Девичьи песни

Солнечный диск, сияющий закатным багрянцем, низко проплывает над макушками дубов и редких ёлок. В ведьмином лесу темнеет быстро: вот, кажется, только было утро, скрипучий снег и бирюза ясного, морозного неба, а теперь из оврагов и болот наползают холодные, сизые сумерки, первые звёзды блестят с тёмно-синего края света. Анна вздыхает: короткого дня не хватило, чтобы полностью починить платье. Она стягивает концы и снова вдевает нитку в иголку. Просторная рубаха съезжает на одно плечо. Тяжёлая коса разматывается на затылке. Ох, напасть… — Аннет? — Елизавета Петровна сидит с ногами на топчане. Княжна обнаружила в избушке книжную полку и теперь изучает травники и толстые медицинские книги на немецком. — Вы знаете, кто же Сычиха на самом деле? Здесь Дидро и разрезанный томик Мармиона! — Она родственница Владимира Ивановича, — Анна колеблется, аккуратными стежками сшивая порванную спинку лифа, — графиня Закревская. — Графиня в глухом лесу… — мечтательно произносит Лиза и захлопывает книгу. — Должно быть, история её жизни похожа на французской роман. Что заставило светскую красавицу удалиться от праздной толпы, отринуть мирское, лечить крестьянок и раскладывать гадальные карты? Вы здесь бывали раньше, Аннет? — Нет! — возмущённо выдыхает она. Разное болтали о снадобьях Сычихи, о том зачем к ведьме приходят горемычные девушки. Стежок затягивается ненужным узелком. Анна мысленно корит себя за несдержанность и добавляет уже мягче: — Я никогда не гадала, Елизавета Петровна. Грешно это. — Никогда? А если любишь, и сердце болит? Впрочем, вы, конечно, правы. Всё это глупости. Сестрица моя верит сонникам и собрала под кроватью целую библиотеку. Бакенбарды толкуются к скорому замужеству, а гуси — к семейному примирению. Давеча снилось мне, что нашего мажордома Филиппа защипали на пруду гуси… Лиза не оканчивает свою мысль, она ловко слезает с топчана, поправляет юбки и начинает расхаживать по избе, заглядывая во все углы нехитрой обстановки. У Сычихи есть полка с книгами, задёрнутая чистой ситцевой занавеской, небольшой самовар, соединённый с печным дымоходом, навесной посудный шкаф и квадратный стол с двумя стульями. Есть несколько дубовых ларей, окованных снизу железом от мышей, и большой сундук, приставленный к стене. Над ним сушатся пучки душистых трав: полынь, мята, зверобой, полевая ромашка, зонтики аниса и жёлтые корзинки бессмертника — и множество других лекарственных растений, о которых Анна не имеет никакого понятия. В особом углу хранится дюжина флаконов из тёмного бутылочного стекла, аптекарские весы, каменная ступка и пестик. Всё это, очевидно, приманивает Лизу и будоражит в княжне живейшее любопытство, но боясь показаться невежливой, она лишь мечется вокруг как спаниель, учуявший в кустах куропатку. — Таня приводила Сычиху в наш дом, пока маменька была в отъезде. Игла Анны перестаёт двигаться при упоминании княгини. Что-то тяжёлое поднимается бурей в её душе, словно кто-то баламутит воду в песчаном ручье. Она скрепляет ровный шов узелком, отрывает нитку и двигается дальше. — Ведьма нагадала мне, — Лиза осторожно дотрагивается до аптечного флакона с притёртой крышкой и развинчивает её двумя пальцами, — что я выйду замуж за Владимира Корфа и буду счастлива. Дневной свет окончательно гаснет на малиновом лоскутке неба, видимым в небольшое окошко. Сумерки густеют, лес за тыном становится мрачной, сказочной стеной. Надо достать свечу, но осталась всего одна, а сжигать лучину в светце Анна боится. Её приёмные родители погибли в Санкт-Петербурге, в деревянной усадьбе за Преображенской улицей, в страшном пожаре. Говорили, что маленькую девочку вытащил из разбитого окна прохожий солдат, когда крыша дома вовсю трещала, и лопались пузырями дегтярные листы кровельной толи. — Я ведь поверила, Аннет, — Лиза грустно усмехается, понюхав флакон и отставив его на место. — И вот сегодня настал день моего венчания, только не с Владимиром, как мне грезилось с детства. Ах, как я хотела войти с ним в притвор нашей церкви, обойти аналой в свадебном платье с блондами и флёрдоранжем на голове. А он бы смотрел только на меня и повторял, что любит, любит… Анна низко склоняет голову, пытаясь поймать последний солнечный луч и не думать о том, что говорит Елизавета Петровна со свойственной ей прямотой. Выйти замуж за Владимира Корфа… Как спокойна княжна в своей мечте, как уверена в своём желании! Грудь Анны скручивают невидимые тиски, внутри всё горит. Она шьёт непослушными пальцами, но ничего перед собой не видит: в глаза будто попало толчёное стекло. Отчего всё вокруг кружится? Отчего она злится? — Вот вам и гуси с бакенбардами. Владимир признался мне, что давно любит другую женщину. Наверное, ту самую, из-за которой он стрелялся на дуэли и угодил в грандиозный скандал. Вы знакомы с ней? — Нет! — Анна отвечает слишком поспешно и склоняет голову над шитьём. Владимир любит другую женщину. Конечно же, не может не существовать другой женщины в ослепительном блеске светских раутов, в роскоши величественных особняков, в свете тысяч свечей, в белизне аристократичного мрамора, в звуках изысканной музыки и перезвоне высоких, тонконогих фужеров, когда столичные разговоры начинают искриться пикантными слухами и лёгкостью игристого вина. Анна представляет её во плоти — прекрасную незнакомку в шелках и кружевах, с рассыпанными по волосам бриллиантами и жемчужинами, чья жизнь никогда не была подделана театральной бутафорией. — Что с вами? Вам нехорошо? Вы так побледнели, — княжна оставляет в покое ведьмины флакончики и смотрит поверх стеклянных крышек. — Вы глаза себе испортите в такой темноте! Свеча нужна, я сейчас подожгу от углей. Пока Лиза возится у печного шестка, Анна быстро утирает непрошеные слёзы. Как она могла? Что с ней? Почему так больно — во сто раз больнее, чем было вчера. Княжна зажигает свечу и ставит её на стол в глиняное блюдце. Изба становится уютнее. За окном — зима, светлая лунная ночь. Природа после вчерашней бури отдыхает в тишине и безмятежности. Как легко поверить в желанное, как просто обмануться в слепых надеждах и сокровенных мечтах. Может, её наваждение продолжает длиться, как липкий предутренний кошмар? А сейчас она откроет глаза — и снова золотая осень, клинья журавлей в небе, сжатые поля, запах грибов в лесу и белые астры под окнами дядюшкиной спальни. Господский дом пробуждается от тягостного сна, потому что приехал молодой барин — высокий сероглазый красавец в мундире и гвардейском кивере. — Лучше нам поберечь свечу, Елизавета Петровна, — Анна сматывает нитки и убирает игольник в корзину для шитья. — Кто знает, насколько мы здесь. — Вы думаете, мы будем жить у Сычихи? — княжна снова принимается расхаживать по избе. — Как это было бы восхитительно! Мы могли бы собирать грибы и ягоды, играть с козочкой. А вы видели чёрного кота? Утром я пыталась приманить его остатками рыбника… У вас был большой рыжий кот, Аннет, помните? Анна кивает. — Ах, как всё хорошо было раньше! Мы ездили к вам на чай с брусничным пирогом, играли в кукол в беседке. Папенька смеялся над моими шалостями, и маменька не бранила за порванное платье, — Лиза вдруг осекается, касаясь своей щеки. Потом долго молчит, уставившись в одну точку. — А помните, как Андрюша казался в вас влюблён, и я передала вам его тайное признание? Вы пели сложную арию в синих фижмах, расшитых золотыми звездами. Папенька сказал, вы как Исида. Царица Ночи. О, она прекрасно помнит, как её мучил и бесконечно изводил сеньор Баральи третьей октавой на репетициях, как неделями она пила подогретое молоко с мёдом и ела только взбитые сырые яйца, чтобы не лишиться голоса. Как кричал до хрипоты курчавый итальянец на разномастную крепостную труппу дядюшки, состоящую из дворовых людей и деревенских мальчишек, взятых на роли пажей и жрецов Зарастро. «Триумф искусства!» — провозгласил Иван Иванович, проводив последних гостей, а Анна, в тяжёлом бархатном платье и парике-алонже со стеклярусной короной, растерянно сжимала в руке секретную записку на французском. Она не успела прочесть, потому что Владимир с пылающими от гнева глазами подошёл, склонился к её напудренной голове и произнёс в самое ухо: «Не смей никому морочить голову», и записка её первого поклонника вспыхнула в углях камина. Роскошный приём, живые цветы в феврале, угощение и вино на всю масленичную неделю, специально выписанные из Москвы музыканты с гобоями и флейтами, отопление старинного павильона, где устроили оперный театр… И несколько сотен восковых свечей — все эти расходы, как полагала Анна, подтачивали финансовое благополучие старого барона Корфа. Но Иван Иванович продолжал приглашать учителей, репетиторов, наставников. Анна исполняла арию за арией о женском мщенье и злом роке. Она пела перед седоусыми отставными гусарами и суетливыми театральными импресарио, перед провинциальными дамами из благотворительных обществ и круглолицыми посадскими купцами. Её голосом бурно восхищались, и дядюшка расцветал от всех похвал, будто был их прямым адресатом. Перед Великим Постом, в Прощённое воскресенье, Андрей Петрович вдруг приехал верхом, с визитом, в переполненный гостями дом барона Корфа. Они о чём-то переговорили с дядюшкой в кабинете и скоро расстались, обменявшись рукопожатиями. За вечерним чаем Иван Иванович с неудовольствием отметил, что современные барышни слишком быстро и незаметно превращаются в кокоток. Владимир хмуро молчал, а Анна покраснела, со звоном поставила чашку и опустила взгляд. Хрустальный звон продолжал звучать в её ушах до конца дня, взывая набатом к справедливости. Она ничем не подала повод, а две мазурки с Андреем Петровичем казались обычной вежливостью. Впервые она танцевала у Долгоруких в настоящем бальном платье, впервые видела себя в полный рост в муранских зеркалах. — Как здоровье Андрея Петровича и Софьи Петровны? — вежливо интересуется Анна, чтобы призраки старых воспоминаний рассеялись. — Андрюша вполне здоров. Вы представлены Михаилу Александровичу? Знаете, Аннет, он тоже скоро станет моим братом. Нескрываемая обида в голосе княжны поначалу ставит в тупик, а потом Анна понимает, как много преград может возникнуть на пути даже взаимных высокородных симпатий. — Хотите, я всё расскажу вам, Аннет? — Лиза порывисто садится подле неё и берёт за руку. — Я соврала, что после завтрака еду к мадам Гарро на примерку платья. Помните, вы шили у Гарро платье бенгальской розы, с тюлевой накидкой? Я переоделась и готова была улизнуть, но этот ужасный человек следил за моей дверью. Он схватил меня, говорил очень непочтительно и грубо. А потом… Он силой вернул меня, понимаете? Он посмел поднять на меня руку. В моём собственном доме! Я побежала к маменьке, я думала, что открою ей глаза на мерзкого проходимца. Лиза молчит, она отвернулась и глотает слёзы. Становится хорошо видно бордовый кровоподтёк — грубый мазок от левого виска до скулы, с пожелтевшей по краям кожей. Анна вдруг отчётливо слышит щелчок хлыста, её спина холодеет и выпрямляется. Волна гнева поднимается от пят до груди. — Давайте самовар поставим, Елизавета Петровна? С самоваром управиться просто, если есть щепы и угли в печи не остыли. Огонёк потихоньку разгорается, вода, нагреваясь, гудит. Посуда в избушке Сычихи напоминает чайники и чашки из людской кухни Корфов — неброский кузнецовский фарфор с голубой каймой. В берестяном туеске лежат колотые кусочки сахара, а в шёлковом мешочке находится фунт отличного кяхтинского чая. Анна протягивает дымящуюся чашку Елизавете Петровне. Они пьют чай в полной тишине, не слышно даже простых ходиков на стене, не слышно звуков леса — только их дыхание над горячим паром, только звон двух чашек о блюдца. Как Сычиха коротает своё время? Не страшно ли жить одной в лесной глуши? Говорят, совесть ведьмы не чиста, и в отшельничестве она отмаливает большой грех. — Маменька дала мне пощёчину за дерзость к будущему супругу и заперла в комнате, — Лиза бросает быстрый взгляд на Анну, слегка покраснев. — Наверное, вы думаете обо мне ужасно, Аннет. Я жалею себя после всего, что вам вчера пришлось пережить. — Несчастья не измерить по линейке, Елизавета Петровна. Каждому своя горькая чаша. Мне жаль, что всё так обернулось с вашей помолвкой, — голос плохо её слушается, но Анна всё же договаривает до конца: — Я думала, вы станете женой Владимира, и ваша счастливая мечта исполнится. Лиза гордо встряхивает головой, пряди светлых волос рассыпаются над высоким лбом: — Он не любит меня и, верно, никогда не любил. Я потеряла всякую гордость, познавая эту истину. Сколько писем, сколько слов… Может, маменька права, и следует венчаться без любви, без страсти, без трепета и волнений? Сплошные калькуляции, счета и описи. Любовь в браке будет только мешать. — Ничто не оправдает злодеяний и принуждений, Елизавета Петровна. Как же стать одной плотью с человеком, который тебе чужд и неприятен? Лиза удивлённо смотрит на неё. — Маменька не была такой, никогда не была, — горячо уверяет княжна. — Она всем сердцем любила папеньку! Христианский долг велит прощать, велит найти милосердие, но зудящая боль, при каждом резком движении и повороте спины, обрушивает Анну в жгучую, непривычную ярость. Ужасные вещи, что говорила княгиня про дядюшку, и неприкрытая злость, с которой она смотрела на его сына, всё ещё живы перед её глазами и звучат в её ушах. Никогда не сыщется для такого достаточно смирения, никогда. — Слышите? Волк воет… — Это ветер поднимается, Елизавета Петровна. — Волк-одинец воет, — шепчет Лиза и выглядывает в окошко. — Волк по нашу беленькую козочку пришёл, задрать хочет. Теперь Анна тоже слышит тоскливый, одинокий вой, и плохое предчувствие леденит кровь. Она подкладывает полено в печь, чтобы огонь не погас. Потом убирает пустые чашки. Княжна сидит на лавке у окошка, раздумывая о чём-то. Она кажется Анне очень красивой и одновременно естественной, настоящей. Каково это — не ждать ежеминутно разоблачения, не бояться, что все восторженные взгляды и комплименты в один миг превратятся в насмешки и презрение. Анна вздыхает. Она не знает, чем ещё себя занять, а без дела её разъедает тоска и тревога. Она боится думать о Владимире, но не может перестать думать о нём, представляя, что случилось нечто непоправимо страшное, а она ничем не может ему помочь. Когда он оказался в сердцевине её существования? Как стал осью её мироздания, вокруг которой всё движется, и всё подчинено силе этого тяготения? Не будет его — распадётся мир на острые осколки, как разбитое зеркало. Нет. Она не должна так думать. Это грешно. — Аннет, а давайте прогоним волка! — Лиза, озарённая новой идеей, разыскивает по лавкам свой платок и полушубок. — Как же мы прогоним волка? — Огнём! Подпалим полено в печи и бросим вперёд, а сами будем в ложки стучать. Так медведей пугают. — С огнём шутки плохи, Елизавета Петровна. Давайте лучше фонарь найдём и проверим, заперты ли ворота. Лиза хмурит лоб, но, подумав, соглашается. На самом деле, Анне тоже радостно выйти на свежий воздух, во двор. Отсутствие всяких новостей и вынужденная монотонность долгого вечера переполняют сердце тревогой. Они находят фонарь Михаила Александровича в клети, поджигают лучиной фитилёк и, закутавшись в полушубки и платки, выбираются наружу. С неба смотрит круглая луна. Ветра нет, зимний лес на много вёрст кажется пустым и безжизненным. Не видно ни одного огонька человеческого жилища. Скрюченные голые ветви дубов отбрасывают призрачные тени. Гребни наметённых сугробов складываются в снежное море, а колдовской серебряный свет льётся с небес, делая все хлопоты с масляным фонарём излишними. Под такой круглой луной, кажется, и читать можно. Анна проверяет ворота и замечает следы от лошадиных копыт. Сердце сжимается: как давно всадники отправились в путь, как долго не было вестей. Они обходят двор, но конечно, никого не встречают ни в сараях, ни в клети, где тепло и пахнет сеном. Несушки спят на своих насестах. Раздувшийся и нахохлившийся петух сидит повыше на слеге и мигает чёрными бусинками глаз на свет фонаря, который Лиза держит над головой. У петуха хохолок и огромный, заваленный на бок, гребень. Анна высыпает немного овса и затворяет дверь на засов. Беленькая козочка спокойна, никто не чувствует поблизости хищника. Должно быть, волк бродит очень далеко, а вой слышно за много вёрст. — Пойдёмте в дом, Елизавета Петровна. В тепле избушки снова становится тошно. Они не смотрят друг на друга, каждая думает о своём, о завтрашнем дне, который принесёт долгожданные новости, а может, накликает новую беду. Анна вспоминает подвижную и суетливую фигуру предводителя Забалуева в шотландской брючной клетке, в сюртуке модного кроя верблюжьих тонов. Андрей Платонович слывёт богатым бонвиваном, прячась за маской балагура и льстеца, но взгляд имеет не добрый, плотоядный и алчущий. Как могла княгиня Долгорукая просватать родную дочь такому скользкому и неприятному человеку? А по летам и вовсе скандал — жених невесте порядочно в отцы годится. Неужели не сыскалось иных претендентов на руку хорошенькой Елизаветы Петровны? Разве Долгорукие не самая богатая помещичья семья во всём уезде? — Спойте мне, Аннет. — Спеть? Но я… — Я прошу вас всей душой, а то мы сойдём здесь с ума. Я так давно не слушала, как вы поёте. — Что же мне вам спеть, Елизавета Петровна? Когда сердце норовит вырваться из груди и бежать невесть куда по тёмному лесу, все вычурные арии и модные романсы кажутся Анне наигранными и ненастоящими. Ох, лишь бы одним глазком посмотреть, лишь бы в нечаянной улыбке согреться. — Зовите меня, пожалуйста, по имени, Аннет, зачем нам глупые церемонии? Мы ведь были с вами подругами, кукол делили, в волан играли. Вдруг эхом откликается шум ветра в кронах солнечной дубравы — не заснеженной и стылой, как сейчас, а наполненной кипучей жизнью границы лета и осени. Она боится ездить верхом в дамском седле, но дядюшка выписал синий бархат и гродетур на амазонку. У неё есть изящный хлыстик, узкие перчатки из лосиной кожи и сафьяновые сапожки с пряжкой. Ягодка, тогда ещё игривая и ни разу не жеребившаяся кобыла, шалит на опушке Редкодуба, на кудрявом клеверном лугу, и Анна отстаёт от кавалькады всадников, егерей и грумов. Она поправляет шляпку с газовой вуалькой, поднимается на большой холм, чтобы увидеть дымчатую линию далёкого горизонта. Что там за лесами и речными долинами? Великие русские озёра, северный лесистый край. Обратиться бы в птицу, расправить бы пёстрые соколиные крылья над макушками деревьев, промчаться над крышами домов, над колоколами Середнёвской звонницы и долететь бы до Белого моря, до вечных снегов на краю мира, а потом вернуться назад, чтобы дух захватило. Ягодка спускается шагом, пощипывая клевер, но Анна не понукает, лениво щурясь от солнца. Она доберётся старой дорогой до реки, а там меньше версты останется до условленного бивуака. Должно быть, коляски с дамами и возы со слугами уже прибыли: самовары кипят, лакеи достают снедь из корзин и коробов, походные стулья и столы для охотников с трофеями расставлены в полукруг. Анна хорошо знает эти места: молодые берёзки, седой, словно пыльный, орешник на опушке и, конечно, дубы — кое-где видны и вековые, необъятные. Ягодка опускает голову, чтобы собрать жёлуди, но Анна не позволяет: отравится, дурочка, и заболеет животом. Редкодуб вовсе не обычная дубовая роща, деревья здесь растут не чащей по оврагам, а обступают путника хороводом, гордым собранием, и воздух наполнен солнечным светом от изумрудного мшистого подлеска до шепчущих на ветру крон. Анна сама себе улыбается, так хорошо всё складывается: и дядюшка остался доволен, что трусиха села в седло, и она не увидела, как зайцев травят по полям борзыми собаками. Ягодка со своей всадницей выбирается в просвет между двух живописных дубов, и только тогда Анна понимает свою ошибку: она ехала по старой дороге к соседнему имению, это было известное место детских игр и тайных встреч. На солнечной поляне пасутся на длинной привязи Гром и Модница. Зелень вокруг ещё летняя, а листья берёзы, вокруг которой резвятся лошади, уже разукрашены жёлтыми подпалинами — приметами близкой осени. Анну бросает в дрожь, в озноб, но поворачивать поздно, Ягодка дружелюбно фыркает и трясёт длинной чёлкой. Ветки хрустят, сердце заходится обличительным стуком. Солнечные лучи играют золотым плетением эполет и аксельбантов гвардейского вицмундира. На краткий, как вспышка, миг она видит поражённые глаза поручика Владимира Корфа. Хлыстик взлетает в её руке, и Ягодка с невиданной прытью срывается в галоп по спокойному лесу. Анна отпускает стремя, упирается ногой в нижнюю луку седла, вжимается вперёд, вцепляется в поводья и лошадиную шею, словно хочет слиться с Ягодкой в одно целое. Свет мельтешит зелёными и жёлтыми пятнами в зажмуренных глазах. Сотни раз она должна была упасть, но Ягодка несёт её вперёд уже по убранному полю, готовому к озимой ржи, и комья сухой грязи летят из-под копыт во все стороны. Ягодка скоро устаёт на пашне. Они выбираются на дорогу далеко за землёй дядюшки, когда за косогором показывается пожарная каланча Двугорского и золочёный крест на церковной колокольне. Руки трясутся, на щеке щиплет ранка от хлестнувшей ветки, а ко всему прочему — потеряна новая шляпка с пером цесарки и газовой вуалеткой. Но не потому внутри всё плавится обжигающей и всепоглощающей болью. Слёзы кипят на глазах, но Анна не плачет: спешившиеся всадник и всадница, прекрасные в пору своей юности, знатные и богатые любимцы фортуны — они почти слились губами в поцелуе, переплетая в нежной близости свои пальцы. Княжна Лиза Долгорукая предназначена ему в невесты с самого детства. Разве могло быть по-другому? Разве бывает по-другому? Он никогда не был частью одинокого существования, наполненного нотами, партитурами, монологами из французских пьес, сердечными каплями дядюшки и рассказами простой кухарки за медовым чаем, на долгом летнем закате, когда Иван Иванович уже отбыл к себе, а горизонт всё пламенел алым заревом, стрекотали сверчки, разносились трели неугомонных малиновок, и ложиться вовремя спать было грешно и душно. Так почему из груди рвутся рыдания? Почему горячая слеза всё же капнула на перчатки? Ягодку несколько раз запрягали в дядюшкину коляску, и теперь она помнит дорогу к дому, петляющую среди сжатых нив и всё ещё зелёных рощиц. Лошадь бредёт не спеша, пока её всадница борется со слезами, низко повесив голову. Оттого Анна не видит его до тех пор, пока он не окликает её: «Мадемуазель!». Он смотрит сердито и тяжело переводит дух. Гром в неостывшем азарте погони бьёт копытами. Анна, восстановив должное самообладание, произносит, как автомат, все приличествующие случаю извинения. Он молча подаёт ей грязную и помятую шляпку, но продолжает смотреть, словно хочет проникнуть под самую кожу, понять то, что она сама про себя не понимает. В клубах пыли их окружают грумы и егеря, подъезжает взволнованный Иван Иванович на верном Кречете… Через год, на такой же границе лета и осени, она снова увидит эполеты и аксельбанты на пыльной дороге, в ярком солнечном свете, но незнакомый офицер будет сиять открытой улыбкой, не утаивать восхищённые взгляды, полные обожания. Разумеется, это будет не он, но по жестокой иронии, по законам плохого фарса — его лучший друг и давний товарищ. На несколько блаженных недель ей будет казаться, что сказка сбывается наяву, а роза, засушенная в томике Де Ламартина, будет цвести в её душе вечно. «Девица Анна Васильевна Платонова, моя крепостная актриса» — каждое слово — камень, летящий в её стеклянный дом. Каждое слово — правда. Она низвергнута в бушующий огонь, она сгорает в страстной ненависти к собственной постылой роли. Заводная кукла, достигшая совершенства в искусстве подражания и притворства. Подделка. Иллюзия. Дорогая игрушка богатых господ. Аукционный лот. Крепостная актриса. — Аннет? — Лиза… Милая Лиза, я вам спою. Она сбрасывает шаль, откидывает на грудь тяжёлую косу и расправляет плечи. Она представляет себе пасмурное серое небо — родное и привычное, тёмные ветви деревьев клонятся к земле, и бесприютный ветер дует в лицо. Я тебя ищу, тебя ищу, Когда мне нелегко Я тебе пишу, тебе пишу, Когда ты далеко. Она распевается, словно летит над северной землёй, сливается с простонародным многоголосьем. Я тебе верна, тебе верна, Как милые верны, Коль не дует ветер с северной Родимой стороны. Голос крепнет, набирает силу в тоске и жалобе о незабытом да несбывшемся. А потянет ветер сиверко, Закружится снежок, На меня ты припаси аркан Да крепкий батожок. Убегу — кричи по имени, Все блага обещай, Да лови меня, лови меня, С дороги возвращай! Эхо откликается в дубовом лесу, дрожит в морозном воздухе между небом и землёй, между звёздами, луной и чистой белизной снега. Та дороженька не близкая, И вся дорожка та Горьким горюшком повыстлана, Слезами залита. Только эта мне дороженька, Дороже всех дорог… Там живёт один хорошенький, Красивый паренёк. Слёзы душат и сбивают дыхание, мешают допеть. Лиза, не таясь, плачет, неловко обнимая Анну, держит её за холодные руки. Отчего невозможно зарыдать так же по-детски открыто, горько и отчаянно, до опустошающих всхлипов и болезненного облегчения? Нет, ей никогда нельзя. Великой добротой и неслыханным благодеянием она обучена должным правилам, приличиям и хорошим манерам. Нельзя потерять лицо, нельзя опустить благонравную маску — и пусть всё внутри перегорает и плавится, пусть душа рвётся и стонет под неподъёмным камнем, под куском синего льда. — Это ведь вы! Вы! — повторяет Лиза, растирая слёзы на щеках. — Простите меня! Простите! — Простите вы меня, Лиза. Притворщица! Анна хочет спрятать пылающее лицо в ладонях: сколько она молила Бога, чтобы покинуть Трегубово раньше, чем в господский дом войдёт новая хозяйка, счастливая баронесса, настоящая, а не поддельная красавица. Как стыдно, как больно, как неправильно! Она бережно обнимает Лизу и гладит княжну по голове, пока та не успокаивается, затихая. А потом они вместе молчат, глядя, как догорает их единственная свечка. Мышонок, обманутый мёртвой тишиной, выбирается из-под печки с деловым намерением проверить туесок с сахаром, и Анна с визгом забирается на стол. Лиза подпрыгивает на скамье. Свечной фитилёк шипит в растопленном воске и гаснет, погружая избушку Сычихи во темноту. Луна, как газовый фонарь на Невском проспекте, тускло светит в окошко и размечает на стенах призрачные квадраты. Лиза первая осторожно слезает со скамьи. — Вы слышите шум, Аннет? — шепчет она, наклонившись к корзине за поленом. — Волк пробрался в сени. Но как же открылись ворота? Неужто оборотень по нашу душу пришёл? Луна ведь полная, как на ведьмин шабаш! — Это мышь, — Анна свешивает ноги со стола, вглядываясь в деревянный пол и лоскутной половик у топчана. — Мышь забралась под сундук. Извините, Лиза, я очень боюсь мышей. Ничего не могу с собой поделать. Их шёпот прерывает на сей раз вполне явственный шум, звон бубенцов и лошадиный топот во дворе. Лиза, крадучись, обходит печь, прижимая к груди полено, а потом дверь перед ней со скрипом открывается. Полено, как артиллерийский снаряд, летит, переворачиваясь кульбитами в воздухе, в зияющую черноту сеней. — Барин, прибило аль живой? — охает знакомый голос. Это Варя! — Живой, — на пороге показывается князь Репнин, с поленом, как с бархатным цилиндром, спрятанным подмышкой. — Добрый вечер, сударыни. Надеюсь, Елизавета Петровна, вы не перезаряжаете ваше орудия в этой кромешной темноте. Лиза невольно смущается, слегка розовеет, но не извиняется. На её лице расцветает довольная и счастливая улыбка: — Михаил Александрович, есть ли добрые вести? — Всё складывается наилучшим образом, Елизавета Петровна, — он тоже улыбается и откладывает метательный снаряд княжны. — Ваш брат прислал меня за вами. Вас ждут в Середнёво, всё общество волнуется за ваше здоровье и благополучие. Теперь Лиза испуганно бледнеет, оборачивается к Анне, словно ища поддержку. — О! Разумеется, ваша свадьба с Забалуевым отменена князем Андреем. Предводитель в сей поздний час находится под стражей, по трактирам и кабакам ищут его подельника, гравёра Левандовского, и думаю, следствие по двугорским фальшивомонетчикам будет, наконец, закрыто, а преступники понесут наказание. — Андрей Платонович арестован? — Я самолично передал господина Забалуева в руки исправника. Он под полицейской стражей, это абсолютно точно. Лиза в естественном и милом порыве бросается на шею Михаилу Александровичу, потом начинает пританцовывать и хлопать в ладоши. — Аннет, вы слышите? Я свободна! — она кружится, увлекая за собой князя Репнина и охающую Варю в полушубке, с весомой корзиной в руках. Анна терпеливо ждёт, кто ещё зайдёт в избушку, ставшую маленькой и тесной от заразительного счастья княжны, но время идёт, а больше никого нет. Никто не появляется из сеней. Анна выглядывает в окошко, и улыбка угасает на её лице: князь Репнин приехал на лёгких санях Долгоруких, запряжённых тройкой лошадей. Сидение укрыто дублёными овечьими шкурами, к поднятым бокам возка прикреплён зажжённый фонарь. Не видно ни Грома, ни старого Кречета. — Михаил Александрович, — тихо зовёт она, — а где же Владимир… Иванович? Князь поворачивается к ней и грозно молчит. Он смотрит на Анну с какой-то обречённой ясностью, будто ожидал в точности, что она спросит именно это, и ему придётся держать ответ. — В него стреляли. Анна делает шаг вперёд и неловко врезается в стол. В горле застревает вдох или крик, она медленно осознаёт произнесённую фразу, но сердце не верит ни одному слову. Её буравит пытливый взгляд зеленоватых глаз Михаила Александровича. Миши. Она когда-то звала его Мишей и необдуманно написала ему? Почему он глядит теперь так безжалостно? Что случилось с Владимиром? — Что с ним? Ради Бога… — О, не бледнейте так, Анна, — князь смотрит в сторону, делая вид, что ему интересны приготовления Лизы в дорогу и ворчание Варвары у погасшей печи. — Вы с Елизаветой Петровной спешите думать о самом худшем. В вашего покорного слугу тоже сегодня стреляли. Как видите, со мной всё в порядке. Владимир Иванович в добром здравии улаживает насущные дела. Он просил вас остаться здесь, покамест не будет безопасно вернуться в поместье. Велел послать вам в помощь Варвару и свой поклон. Можете, наконец, и улыбнуться гонцу. Разве гонец не принёс добрых вестей? — Я благодарю вас, Михаил Александрович. Лёд трескается. Анна снова дышит. Князь Репнин зло усмехается и скрещивает руки на груди. На лбу появляется упрямая складка. В первый раз Анна видит князя в сильном гневе или в крайнем разочаровании. Она не знает и не может отличить. Лиза вертится перед ручным зеркальцем, укладывая платок и прихорашиваясь в дорогу. Княжна что-то напевает себе под нос и постукивает пятками расшитых валенок. Михаил Александрович поддевает мыском сапога лоскутной половик, пинает его и шепчет с горечью: — И всё же я был слепым идиотом, сударыня, поверив в ваши чувства. — Я не обманывала вас. — Так вы любили меня? — Мне казалось… — Вам казалось! Пугающе знакомая прямота. Впрочем, я благодарен вам обоим. Тонко разыгранный спектакль и такой необходимый мне урок, — он отходит от неё, но быстро возвращается с бурей чувств на покрасневшем лице. — Простите меня, Анна. Простите. Оказывается, видеть вас до сих пор больно. — Я желаю вам счастья, Михаил Александрович. Вы заслуживаете только счастья. — Вы тоже, мадемуазель Платонова, — кивает князь Репнин, — непременно будьте счастливы. Честь имею. Он отходит прочь, так и не решаясь спросить про её исполосованную спину, про её будущее, про театр и свободу, которую она самолично превратила в пепел. Но Анну больше ничего не трогает, она устала и хочет домой. Есть ли у неё дом? Есть ли у неё хотя бы крупица надежды обрести спокойное и родное пристанище? В хлопотах и суете пролетает не меньше часа. Лиза со слезами на глазах трёхкратно целует Анну и осторожно обнимает за плечи. Они прощаются и обещаются друг другу непременно писать. Когда сани шумно покидают двор, Варя закрывает ворота и крестит вслед. До Середнёва в объезд будет вёрст пятнадцать, но вокруг тихо и безветренно, и тройка резво бежит по хрустящему снежку. Возок давно скрылся из виду, а до них всё ещё доносится звон бубенцов и бойкая болтовня Елизаветы Петровны. Анна вздыхает то ли с облегчением, то ли с грустью: вот и уехала Лиза, оставив её одну в нерассказанной сказке. Так тому и быть. — Что-то ты бледна, Аннушка, да с лица спала. — Варя привычно ворчит, хозяйничая и собирая на стол. — Почто печь-то упустили? Насилу разожгла. А под светец бы воды налить. Вона и божница погасла. Не пойму, к чему в темноте-то сидеть? Ай, девки-подруженьки… В избушке Сычихи теперь пахнет пирогами, топлёным молоком, чистой Вариной тряпицей и домом. Самовар гудит, поспевает. Анна смотрит вниз на тесёмки широких рукавов рубахи, что-то поднимается в ней, выплывает на поверхность, как пузыри воздуха в воде. Губы дрожат, лицо горит, как в лихорадке, но она не может с собой совладать. Слёзы прорываются, устремляются градом из её глаз. Анна роняет голову в ладони и заходится рыданиями, судорожно пытаясь вздохнуть, успокоиться — и с новой силой безутешно плачет навзрыд, как кажется, никогда в жизни не плакала. Синий лёд пошёл трещинами, заводь затопили вешние воды, кораблю открылись все шлюзы — она плачет, плачет, плачет и не может остановиться. Добрые руки Вари баюкают, ласково обнимают. — Всё в муку, голубка моя, перемелется. Всё пройдёт, всё до свадьбы заживёт, взойдёт и твоё солнышко красное. Слёзы не кончаются, как капель по весне, как первый тёплый апрельский дождик. Она понимает со всей болью и обречённостью, как давно и безнадёжно любит его, как тлеет от собственной слепой ревности, как леденеет от его презрительного равнодушия, как не может насмотреться и боится выдать себя нечаянным вздохом, украденным взглядом. Она любит его больше жизни, больше своей свободы и гордости, а теперь, кажется, совсем, окончательно погибла.