяжело рухнуло рядом с Торином, нарушив хрупкое равновесие этого мгновения. Наступила тишина. Даже варги на мгновение замерли, словно не понимая, что произошло, а гномы, застыв, смотрели на Бильбо с изумлением, в котором постепенно рождалось нечто новое — признание, ещё не оформленное в слова. — Убейте его! — взревел Азог, и его голос разорвал эту тишину, как гром разрывает небо. И мир вновь пришёл в движение. Орки ринулись вперёд, их крики и топот слились в хаотический шум, но прежде, чем они достигли своей цели, уже двигалась Таувиэль — не бросаясь вперёд, но словно исчезая в одном месте и возникая в другом, там, где опасность была ближе всего. Её клинки вспыхнули в полумраке, отражая огонь и кровь, и движения её были столь точны и выверены, что казались не боем, но танцем, древним и строгим, где каждая линия и каждый поворот подчинены скрытому закону. Она не спешила — и потому была быстрее всех. Первый удар был короток и безошибочен, второй — резче, глубже, третий — окончателен; враги падали один за другим, не успевая даже коснуться земли, словно сама смерть шла рядом с ней, неотступная и бесшумная. И всё же, несмотря на эту кажущуюся лёгкость, в груди её нарастало напряжение, а тело отзывалось болью на каждое движение; усталость подкрадывалась незаметно, но неумолимо, и она знала, что не сможет сдерживать этот натиск вечно — но сейчас нельзя было остановиться. Рядом стоял Бильбо, ещё не до конца понимая, что совершил, и в глазах его смешались страх, изумление и тихая решимость, только начавшая обретать форму; Таувиэль на мгновение коснулась его плеча — коротко, почти незаметно, но в этом прикосновении было больше защиты, чем в любых словах. — Назад, — тихо сказала она, и он подчинился, не задавая вопросов. Гномы закричали — и ринулись вперёд. Теперь уже все. Кили, Фили, Двалин, Балин — каждый из них сражался так, словно от этого удара зависело не только их спасение, но и всё, что осталось позади, всё, что было утрачено и ещё могло быть возвращено; их удары были тяжёлы и яростны, их крики — полны гнева и отчаяния, и в этом отчаянном мужестве, рождающемся лишь на самом краю гибели, была сила, способная на мгновение остановить даже превосходящего врага. Но этого было недостаточно. Орков было слишком много. И тогда небо разорвалось. Крик, глубокий и древний, пронзительный, как ветер над вершинами гор, прошёл сквозь шум битвы, перекрыв его, заставив всех — и друзей, и врагов — поднять головы, и в этом взгляде вверх было не только удивление, но и неосознанная надежда. Орлы. Огромные и величественные, они неслись с высоты, подобно буре, подобно самой воле небес, их крылья закрывали свет, а тени их ложились на землю, как движущиеся облака. Их появление было внезапным и неумолимым, как судьба, и первый удар их был стремителен: когти сомкнулись на варге, и тот исчез в бездне, второй — орк взмыл в воздух, крича, и голос его оборвался прежде, чем достиг слуха. Гномы смотрели вверх, и в их глазах было изумление, смешанное с той редкой, почти забытою надеждой, что приходит в самые тёмные часы; один за другим орлы подхватывали их, резкими, но точными движениями, не причиняя вреда, но не давая времени на раздумья. Фили вскрикнул, когда когти сомкнулись вокруг него, но не вырвался; Кили лишь коротко выдохнул, прежде чем исчез в небе; Бильбо зажмурился, вцепившись в перья, не веря, что всё это происходит с ним; а Гэндальф, подняв взгляд, позволил себе на мгновение облегчение, тихое и почти незаметное. Таувиэль осталась на земле ещё на мгновение. Она обернулась, и взгляд её скользнул по полю боя — по врагам, по тем, кто ещё сражался, по обрыву, уходящему в тьму, и в этом взгляде было не сожаление, но память, уже принимающая произошедшее как часть пути. Она знала, что времени больше нет, и потому не колебалась. Она шагнула вперёд. В пустоту. Ветер ударил в лицо, сорвал капюшон, и волосы её вспыхнули в воздухе серебром, словно поймав свет, которого здесь почти не было; мгновение падения было кратким и бесконечным одновременно, мгновением свободы и утраты опоры, но затем пришёл захват — когти сомкнулись вокруг неё, сильные и осторожные, как если бы орёл знал, кого держит. Она не закричала. Лишь глубоко вдохнула. И в следующее мгновение уже стояла на широкой спине орла, высоко над бездной, над лесом, над всем тем ужасом, что остался внизу, и когда она взглянула вниз, в её глазах на краткий миг мелькнула тень — тёмная, как воспоминание, — но она отвернулась, не позволяя ей укорениться. Орлы поднимались всё выше, унося их прочь от земли, прочь от битвы, прочь от тьмы, что ещё долго будет жить в глубинах гор, шепча в камнях и тенях, ожидая и помня тех, кто однажды прошёл через неё и не был сломлен.

***

Долгое время они неслись над горами, унесённые на могучих крыльях орлов, и путь их пролегал там, где не ступала нога ни гнома, ни человека, ни даже самого отважного зверя, ибо ветры тех высот были холодны и остры, как клинки, а сами вершины казались лишь зубцами древней короны мира, вознесённой к небесам задолго до начала времён. Под ними тянулись бездонные ущелья, где тьма не рассеивалась даже днём, и каменные гребни, изломанные и суровые, словно следы забытых битв титанов, а вдали, за чередой горных цепей, неясно угадывались новые земли, ещё скрытые в дымке расстояния. И всё же, несмотря на страх и усталость, что ещё не покинули сердца путников, в этом полёте было нечто иное — покой, к которому они не смели привыкнуть, но который постепенно обволакивал их, подобно тёплому дыханию весеннего ветра. Гномы, прижавшись к перьям своих спасителей, сперва держались напряжённо, словно не веря, что опасность осталась позади, но со временем даже самые суровые из них позволили себе закрыть глаза, отдаваясь краткому отдыху, столь редкому в их пути. Бильбо, вцепившись в перья, сначала не решался даже взглянуть вниз, но затем, преодолев страх, осмелился приподнять голову, и в его глазах отразилось не только изумление, но и тихая радость — та самая, что приходит к тем, кто, сам того не ожидая, оказывается частью великой истории. Таувиэль же сидела на спине орла твёрдо и спокойно, как если бы сама была рождена среди ветров и высот; её серебристые волосы развевались за спиной, улавливая отблески заходящего солнца, и в эти мгновения в ней было что-то почти нереальное — словно сама песнь древних лесов поднялась в небо и обрела плоть. Но даже она, несмотря на внешнее спокойствие, чувствовала, как усталость постепенно сковывает тело, и потому, когда впереди начали вырисовываться более пологие скалы, на которых можно было бы остановиться, в её взгляде мелькнуло едва заметное облегчение. К вечеру орлы начали снижаться, их крылья замедлили взмахи, и вскоре они опустились на высокую каменную площадку, окружённую острыми утёсами, где ветер гулял свободно, но уже не был столь безжалостен. Один за другим путники сошли на землю, и, едва почувствовав под ногами твёрдую опору, многие из них невольно покачнулись, словно ещё не до конца верили, что полёт завершён. Орлы не задержались; их предводитель лишь на мгновение задержал взгляд на Гэндальфе, и в этом взгляде было нечто большее, чем простое прощание — древнее понимание, недоступное словам. Затем они поднялись вновь, и вскоре их силуэты растворились в вечернем небе. Едва они исчезли, гномы поспешили к Торину, который лежал неподвижно, и тревога, до того сдерживаемая, наконец прорвалась наружу. Гэндальф, не тратя времени, пробрался сквозь тесный круг, опустился рядом и, склонившись над гномом, накрыл его глаза ладонью, тихо произнося слова, смысл которых был скрыт от прочих, но сила — ощутима, словно сама ткань мира на мгновение дрогнула под их звучанием. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем Торин глубоко вдохнул, словно возвращаясь из далёкой тьмы, и открыл глаза. Взгляд его ещё был затуманен, но сознание уже возвращалось. — Как полурослик?.. — спросил он, и голос его был хриплым, но настойчивым, словно именно этот вопрос держал его на грани между забытьём и явью. — Всё в порядке, Бильбо здесь, он невредим, — ответил Гэндальф, и в его голосе прозвучала тихая уверенность. Двалин и Глоин помогли Торину подняться, поддерживая его с обеих сторон, и, хотя он всё ещё был слаб, в его осанке постепенно возвращалась прежняя твёрдость. Он шагнул вперёд, остановился перед Бильбо и долго смотрел на него, словно впервые видел. — Ты! куда ты полез?.. — начал он, и в голосе его зазвучала суровость, привычная для тех, кто привык говорить прямо. — Ты ведь мог погибнуть. Я говорил, что ты будешь обузой, что ты не выживешь в походе. Что тебе не место среди нас!… Он замолчал, и эта пауза оказалась тяжелее любых слов, ибо в ней рождалось нечто новое — признание, которое нелегко даётся даже самым гордым. — …Я никогда так не ошибался в своей жизни, — произнёс он наконец тише, и в этих словах было больше правды, чем в любых клятвах. И, прежде чем Бильбо успел ответить, Торин обнял его, крепко, по-гномьи, так, словно этим жестом хотел не только выразить благодарность, но и признать его равным. Гномы зашумели, и в их голосах впервые за долгое время зазвучала не тревога и не гнев, а искренняя радость. Даже Таувиэль, стоявшая чуть в стороне, позволила себе лёгкую улыбку и на мгновение встретилась взглядом с Гэндальфом, словно разделяя с ним это тихое удовлетворение. — Прости, что сомневался в тебе, — добавил Торин, разжимая объятия. Бильбо смущённо улыбнулся, потупив взгляд. — Да нет… я бы и сам в себе сомневался, — пробормотал он. — Я не герой и не воин… я даже не вор… И эти слова, сказанные с простой искренностью, разрядили напряжение: гномы рассмеялись, и смех их эхом прокатился между скал, унося с собой остатки страха. Но в следующее мгновение Торин вдруг замер, его взгляд устремился куда-то вдаль, за плечо Бильбо, и в глазах его вспыхнуло нечто иное — не удивление и не радость, но глубокое, почти благоговейное чувство, словно перед ним открылось нечто давно ожидаемое и всё же неожиданное. Он медленно обошёл хоббита, и остальные, заметив перемену в его лице, последовали за ним, один за другим поворачиваясь в ту же сторону. И тогда они увидели её. Вдали, за чередой холмов и лесов, возвышалась гора — одинокая, величественная, словно сама судьба воздвигла её среди равнин. Её вершина терялась в вечернем свете, и последние лучи солнца ложились на её склоны, зажигая их тусклым, но неугасимым огнём. Эребор. И в этот миг всё вокруг словно стихло: ветер, голоса, даже мысли — всё уступило место этому виду, ибо перед ними стояла не просто цель их пути, но сама история, к которой они шли сквозь тьму, страх и утраты, и которая теперь, наконец, открылась им — далёкая, но уже реальная, как свет звезды, к которой можно протянуть руку.