Глава двадцать восьмая, Встречи

Четыре дня спустя Фродо очнулся. Когда Таувиэль принесла его к Владыке Элронду, все страшно тревожились. Сэм, верный слуга Фродо, совсем не отходил от хозяина ни на шаг, разве что Гэндальф посылал его куда. Элронд был великим целителем, но оружие, которым хоббит был ранен, наносило смертельные удары. Все чуть было не отчаялись, ведь осколок клинка остался в теле, и только прошлой ночью Элронд смог обнаружить его и вывести вон. К этому времени осколок уже проник глубоко и пробирался все дальше. Это оружие было коварным, обломок оставался в теле и сам находил дорогу к сердцу. Случись так, и Фродо стал бы походить на Назгулов, стал бы их рабом, одним из призраков, покорных Темному Властелину. Но все прошло, обломок был уничтожен и, как оказалось, хоббитов не так-то просто развоплотить. Бывало множество могучих воинов из людского племени, которыхттакой осколок быстро сводил в царство теней, а Фродо носил его в себе семнадцать дней!  Теперь же он спал спокойно, укрытый тишиной последнего прибежища к востоку от Моря. Дом Элронда был, как некогда сказал Бильбо, местом, где всякое бремя становилось легче: там можно было не только отдыхать, но и забывать страх, и даже самые тяжёлые думы растворялись, словно утренний туман под солнечными лучами. Тем временем сады Ривенделла наполнялись тихой жизнью. Арвен и Арагорн часто уходили в уединённые аллеи, где тёплый дух лета витал в листве, и время, казалось, теряло над ними власть. Таувиэль с нежностью смотрела на них: их радость отзывалась в её сердце, как лёгкая музыка. Но вместе с тем в её душе поднималась неясная грусть, подобная отдалённому эхом — и глаза её наполнялись слезами, когда она замечала их силуэты, исчезающие в полумраке. Не желая, чтобы кто-либо стал свидетелем её смятения, она искала одиночества — в тихих ротондах над рекой, где вода, переливаясь, пела древние песни, или в своих покоях, где мягкий свет заката ложился на стены. Когда же стало известно, что Фродо идёт на поправку, в доме Элронда начались приготовления к пиру. Эльфы двигались легко и быстро, словно сами были частью музыки, звучащей в воздухе. В залах зажигали светильники, наполняли кубки, украшали столы дарами лесов и долин. Смех и тихие разговоры, словно журчание ручья, разливались по галереям. Но Таувиэль не находила себе места среди этой радости. Её не привлекали к приготовлениям — гостья не должна была трудиться — а прерывать беседы Фродо и Бильбо она не желала. Потому она долго бродила одна по тропам сада, где вечер уже начинал опускать свои мягкие сумерки. Листва тихо шептала над её головой, и лёгкий ветер касался её серебристых волос. В этом блуждании было что-то от поиска — не пути, но ответа, который ускользал, как отражение в воде. Наконец, когда тени стали гуще, она вернулась в свои покои. Там уже царил покой. Последние лучи солнца угасали за горами, и небо становилось глубоким, как бездонное озеро. Таувиэль остановилась у ложа — и взгляд её невольно упал на платье, лежавшее там. То самое зелёное платье. Она обнаружила его тогда в Лихолесье на своей кровати. Ткань его казалась сотканной из самой весны: нежный зелёный цвет переливался, как листья под солнечным светом, а лёгкость материи напоминала дыхание ветра. Некоторое время она стояла неподвижно, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Затем, медленно, почти с благоговением, она коснулась ткани. — Вечер настал, — тихо прошептала она. И, решившись, сменила одежду. Когда она закончила, в зеркале на неё смотрела иная Таувиэль — не та, что блуждала в одиночестве, но та, в которой вновь пробудилась светлая сила её народа. Платье струилось вокруг неё, подчёркивая её высокий стан, а серебристые волосы мягко спадали на плечи. В этот миг издалека раздался звон большого гонга, возвещающего о начале пиршества. Таувиэль на мгновение замерла, затем глубоко вдохнула и направилась к дверям.

***

Когда она покинула свои покои, мягкий свет уже наполнил коридоры Дома Элронда. Звуки арф, переливчатые и ясные, доносились издалека, переплетаясь с тихими голосами, словно ручьи, сливающиеся в одну реку. Она шла неспешно, и шаг её почти не звучал на гладком камне, ибо сама тишина Ривенделла, казалось, принимала её в себя. Наконец она достигла великого зала, где уже собрался пир. Зал тот был широк и высок, и своды его терялись в мягкой полутьме, где мерцали звёздные огни — не небесные, но созданные руками эльфов. Резные колонны, подобные стволам древних деревьев, поднимались вверх, украшенные узорами листьев и ветвей, столь искусно исполненными, что казалось — стоит лишь протянуть руку, и они зашелестят. Между колоннами горели светильники, и их золотое сияние ложилось на длинные столы, покрытые тканями цвета рассвета и сумерек. На столах лежали плоды лесов и садов, хлеба, ещё тёплые, словно только что вынутые из печи, сосуды с вином, прозрачным, как утренний воздух. Всё здесь говорило о щедрости и мире — но под этим покоем таилась тень грядущих испытаний, ощутимая для тех, кто был внимателен. В зале собрались не только эльфы. Во главе стола восседал Элронд, Владыка Ривенделла, и лицо его было спокойно, но взгляд глубок и проницателен, словно он видел дальше настоящего. По правую руку от него сидела Арвен, чья красота была тихой и светлой, подобной вечерней звезде, а рядом — Гэндальф, задумчивый, с глазами, в которых таился огонь мудрости и тревоги. Недалеко от Арвен находился Арагорн. Он сидел прямо, но в его облике чувствовалась сдержанная сила, и взгляд его время от времени обращался к Арвен — нечасто, но всякий раз с глубокой нежностью, которую не могли скрыть даже годы скитаний. Тут же были и хоббиты — спутники Фродо. Малые ростом, но живые и искренние, они оживлённо переговаривались, и в их голосах слышалась радость оттого, что друг их спасён. Таувиэль не знала их имён, но невольно улыбнулась, глядя на них: в их простоте было нечто светлое и крепкое. Среди собравшихся были и гномы — их суровые лица и крепкие фигуры резко отличались от лёгкой грации эльфов, но они держались с достоинством, и в их глазах мерцал огонь, сродни пламени горных кузниц. Таувиэль, не желая привлекать к себе лишнего внимания, заняла место рядом с Линдиром. — Таувиэль, — произнёс он тихо, склоняя голову, — ты пришла как раз вовремя. Я уже начинал думать, что ты предпочтешь обществу пирующих тишину садов. — Возможно, — ответила она с лёгкой улыбкой, — но даже тишина иногда уступает место свету и голосам. И потом… — она чуть помедлила, — сегодня слишком многое достойно того, чтобы быть разделённым. Линдир посмотрел на неё внимательнее. — Ты выглядишь иначе, — сказал он мягко. — Этот цвет тебе к лицу. Он напоминает весну в Лихолесье… если, конечно, там ещё помнят весну. На мгновение в её глазах мелькнула тень, но она быстро исчезла. — Помнят, — тихо ответила она. — Даже в самых тёмных лесах остаётся память о свете. Их разговор тек плавно, как тихий ручей. Они говорили о простых вещах — о песнях, что звучали в зале, о садах Ривенделла, о долгих дорогах, которые каждому из них довелось пройти. В этих словах не было тяжести, но была искренность, и она сближала их. Между Таувиэль и Линдиром давно уже установилась тёплая дружба — тихая, лишённая лишних слов, но прочная. Однако судьба редко позволяла им проводить время вместе: Линдир часто был занят поручениями Элронда, и дни его проходили в заботах и служении. Потому каждый подобный разговор становился для них редким даром. — Я рад, что ты здесь, — сказал он, когда музыка сменилась более тихой мелодией. — Дом Элронда становится… иным, когда в нём появляются те, кто несёт с собой дыхание других земель. — А я рада, что ты не забыл, как говорить не только о делах, — ответила она с лёгкой насмешкой. — Или это тоже поручение Владыки? Линдир тихо рассмеялся. — Если бы так, я бы исполнял его куда усерднее. Пир продолжался долго. Звучали песни — древние и новые, одни напоминали о былых временах, другие рождались здесь и сейчас. Иногда кто-то поднимался, чтобы рассказать историю, и тогда голоса стихали, уступая место словам. Но, как и всё в Ривенделле, даже этот вечер не был бесконечным. Когда пир подошёл к концу, гости не разошлись сразу. Они перешли в просторную залу, где высокие резные колонны обрамляли широкое пространство, а в центре горел огромный камин. Пламя в нём было живым и глубоким, и его свет ложился на лица, создавая игру теней и света. Здесь царила иная атмосфера — более тихая, более доверительная. Кто-то беседовал у огня, кто-то пел, аккомпанируя себе на арфе или флейте. Музыка текла мягко, не требуя внимания, но наполняя всё вокруг. Таувиэль и Линдир вновь оказались рядом. Некоторое время они молчали, слушая песню — тихую, почти шёпотом исполненную. Затем Линдир, словно вспомнив о чём-то, произнёс: — Завтра будет совет. Таувиэль слегка повернула голову. — Совет? — Да, — кивнул он. — Владыка Элронд созывает его. Времена требуют решений… и, боюсь, не лёгких. — Кто будет присутствовать? Линдир на мгновение задумался, будто выбирая, сколько сказать. — Многие, — ответил он. — Те, кто уже здесь… и те, кто ещё в пути. Среди них будут и эльфы из Лихолесья. Слова эти прозвучали спокойно, но для Таувиэль они были подобны внезапному порыву ветра. — Из… Лихолесья? — тихо повторила она. — Да, — сказал Линдир, не замечая перемены в её голосе. — Они должны прибыть вскоре. Возможно, уже к утру. На мгновение мир вокруг неё словно отдалился. Звуки стали глуше, огонь — тусклее. Лихолесье. Дом и эльфы, которых она некогда покинула. — Это… неожиданно, — произнесла она, стараясь сохранить спокойствие. Линдир хотел было что-то сказать, но в этот момент она поднялась. — Прости меня, Линдир, — сказала она мягко. — Я… пожалуй, покину тебя на сегодня. — Таувиэль… Но она лишь чуть склонила голову, и, не дожидаясь ответа, направилась к выходу. Шаг её был быстрым, но не поспешным, словно она стремилась не убежать, но уйти, прежде чем что-то внутри неё станет слишком явным.

***

Таувиэль вышла из залы, и за её спиной медленно затихли звуки музыки и голосов. Каменные своды Ривенделла проводили её в прохладную тишину коридоров, а оттуда — к открытым террасам, где вечер уже уступал место ночи. Небо над долиной было глубоким и чистым, усыпанным звёздами, словно тёмное бархатное полотно, расшитое серебром. Лёгкий ветер сходил с гор и приносил с собой запахи воды, листвы и далёких цветов. Где-то внизу тихо пела река, и её голос был мягок и бесконечен. Не замедляя шага, Таувиэль направилась по знакомой тропе, ведущей к одной из отдалённых ротонд — уединённой беседке, стоявшей на высоком уступе. Там редко бывали другие, и потому это место стало для неё прибежищем. Когда она достигла её, тени уже легли густо, но мягкий свет звёзд и далёких огней Ривенделла позволял различить очертания резных колонн и изящных арок. Она вошла внутрь и остановилась у самого края, где открывался вид на всю долину. Долго она стояла неподвижно. Перед ней раскинулся Ривенделл — тихий, сияющий, словно сон. Внизу мерцали огни, отражаясь в тёмной воде, и казалось, будто сама земля хранит в себе свет. Но мысли её были далеко. Лихолесье. Слово это, произнесённое Линдиром, не покидало её. Она медленно опустилась на каменную скамью, положив руки на колени. Волнение ещё не оставило её — оно жило в ней, как ветер, не находящий выхода. Кто? — думала она, — Кто мог прибыть? Перед её внутренним взором всплывали лица — строгие, знакомые, дорогие и… те, с кем она не была готова пока встретиться вновь. Тени прошлого поднимались одна за другой. — Не может быть… — тихо произнесла она, почти беззвучно. Но в глубине души она знала: всё возможно. Время текло незаметно. Постепенно дыхание её стало ровнее, мысли — яснее. Она подняла взгляд к небу, и звёзды, холодные и вечные, словно коснулись её сердца. И в тот самый миг, когда тревога начала отступать, она ощутила это. Присутствие. Тихое, но несомненное. Она замерла, затем медленно обернулась. У входа в ротонду стоял он. Высокий и стройный, словно молодой ствол белого дерева, он был почти неразличим в полумраке — и всё же казался светлее окружающей тени. Его светлые волосы, подобные золоту, едва уловимо сияли в свете звёзд, а лицо было ясным и прекрасным, словно вырезанным из света и тишины. Взгляд его был глубок и спокоен, но в нём таилась та живая искра, что отличала его от прочих — лёгкость, почти незримая, и в то же время неукротимая. Леголас. Таувиэль резко поднялась. — Мой лорд Леголас… — произнесла она, склоняя голову, но голос её дрогнул. Он сделал шаг вперёд, и выражение его стало мягче. — Я не хотел напугать тебя, Таувиэль, — сказал он. — Прости, если так вышло. — Нет… — она покачала головой. — Это я… не ожидала увидеть вас здесь. На мгновение между ними воцарилась тишина. Она смотрела на него и не могла не заметить, что время почти не коснулось его. Или, быть может, коснулось иначе: в нём появилась новая глубина, как у реки, прошедшей долгий путь. — Давно мы не виделись, — произнёс он наконец. — Да, — тихо ответила она. — Очень давно. — В Лихолесье тебя не было… — он чуть замедлил слова, — слишком долго. Она отвела взгляд. — Я странствовала, — сказала она. — Далеко… и долго. — Я слышал об этом, но слухи редко говорят правду. — И правда редко бывает простой, — ответила она, и на губах её мелькнула слабая улыбка. Снова тишина. Ветер коснулся их, шелестя листвой за пределами беседки. Леголас перевёл взгляд на её платье. — Это… — он на мгновение задумался, — платье. Она чуть напряглась. — Да, — сказала она осторожно. Он улыбнулся едва заметно. — Я думал, оно осталось в Лихолесье. Или было утеряно… когда ты ушла. Она посмотрела на него внимательнее. — Я нашла его у себя, — произнесла она медленно. — На кровати. В тот день, когда в последний раз была в Лихолесье. Леголас отвёл взгляд, словно внезапно заинтересовавшись чем-то за пределами беседки. — Возможно… кто-то хотел, чтобы ты не забыла дом, — сказал он, слишком спокойно. Таувиэль прищурилась. — Возможно, — повторила она. — Или… кто-то хотел сказать нечто, чего не сказал вслух. Он чуть улыбнулся, но ничего не ответил. И тогда она поняла. Не сразу — но ясно. — Это были вы, — тихо сказала она. Он не посмотрел на неё. — Я лишь… — начал он и запнулся, — счёл, что оно тебе подойдёт. Она невольно улыбнулась. — Значит, вы не были уверены? — Я не думал, что оно тебе понравится, — признался он, наконец взглянув на неё. — Ты редко выбирала то, что тебе предлагают. И на этот раз тишина между ними была иной — не неловкой, но тёплой, как свет далёкого огня. Прошло некоторое время, прежде чем Леголас снова заговорил. — В Средиземье неспокойно, — сказал он. — Ты это чувствуешь? — Да, — ответила она. — С каждым днём всё яснее. Он кивнул. — Потому я спрошу тебя прямо, Таувиэль. — Голос его стал серьёзнее. — Не желаешь ли ты вернуться домой? Слово дом прозвучало особенно. Она медленно вдохнула. — В Лихолесье? — Да. Она подошла ближе к краю беседки, взглянула вниз, на долину. — Я вернусь, — сказала она наконец. — Обязательно. Он ждал продолжения. — Но не сейчас. Он не стал спорить. Лишь кивнул, принимая её ответ таким, каков он был. — Как пожелаешь, — произнёс он. Взгляд его задержался на ней дольше, чем прежде, будто он хотел что-то добавить — но передумал. — Доброй ночи, Таувиэль. — Доброй ночи… мой лорд Леголас. Он развернулся и направился к выходу. Его шаги были тихи, почти неуловимы, и вскоре он исчез в ночи, словно растворившись в тенях и звёздном свете. Таувиэль осталась одна. Но теперь тишина уже не была прежней.

***

Таувиэль ещё долго стояла в ротонде после того, как шаги стихли и ночь вновь стала безмолвной. Всё вокруг оставалось прежним — звёзды над долиной, тихое пение реки, лёгкое дыхание ветра в листве. Но покой этого места больше не касался её так, как прежде. Внутри неё словно нарушилось равновесие, едва заметно, но ощутимо — как гладь воды, в которую упал невидимый камень. Она медленно провела рукой по холодному камню перил, не отрывая взгляда от долины. Мысли её возвращались к недавней встрече — не к словам даже, а к тому, что оставалось между ними: к паузам, к взглядам, к едва уловимым изменениям в голосе. Особенно — к тому короткому мгновению, когда речь зашла о платье. Теперь это казалось ей не случайным. Она коснулась ткани у себя на плече, словно проверяя, действительно ли оно здесь. В памяти всплыл тот день в Лихолесье — пустая комната, тишина, и это платье, оставленное без объяснений. Тогда она не стала искать смысла. Теперь же он сам нашёл её. Но вместе с этим пришло и иное чувство — смутное, беспокойное, лишённое ясного имени. Оно не было ни радостью, ни тревогой в чистом виде, но соединяло в себе и то, и другое, и оттого казалось ещё более неуловимым. Таувиэль закрыла глаза на мгновение. Слишком многое осталось несказанным — и, быть может, именно потому приобрело такую силу. Она не стремилась дать этому объяснение. Мысли её не складывались в чёткие выводы, а лишь кружили, возвращаясь к одним и тем же образам: к его взгляду, к сдержанности, которой раньше в нём не было, к осторожности в словах. И к тому, как легко всё это могло остаться незамеченным — если бы не сегодняшний вечер. Она резко выдохнула, словно прогоняя наваждение. Её путь был выбран давно. Дороги, по которым она шла, не оставляли места для долгих сомнений. И всё же теперь эти сомнения, тихие и настойчивые, находили её даже здесь, в месте, где всё должно было быть ясно. Таувиэль открыла глаза и ещё раз взглянула на долину. Свет Ривенделла мерцал внизу спокойно и ровно, как будто никакие перемены не касались этого края. В этом свете было что-то ободряющее — напоминание о том, что не всякая мысль требует ответа сразу. Постепенно дыхание её выровнялось. Волнение не исчезло, но стало тише, отступило вглубь, уступая место привычной собранности. Она отвела руку от ткани платья и, не оглядываясь больше, направилась к выходу из беседки. Тропа привела её обратно к дому. В Ривенделле уже почти все огни были приглушены. Лишь редкие светильники освещали коридоры, и шаги её звучали мягко, почти неразличимо. Всё вокруг погрузилось в ту глубокую ночную тишину, которая приходит лишь после долгого дня. Она дошла до своих покоев без встречи с кем-либо. Комната встретила её покоем и мягким светом луны, проникающим сквозь окно. Таувиэль на мгновение задержалась у порога, словно прислушиваясь — но внутри было так же тихо, как и снаружи. Она прошла внутрь. Движения её были неторопливы. Сняв украшения, она распустила волосы, позволив серебристым прядям свободно лечь на плечи. На мгновение её рука вновь коснулась зелёной ткани — но на этот раз она не задержалась. Мысли ещё не до конца утихли, но уже не тревожили так остро. Когда она легла, сон не пришёл сразу. Образы вечера ещё всплывали в памяти — свет зала, голоса, взгляд, обращённый к ней в полумраке ротонды. Постепенно они стали тускнеть. И, наконец, уступили место сну — неглубокому, но спокойному, как сама ночь над долиной Ривенделла.