Спектакль

Перед глазами мельтешат языки пламени. Расплываются следы огня. Золотые индийские пейсли, заплетающиеся в круг, в цепочку от рукоятки до стального кончика хлыста. Девичьи пальцы игриво скользят по узорам выделанной козьей кожи. Она стоит на мысках своих атласных туфелек, чтобы быть вровень с противником. Прежде всего — актёрская игра, хотя нынче вечером подмостки театра похожи на гладиаторскую арену. Предводитель уездного дворянства, смешной сатир Забалуев, растерял весь свой яд — он выглядит жалким злодеем в водевиле, устроенном отцовской воспитанницей. Сладкоголосая сильфида заманила старика и захлопнула ловушку. Анна. Его спасительница от позорного ареста? В это трудно поверить, и он не верит. В трубе гудит огонь. Его бросает в жар, но виноват не старательный истопник. С каждым новым глотком бренди в сознание врезается нежная полуулыбка и задумчивый взгляд, устремлённый в собственную сумеречную глубину. Теперь он ей бредит? На отпевании отца она не смотрела на него, но он уверен, что видел только её, вспышки огня, отблески их обречённых сражений. Зачем ты опять далеко? Белёные своды церкви, построенной его прадедом. Певчие выводят «Вечную память». И губы Анны шёпотом повторяют слова панихиды. Под чёрной вуалью капора блестят дорожки слёз. Дьячок басит: «Господу помолимся». Высокие, чистые голоса на хорах подхватывают и трижды повторяют аллилуйю. Теперь Анна тоже поёт, не скрываясь. Варя рыдает, растягивая кулаком толстый узел пухового платка, её широкое покрасневшее лицо залито слезами. Дворня истово крестится, бьёт поклоны, а отец — в гробу, в острых лепестках последних астр из собственного сада. Осеннее солнце льётся на амвон из купольных окон. Золочёные лики святых озаряет торжественная скорбь. Спаситель распластал искалеченные руки на кресте. Слава Отцу и Сыну… Владимир закрывает глаза. Он сейчас бредит в комнате от печного жара? Анна с детства пела в церковном хоре. Он ходил через поле и лес, через овраг с рекой в Середнёво к Долгоруким. Только бы не слышать колдовской голос на хорах, под куполом, кружащимся в небесной лазури. Только бы не видеть, как она, задумчивая и строгая, бредёт в одиночестве после службы в простом платке, оставшимся от её почившей матери. На отпевании Анна стоит подле Репнина, будто они сговорились. Её пальцы гладят манжеты траурного платья, она успокаивает саму себя, незаметно кусает губы, чтобы не разрыдаться как простодушная Варя, чтобы сохранить лицо перед публикой. Притворщица. С него довольно невыплаканных слёз, но смотреть на незнакомое, заострённое и окоченевшее лицо отца с рыжей бородой — ещё тяжелее. Господи, помилуй. Певчие поют. Дворня крестится. Он ловит на себе взгляд Анны, полный боли и сострадания, и отворачивается от неё всем корпусом — невежливо, резко, бесцеремонно. А сегодня она защищает его от клеветы, от подозрений в отцеубийстве, от капитана-исправника, словно всё это — самая обыкновенная вещь на свете. Словно он друг, а не враг, словно благодарность Владимира Корфа что-то для неё значит. Он готов поклясться, что видел, как она смутилась, как она вздохнула и опустила глаза… Всё к дьяволу, зачем же он медлит? Бумага все эти дни у него! Он срывается, как мартовский снег с крыши, пригретый вешним солнышком. Он хочет видеть только её. Он хочет, чтобы она перестала смотреть на него взглядом, полным боли и сожаления. Он сбегает вниз по ступеням. Сердце колотится. Анна всегда ступает неслышно в своих атласных домашних туфельках, край которых он невольно замечает, потому что Анна любит привставать на мыски, как циркачка на натянутом канате. Она боится только одного — сорваться со взятой высоты у всех на виду. Она привыкла порхать горлицей со склянками и порошками, притирками и растирками. Она летает как фея по лестнице вверх и вниз: спешит в отцовскую спальню из кухни, из людской половины через библиотеку, пустую и сиротливую во времена апоплексических приступов. За этими дверьми постель всё ещё смята, не прибрана. Он запретил входить в спальню Анне и всей дворне, словно ещё надеется увидеть в пуховых подушках седеющую голову отца, с красной от прилившей крови шеей. Это не кошмарный сон. Старый барон Корф лежит под землёй, в свежей, ещё не осевшей могиле. Дело не в больном сердце. Отец, кто бы мог подумать, что тебя погубит другое? Лестница, перила, натопленная печь с изразцами, ковёр из дедова турецкого похода — это всего четыре широких шага. Анна! Но он не говорит ни слова. Его никто не слышит. Их органы чувств заняты без остатка. Там длится разговор, но другой. Мишель держит Анну за плечи, как куклу, и движется жадными губами по её едва приоткрытым губам. Он самозабвенно увлечён прекрасным обществом, расположившись на низкой оттоманке с коврами и подушками, и ничего не опасается, как тетерев, токующий в лесу. Мужское колено в тёмно-синей суконной брючине продавливает, подминает чёрный шёлк женского платья. Мишель, к удивлению, прыток и настойчив. Он полыхает очевидным пожаром. Анна позволяет себя целовать. И князю не нужно спрашивать, чтобы дерзко наступать, прижимая девушку к диванным подушкам. Она поднимает свои руки, словно хочет подтвердить собственное участие в творящемся грехе. Её тонкие пальцы, без перчаток, ложатся на бархатный воротник Мишеля, закруглённый вокруг шеи. Анна обнимает его. — Je vous croyais élevée tout autrement, mademoiselle, — от внезапной злости он перепрыгивает с французского на чистый русский и обратно. — Или я имею честь наблюдать за репетицией новой пьесы месье Галеви? Леопольд совращает Рашель, обрекая её на костёр и адские муки? Quelle passion, Michel! Поклон от меня Сергей Степановичу, такой неогранённый драматический дар в вашем театральном семействе. Князь Репнин вскакивает, поправляя одежду. Потрясённая Анна, выпрямившись, сидит в той же позе, бледная, как мел, только губы по краям порозовели от недозволенных поцелуев. — Владимир Иванович… — Молчать, — угрожающе рычит он. Она понимает, на миг послушно опуская ресницы, но всё же продолжает смотреть на него. Дешёвая циркачка. Стекляшка. Бельмо. — Так это не репетиция, а наипошлейшая история дебютантки? Ну что тут скажешь… Ты поторопился, Мишель. — Володя, — Репнин, наконец, приходит в себя. — Я всё объясню. — Не трудись. Вы двое не представлены друг другу как следует. Mea culpa. Он делает издевательскую паузу, закладывает бумагу с вольной грамотой за рукав сюртука и шагает вперёд, с попыткой соединить трепещущие руки двух незадачливых влюблённых: — Его сиятельство, князь Михаил Александрович Репнин, племянник по маменьке его сиятельства князя Сергея Степановича Оболенского, прославленного директора императорских театров и прочее, прочее. Девица Анна Васильевна Платонова, моя крепостная актриса. Миша отшатывается от Анны и теряет равновесие, словно поймал злую черкесскую пулю. — Я же говорил, ты поторопился, Мишель. Отец хотел видеть тебя театральным покровителем мадемуазель Платоновой, для того здесь гостит Сергей Степанович. Не думал я, что ты такой прыткий и не дождёшься конца траура. Впрочем, лестница сладострастного порока имеет неисчислимые ступени вниз. Как известный грешник тебе говорю. Анна медленно встаёт и направляется прочь. Её шелестящие накрахмаленные юбки задевают его. Он хочет рвануть её за плечо, заставить остаться, но только усмехается трусливому побегу. Анна выглядит бледнее, чем сама смерть, бессрочно пирующая в доме Корфов. — Из крепостных актрис моего отца, для утех я бы порекомендовал тебе Полину. Пикантное сочетание опытности и дремучего невежества, Мишель. Отнюдь не ingénue. Пышные, цветущие формы, сговорчивый язычок и русая коса до пят. Анна замирает у двери, оборачивается и смотрит прямо в его глаза. Владимир хищно улыбается. Он торжествует. Наконец-то её привычная ледяная маска разбита. Краска гнева и презрения разливается по её удивительно красивому лицу с тонкими, иконописными чертами, смягчёнными по-детски наливными щеками и нечастой мечтательной улыбкой. Сейчас ей не до веселья. Её озаряет страстная ненависть. К нему. Она дрожит и вся пылает, как не пылала только что от бесстыжих мужских поцелуев на турецком диване. Они встречаются взглядами, словно перекрещенными рапирами, но Анна отступает, потому что Мишель здесь. Пусть думает, что она кроткий ягнёнок, а не дикая кошка, готовая выпустить все когти. — Иди за ней и продолжи то, чему я так неосмотрительно помешал. Её спальня в южном крыле. Одна из лучших комнат в доме. — Володя, Володя… Что же ты такое говоришь? — Репнин, пошатываясь, тяжело опускается на покинутую оттоманку с разбросанными подушками. Свечи оплывают воском. Где-то еле слышно хлопает дверь людской кухни и доносятся горькие женские рыдания. Это не может быть Анна. Она никогда не плачет. Он присаживается к Репнину, широко расставив ноги: — Тяжбы и крепостной театр почти разорили моего отца, поэтому извини, моншер, эту искусительницу-Рашель я торгую за серебро. — Не говори так, — Репнин почти кричит на него. — Она не банковский вексель! Она не вещь! — Не вещь?! — Владимир тоже гремит своим низким голосом так, что слышно во всём доме. — Чего же ты ждёшь, Миш? Я прервал предложение руки и сердца? — Какой жестокий розыгрыш… Какой спектакль! Я считал тебя своим другом! — Вот это новости! Друзья не совращают юных прелестниц под крышей приютившего дома. Что ты знал настоящего о ней?! О приёмной дочери часовщика, много лет назад отправленного на откуп в город? Не родись она красивой девкой, в ливрее подавала бы тебе трость и шляпу. Анну воспитали барышней по нелепой барской прихоти, желая прорастить зерно просвещения в крепостной сироте. Отец запрещал мне и всем слугам хоть словом поминать истинное положение дел. Я старался, чтобы как можно меньше людей были втянуты в эту ложь, поэтому ты ни разу не гостил в Трегубове и ничего не знал о крепостном театре. — Так она не дальняя родственница Ивана Ивановича? — спрашивает Репнин скорее у самого себя. Это выглядит невыносимо беспомощно и так глупо, что остаётся только расхохотаться в его лицо. — Что здесь смешного, Корф? — И честь дражайшей родственницы Ивана Ивановича ты решился погубить прямо на диване, не утруждаясь скрыться от глаз моей дворни в алькове? А что, если бы я позволил подобное обращение с Натали? Репнин пружиной взвивается вверх. Он в бешенстве до кончиков своих модных сапогов a la russe и булавки галстука с огромным жёлтым камнем: — Не смей произносить здесь даже имя моей сестры. — Так ты берёшь на содержание мадемуазель Платонову, или я объявлю ей искать более расторопного покровителя? Почему так стыло вокруг, так холодно? За окном сильно морозит. Осенняя бесснежная темень окружает всех в этом доме, простирается далеко окрест, расползаясь по убранным полям и облетевшим рощицам. Репнин долго ничего не отвечает, глядя в ночную тьму, полускрытую венецианскими портьерами: может, он считает себя истинной жертвой этого представления, хотя занавес ещё не опустили? Неужели Мишель действительно влюблён в Анну? — Володя, ты становишься сам не свой, когда говоришь об этой несчастной девушке. — Репнин поднимает на старого товарища свои зеленоватые бесхитростные глаза и смотрит совсем по-новому, как будто немного удивлённо. — Ты ведь любишь её? Владимир сминает в руках вольную. В одном порыве он поднимается на ноги и пересекает комнату, в секунду добирается до открытого пламени камина, но каменеет, будто остановленный вездесущим синеглазым проклятием. Всё тщетно. Барон Корф в ловушке, в тупике, в шахматном цугцванге, как бы не сыграл. Он отходит подальше от огня, от камина, от свечей на жирандолях и молча садится в отцовское кресло. — Мне стоит остановиться у Долгоруких, с утра я пошлю записку в Середнёво, Андрею, — бормочет Мишель у порога, но Корф, оцепенев от макушки до стиснутых кулаков, продолжает молчать. — Если позволишь, я оставлю письмо для Анны перед отъездом. Владимир медленно распрямляет в руках бумагу с невидимыми следами огня. Последняя свеча гаснет через час после того, как князь Репнин ушёл. С неба сыплются колкие льдинки первого снега: старого барона Корфа похоронили под Покров тысяча восемьсот сорокового года, в самые тёмные дни перед безнадёжно долгой зимой.