Буффонада

Снежная алмазная пыль искрится и переливается на вчерашних заносах. Солнце не поднимается высоко, но слепит глаза, отражаясь в белых как кипень сугробах. Дым печных труб восходит по морозному воздуху, к ярко-голубому, лазоревому небу. Где-то колют дрова, со стуком разлетаются деревянные чушки, звенят бубенцы, беспокойно ржут лошади, середнёвские бабы кличут розовощёких детей с ледянками домой, погреться в избы. К обеду трактир мещанина Нила Наумовича Струнникова, по широте хозяйской души обозначенный на вывесках «ресторацией», набивается самым шельмовским народом. В большой затемнённой комнате распивают самовары толстощёкие купцы с бородами и квадратными чёлками на проборе, тут же трапезничают мужички с обветренными лицами, помышляющие зимним извозом, отдыхают замёрзшие обозные люди, судачат под полштофа водки писцы да подьячие из представительных уездных мест. Два картёжника-цыгана шарят чёрными угольками глаз, выискивая достойного простофилю на вечер, а мальчишка-половой в подпоясанной косоворотке бегает между столами, застеленными, впрочем, вполне чистой клеёнкой. Под коптящей лампой, в самом углу буфетной, сидит, облокотившись о дощатую стену с намалёванными пальмами, сам Карл Модестович Шуллер, судя по слезящимся глазам и обширному румянцу, — немец изрядно пьян, но выглядит неплохо после вчерашней стычки. Владимир отходит от окна, оставаясь незамеченным. — Вытащить бы его на воздух охолонуться, вот и все дела, барин! — Нельзя, Никита. Шуметь начнёт. — А в табор заманить? — предлагает Репнин, стряхивая с сапог снег. В таборе и без их общества жизнь интересная. Если поднимется крик, первый делом урядник заглянет к цыганам, а то и сам Порфирий Андреевич поедет с богемцами Забалуева разбираться. По рассказам Мишеля, из Трегубова к утру разбежались все крестьяне, а Марья Алексеевна после бессонной ночи в баронском доме затребовала судебных чиновников для окончательной передачи собственности. Князь Андрей и его московский дядя, господин Майков, по-видимому, сумели уговорить княгиню обойтись без скандалов с благоприобретённым имением. Но сейчас Владимира больше интересует другое: почему Карл Модестович напился к обеду как скотина, зачем позвал Корфа на встречу в трактир Струнникова? Неужто продешевил у княгини, курляндский иудушка? — Давай оглядимся, Миш. Они обходят трактир со двора. За бревенчатой стеной слышен гул разговоров и звон посуды. Снег кругом вытоптан, усеян соломой, песком и выметенной махоркой. У коновязи отдыхают гужевые лошади с проваленной спиной. Придорожный трактир нарочно устроен рядом с двухэтажным постоялым двором, вросшим в землю кирпичным цоколем, где размещается кухня, дровяной сарай и банька для постояльцев. Под высоким тёсовым навесом лепятся друг к другу разнообразные пристройки, у Струнникова имеется мельница, своя конюшня и кузница. В низких кухонных оконцах уютно горит свечной огонёк, а труба над крышей бесперебойно дымит. Посреди двора выкопан добротный глубокий колодец со скрипучим колесом и бадьёй на цепи. Кругленькая девица в тулупе крутит колесо. Цепь, грохоча, разматывается, а девица хитро посматривает на вошедших чужаков, опираясь на своё расписное коромысло. — Здравствуй, красавица, — ласково говорит Владимир и кивает на деревянный ковш: — дашь ли напиться? — А пейте, барин, вода не казённая. Он смотрит с улыбкой в насмешливые дерзкие глаза, на широкоскулое, свежее от мороза девичье лицо. — Как зовут тебя? — Куда зовут, барин, туда не хожу, — фыркает девушка, продолжая крутить колодезное колесо. Потом поднимает бадью и ловко наполняет первое ведро водой. Она не спешит и не боится. Девушка тоже одаривает Владимира долгим прямым взглядом и поправляет края тёплого платка. — Анфиса я. — Не из Александровой ли слободы? Раньше я тебя здесь не встречал. — Из Слободы, — цепь снова с грохотом разматывается и бадья с всплеском исчезает в тёмной глубине колодца. — Наумыч мне дядька, тятенька в услужение отдал. — Погляжу, Анфиса, по зиме у Нила Наумовича работы не переводится. — А что ни есть тута работа — вся моя, барин. И Пална, гарпия, меня погоняет. Евдокия Павловна — необъятная баба-стряпуха в заведении Струнникова, известная всей округе склочным характером и умением изготовить несъедобную кашу из любого завалящего топора, чем снискавшая горячую нелюбовь кухарки Корфов, Варвары. Владимир оглядывает окошки постоялого двора, где проезжим сдаются в наём отдельные комнатки. Он спрашивает: — Неужто, Анфиса, ты и в горничных служишь, и на кухне помогаешь? — Кто же ещё станет, барин? Как же! Всё на меня пудовыми гирями повесили. — И много теперь постояльцев у Нила Наумовича квартирует? — Откуда бы, — Анфиса наполняет водой второе ведро. — Управляющий из Трегубова платит за комнату. Он и лошадь свою у нас держит. Мишель, который весь разговор с Анфисой маялся и скучал, вдруг оживляется: — Давно ли? — Так с Покрова, барин, не далече. А что это вы всё допытываетесь, люди добрые? — Дружок он наш, удивить хотим, — быстро отвечает Мишель, но судя по плутоватой улыбке на лице Анфисы, она не поверила ни одному слову. Девка подхватывает своё коромысло с вёдрами, поводит полными плечами и идёт вперёд, к крыльцу, не забывая покрасоваться. Никитка хочет помочь, но та только посмеивается его неловкости, искоса стреляя озорными глазами. — Фиска! Фиска! А ну дуй сюда, бездельница! — за кухонной дверью кто-то зычно кличет девушку. Анфиса оборачивается и с вызовом смотрит на Владимира: — Больно дружок у вас непутёвый, барин. Нынче оплату принёс, так Наумыч собак едва не спустил. Говорит, бумага-то красненькая нарисованная, монетой плати. Так и должен ваш дружок остался. И кралю свою сюда привёл. Ох, она меня загоняла! Нашлась здесь барыня. — Так где, говоришь, его комнату найти? — встревает Мишель. Анфиса протягивает вперёд свою раскрытую варежку, а потом хитро улыбается, спрятав целковый Мишеля куда-то в холщовый поясной кармашек: — Как в сени войдёшь, барин, сразу по лестнице поднимайся — так и упрёшься. Одну его комнатушку и топим. Кособокая дверь, обитая от холодов войлоком и домотканой рогожей, тяжело отворяется, и Анфиса исчезает в чаду трактирной кухни. — Почему я вечно кредитую твоих дам, Корф? — ворчит Репнин. Владимир не отвечает. Если Карл Модестович держит комнату у Струнникова с Покрова, значит, убийство отца стало для немца полной неожиданностью, и он решил подстелить себе соломку. Если бы загодя душегубство готовил, до похорон успел бы обстряпать все делишки. Флигель управляющего первым делом обыскали, герр Шуллер нервничал и возмущался, но старался не давать повода для подозрений. Теперь получается, он обзавёлся комнатой над трактиром, в трёх верстах от баронского имения, на чужой земле, у людной проезжей дороги. Но что он здесь прячет? И княгини, надо полагать, мерзавец тоже остерегается. Les vrais dévots, qu’il faut suivre à la trace, Ne sont pas ceux aussi qui font tant de grimace... Владимир усмехается пришедшей на ум фразе, кажется, из «Тартюфа». В прозе жизни легко найти мнимых святош и опасных лицемеров, но какими же отборными проходимцами окружил себя в деревне отец — воры, фальшивомонетчики, лжецы, мошенники, отравители. Лихие люди с Пяти углов — просто дети по сравнению с провинциальными двугорскими авантюристами. — Никита, ты остаёшься здесь, — приказывает Владимир. — Предупреди, если гость наверх соберётся. Никита кивает. Под навесом постоялого двора пахнет куриным помётом и соломой, с кухни тянет горелым жиром и варёной капустой. Тесный закуток сеней завален разнообразным хламом, забытым постояльцами в дорожной суете. Сразу за тёсовой стеной обнаруживается крутая лестница, ведущая в нумера Струнниковской гостиницы. Комнат всего четыре. Здесь пыльно и не топлено, единственное окошко затянуто многолетней паутиной. Стены в коридоре оклеены бумажными обоями с пожелтевшим, выцветшим рисунком и сплошь засижены летними мухами. Мишель подходит по очереди ко всем дверям, и только за одной слышится негромкий шум и скрип, похожий на скрип волосяного дивана. Они обмениваются быстрыми взглядами перед тем как вломиться в жарко натопленную комнатушку. Крючок щеколды отлетает и падает на грязный пол. В то же мгновение их уши прорезает женский визг: — Царица небесная! Душегубы! Разбойники! Помогите! Спасите! Полина пытается прокусить руку Владимира в перчатке. Она продолжает верещать и брыкаться, но скоро затихает, опознав своего бывшего барина и князя Репнина. Она мигает и водит удивлёнными глазами, подведёнными синькой и тёмным театральным гримом, словно вчера Полина куда-то наряжалась и прихорашивалась. Выругавшись, Владимир оттаскивает руку: — Что ты здесь делаешь? Полина напряжённо молчит, обдумывая свою выгоду в объяснениях. Голова её не убрана, волосы не причёсаны, а съехавшаяся с плеча рубаха смотрится мятой и несвежей. Девка натягивает на плечи пуховую шаль и, сминая засаленное одеяло, пододвигается к стене. Там свалены в кучу два тюка с вещами. Владимир узнаёт несколько платьев Анны и какие-то фарфоровые безделушки из господских комнат. Он кривится, задирая угол рта, усмехаясь про себя такой невообразимой иронии: отец был справедлив и добр ко всей своей немногочисленной дворни, не препятствовал свадьбам, строил избы семейным, разрешал скотину и огороды, а холостых сытно кормили в застольной, по-людски одевали и следили, чтобы в комнатах было чисто, тепло и сухо. Самые дельные и рукастые крепостные обучались ремёслам и отпускались на посильный оброк. И вот теперь, Полина, принятая круглой сиротой в господский дом, обворовывает своих хозяев и сбегает. — Новая барыня… разрешила-с, — тихо бормочет она и озирается, словно боится, что бессовестная ложь явит сюда княгиню в праведном гневе. Корф громко смеётся, и его смех, как нарастающий шум летнего ливня, проникает через тонкие стены и перегородки. В углу шипит побелённая печь. Полина вжимается в неубранную постель, пытаясь сообразить, что ей делать дальше. Владимир продолжает смеяться, усаживается на продавленный диван-клоповник, в компанию к украденным платьям и розовым фарфоровым пастушкам из отцовского поместья. Мишель возится около приставного столика, где царит совершеннейший беспорядок: красные и белые ассигнации сложены неровными кучами меж свечных огарков с застывшим вонючим жиром, табаком и махоркой, рассыпанной по всем поверхностям. У стены стоит батарея пустых бутылок разного калибра. — Владимир, хватит тебе шуметь, — зовёт Мишель, — Подойди-ка лучше сюда. Он демонстрирует ему две банкноты ассигнационного банка разных номиналов. Деньги обильно устилают поцарапанную и липкую столешницу, словно живописная иллюстрация бесчестной мотовской жизни. Ассигнации выглядят привычным и порядочным, но ежели за тайный сыск берётся князь Репнин — пиши пропало: деньги поддельные. — Смотри, подпись князя Хованского нанесена типографским оттиском и в наборе грамматическая ошибка. — Твой поляк из Слуцка помышляет? — Да, гравёр, которого пригрел Забалуев. Изумительное качество краски! Так и не скажешь, что кустарно разводили. Владимир кивает, оборачиваясь к притихшей Полине — ладной, красивой девке, которая по барской воле тоже разучивала пьесы, скверно пела оперные арии, нарядившись в парики и тюрбаны, примеряла роли то Фатьмы, то Сидонии, то злой дочери Даная. Полина всегда цвела от всеобщего внимания, хотя особых талантов к сцене не выказывала. Её дерзкая самоуверенность и находчивая глупость частенько развлекали отца, но среди прочих крепостных актёров и актрис Полина не выделялась особым отношением и с детства была приписана в горничные, как другие арлекины и коломбины — на конюшню или маслобойню. Любимая игрушка у отца всегда была одна. — Ну что же, Полина, пришли мы не по твою душу, но коли ты здесь, значит, быть по сему. Права была Варвара, ох, права. Девка ты бедовая. Мало того, что сбежала, а теперь ещё и с фальшивомонетчиками связалась, с государственными преступниками. Полина, которая до сих пор только смотрела исподлобья и надувала губы, начинает жалобно постанывать: — Владимир Иванович, ба-а-арин, что же теперь будет? — Под суд пойдёшь за укрывательство. — Не-е-ет, — Полина заунывно растягивает слова и быстро хлопает ресницами, безуспешно пытаясь выдавить из себя хоть одну слезинку. — Не пойду я под суд, барин. Невинная я. Владимир усмехается, разглядывая платья Анны, которые её вечная завистница успела прихватить с собой как сорока. — Судья дело твоё решит. — Узнает председатель, что не донесла, погонят тебя по этапу с арестантами в какую-нибудь сибирскую крепость на поселение. Но ты не тужи, Полина, и в Сибири люди живут, — притворно ободряет Мишель. — С колодниками?! Не пойду! — Полина подскакивает к двери, но наткнувшись на суровый взгляд Владимира, с театральным вздохом опускается на постель. — Девка ты хоть и дурная, но понятливая, верю я, что только такая бедовая могла злоумышленников под своим носом не заметить. Но в суде с тебя другой спрос будет. А если сбежишь в Петербург да с такими бумажками, — Владимир с усмешкой поднимает одну из ассигнаций, — любой трактирщик тебя под белые рученьки квартальному сдаст. Полина молчит, её живые глаза отчаянно сверкают. Она кусает свои пухлые губы, силясь не сболтнуть лишнего, но всё же выпаливает как на духу: — Пачпорт у меня будет! Дворянского сословию! Карл Модестович обещал выправить! — Фальшивый, — вздыхает Мишель, закончив распределять на столе ассигнации по номиналу. — Фальшивые документы, как все эти деньги. Полина закрывает лицо руками и наигранно рыдает, сотрясая плечи и раскачиваясь из стороны в сторону. Владимир выглядывает во двор: Никита стоит на посту, а рядом вьётся кругленькая и весёлая Анфиса. Значит, Карл Модестович продолжает заливать обиды в трактире, ожидая Корфа на встречу тет-а-тет. Ну что же. — Вот что, Полина, — почти с участием говорит Владимир и усаживается подле на продавленный скрипящий диван, заваленный тюками. — Был бы я в своём праве, я бы тебя первым делом за сей спектакль в Императорский театр определил. Полина тотчас поднимает своё совершенно сухое, покрасневшее от натуги лицо, и округляет хитрющие лисьи глаза. — Написал бы тебе отпускную, а Михаил Александрович похлопотал бы рекомендательным письмом перед дирекцией Императорских театров. Теперь она ошарашенно смотрит на князя Репнина, точно не верит в неожиданную удачу. Мишель нехотя кивает: — Мой дядя, князь Оболенский, сможет гарантировать тебе место… хористки в труппе. На сей раз глаза Полины затуманиваются слезами вполне искренне, она неуверенно крестится, а потом замирает в раздумьях, склонив голову на бок. — Я знаю, Полина, что Карл Модестович где-то здесь хранит ценную для меня бумагу, и если ты поможешь её найти — я выполню всё, что тебе обещал. Даю слово дворянина. — И не заставите серьги Аньке возвращать? — Полина кивает на добро в тюках, украденное из комнаты Анны. Корф морщится: — Нет, забирай серьги. Но впредь близко не смей подходить и называть её иначе, чем Анна Васильевна. Мишель поднимает брови, вопрошающе смотрит на Корфа, но тот строго продолжает: — Если найдёшь мою бумагу, получишь вольную и бессрочный отпускной заём в сто рублей. — Фальшивых поди? — Нет. Тебе, бедовой голове, моим отцом и твоим добрым хозяином именное письмо на приданое было отложено, и деньги по справедливости ты бы получила, если бы с Шуллером не связалась. Она замирает. Видно, как мысли в её голове вертятся и крутятся, словно шестерёнки в часах. Владимир с отвращением думает, что Полина сейчас кинется целовать руки и подобострастно благодарить, но девка, сцепив зубы, с минуту не двигается, потом начинает бойко собираться, ни на грош не стесняясь двух взрослых мужчин в тесной комнате. Она быстро заплетает косу, надевает поверх рубахи платье, подвязывает передником и всовывает босые ноги в валенки. — Сегодня достану бумагу, барин. Уговор дороже денег, так между людьми говорится, — она запахивает на поясе свою дублённую шубку, расшитую цветами и райскими птицами, и уже топает валенками на ступенях лестницы, выбегая наружу. Владимир провожает её взглядом из окна, усаживается поудобнее, вытягивая ноги к печке и заняв добрую половину комнатушки. Остаётся подождать. Мишель тоже пару минут молчит, но не вытерпев, спрашивает: — Что за ценная бумага, Корф? — И кто из нас сыщик? — Карл Модестович подделал бумаги твоего отца? — Нет, он выкрал долговую расписку, — Владимир кривовато улыбается. Ему забавно, что он оказался лучшей легавой, чем его старинный приятель-служака. — Видишь ли, мой друг Мишель, все последние годы отец был преступно беспечен в своём доверии к этому жулику. Герр Шуллер вовсе не бездарный дурак, он покрывал огромные расходы на крепостной театр, сводил концы с концами даже в тяжёлые времена, чем притуплял бдительность отца. А когда поступило выгодное предложение, рыжий чёрт не смог отказаться, но всё же придумал, как самому не погореть от щедрот княгини. Солнце начинает катиться к закату и слепит сквозь грязное стекло квадратного окошка. За постоялым двором тянется санный след столбовой дороги в Двугорское, а на развилке начинается знакомый путь домой, в Трегубово. Заснеженная берёзовая роща стоит на косогоре, простираются заливные луга, укрытые белым одеялом, река поёт в стремнине, у развалин мельницы, темнеет дубовый лес за болотами… Что теперь поделывает Анна в избушке Сычихи? Шьёт? На стол собирает? Он ясно видит тёмно-синие глаза под опущенными ресницами, длинными и бархатными, словно размах крылышек бабочки-голубянки. Сердце теплеет от нежного взгляда, устремлённого лишь на него. Нынче утром он ведь почти поцеловал её, и она опять не остановила, а наоборот, потянулась навстречу… Великий Боже, о чём он думает в такой неподходящий миг, в грязной клетушке постоялого двора, когда на волоске висит его судьба? Но разве его судьбу не вершит тайна её прекрасных глаз? Разве она не просила вернуть её? Становится невыносимо тепло, почти жарко от раскалённой печки. Он вспоминает тихий вдох приоткрытых губ, близость порозовевшей кожи. Нежные пальцы прикасаются к его лицу в порыве простой человеческой доброты, которую он столько лет не хотел признавать в Анне. Он убеждал себя, что отцовская воспитанница, его самозваная сестра, ждёт любого случая, чтобы вонзить свой тонкий клинок в прореху стальных лат, которые Владимир носит с детства, с самой смерти маменьки. Пламя ненависти вспыхнуло так же ярко, как могла бы гореть его задавленная любовь, его мучительная страсть, которую он отрицал, даже когда не мог спать по ночам от желания обладать ею. Во вражде он видел своё лекарство. Его ненависть к Анне пылала бесплодно и беспощадно, ничего не порождая в горьком пепле. Он почти уничтожил себя в этом огне, но Анна оказалась сильнее. Она всегда была сильнее. Он радовался, как жестокий ребёнок, когда удавалось разбить её ледяную маску, задеть её какой-нибудь грубой выходкой, безжалостно ранить, но увидеть на её лице следы того же всепоглощающего огня, стихию того же пожара. Он стал одержим. И он вернёт её себе, чего бы это не стоило. — Корф, ты сейчас улыбаешься как идиот, потому что твоего отца годами обворовывал управляющий? — Чёрт, скоро стемнеет, — Владимир злится и поспешно вскакивает с дивана. — Я говорю, господин сыщик, что Шуллер подделал расписку у твоего сбежавшего польского гравёра и отдал княгине фальшивку в надежде шантажировать её или отца. А когда отца убили, он испугался обыска и следствия, поэтому надёжно перепрятал бумагу в хоромах Струнникова. Но он выкрал не только расписку, пропали заёмные письма на несколько тысяч. Этот чёрт догадывался, что я не рискну поднимать шум, ведь все векселя выписаны на имя Анны. Поэтому он хочет со мной встретиться. Он планирует снова заставить Корфов заложить Трегубово и таким образом получить деньги за настоящую расписку. Отец грозился лишить меня наследства, так что новые выплаты, скорее всего, разорят меня в очередной раз. — А ты? — Я не герой и не праведник, сам знаешь, Миш, — Корф вздыхает и снова усаживается на своё скрипучее место среди вороха смятых платьев. — Я не хочу отдавать отцовское поместье по фиктивным займам на сей раз ушлому немцу. Думаю, он уничтожил векселя Анны, не рискнув подделать в них своё имя, значит, Карл Модестович ждёт, что я выпишу новые именные, со временем он истребует займы к оплате и пустит меня по миру, но отдаст расписку и поместье какое-то время будет формально моим. — Возможно, Карл Модестович ничего не может подделать, потому что, мой, как ты изволишь выражаться, рецидивист Левандовский в бегах со среды. В таборе его не видели, а Забалуеву держать поляка в своё поместье опасно. У цыган гравёра каждая собака знает, он раздавал им деньги и нанимал в таборе слуг, — говорит Мишель. — Возможно, всё так, господин сыщик, а возможно, дельцы просто не сошлись в цене. — Постой, выходит, Карл Модестович отдал Марье Алексеевне фальшивую расписку, а она рассчиталась с ним фальшивыми ассигнациями? — Ты узрел здесь злую иронию или божий промысел? — Я прикидываю цену. Здесь пять тысяч фальшивых рублей в двух номиналах. По моим сведениям, в Двугорском успели подделать двадцать пять тысяч ассигнаций. И гравёр Левандовский только начал свой труд с посильной помощью вашего предводителя. Корф присвистывает: — Крупную рыбу ты ловишь. — Феликс Юлий Левандовский с фальшивыми документами сбежал из Минска два года назад. В его родных Северо-западных губерниях из-за обилия подделок многие банкноты вывели из обращения. А сейчас ручеёк плодотворной деятельности сего талантливого господина пробился в Двугорском уезде. И поток фальшивок просто так не иссякнет, я подозреваю, скромный покамест ручей со временем превратится в обильную реку, как-то было в Минске, Вильно и Гродно. Тогда гравёру удалось сбежать из-под ареста. — Он подкупил стражу фальшивыми деньгами? — Владимир усмехается и поддевает носком сапога пустую бутылку на полу. На самом деле он нервничает, отсчитывая время. — Ты зря смеёшься, Володя. Человек этот удачлив и неуловим в той же степени, что и талантлив. Он делал в заключении всякие подделки, особенно удавались глиняные безделицы: свистульки, пивные кружки и кувшины. Левандовскому позволили лепить из глины, рисовать, мастерить деревянные оттиски. Говорят, в губернской тюрьме он даже изобрёл новую гончарную технику нанесения глазури. Сам понимаешь, такому приятному арестанту мигом подписали разрешение на выход в город. Первый раз он вернулся, а во второй — растворился на грешной нашей земле. С детства Левандовский благоволил цыганам, думаю, он кочевал с табором, так и познакомился с Забалуевым, а дальше ты знаешь. — Но как фальшивые деньги оказались у княгини? — Ходили слухи, что состояние предводителя Забалуева такая же профанация, как его доблестное участие в народном ополчении и битвах с французом. Возможно, княгиня решила проверить капиталы жениха и заняла крупную сумму… — Смотри! Сработало! Владимир мигом поднимается на ноги, показывая Мишелю на двор за окном. Там разворачивается представление, достойное ярмарочных комедиантов: простоволосая Полина, где-то потеряв нарядную шубку вылетает из трактира со скоростью артиллерийского ядра. За девкой на приличном отдалении, чуть неровно, но неистово, спешит Карл Модестович Шуллер с топорщащимися усами на перекошенном лице. Немец тоже бежит налегке, в разорванной рубашке, жилете нараспашку и сваливающихся клетчатых штанах, заправленных в старые валенки с чужой ноги, а замыкает погоню мальчишка-половой, уже виденный Владимиром в трактирное окно. У Полины в руках мелькает какая-то тёмная тряпка. Девка заскакивает за широкую спину Никиты, что-то истошно кричит и, не теряя ни минуты, пересекает двор, хлопает дверью внизу и бегом поднимается по скрипучей лестнице, заставляя деревянные стены гостиницы ходить ходуном. Топот и ругань приближаются — и вот уже Полина, разрумяненная и запыхавшаяся, вваливается на порог с самыми непечатными выражениями. — Заприте! Заприте дверь! — что есть мочи вопит она. — Давай сюда бумагу! Полина, задыхаясь, бросает свою добычу, оказавшуюся смятым сюртуком Шуллера, и прячется позади Владимира. — Внутри всё зашито, — хрипло шепчет она. — Ох, уже думала, барин, он меня на месте прибьёт, как бес на меня взбеленился! Волосы, гад немецкий, чуть не повыдрал! Придушить хотел! Владимир быстро разворачивает сюртук, одновременно разящий махоркой, винными парами и прочими кабацкими пороками. Он достаёт из голенища собственного сапога складной старинный нож — испанскую разбойничью наваху — память об угасшей страсти к Жюли, её прощальный подарок перед спешным и неожиданным отбытием в Париж. Бумага хорошо прощупывается в подкладке — остаётся только распороть шёлк, чтобы найти конверт, в существовании которого он не был так уверен ещё пять минут назад. Это и есть украденная расписка. Владимир пробегается по закруглённому почерку Петра Михайловича Долгорукого: князь письменно сообщал, что истребованный долг выплачен ему по всей сумме и в оговоренный срок, дальше стояли ревизии с подписью его отца, доктора Штерна и одного мелкопоместного середнёвского дворянина — господина Неёлова. Помимо доктора Штерна есть и другой свидетель уплаты долга? Владимир забористо ругается в сторону: насколько он помнил, Пётр Афанасьевич Неёлов был человеком тихо пьющим, в целом, безобидным и, к сожалению, безвременно почившим года два назад. К отцу по наследственным делам заезжал сын Неёлова — высокий, с густыми бакенбардами и глянцевыми залысинами Афанасий Петрович, имевший блестящую научную карьеру и кафедру в Московском Университете. С тех пор о дворянах Неёловых никто ничего не слышал в Двугорском уезде. Кажется, и отец, и Долгорукие пытались выкупить наследство, чтобы уменьшить бестолковую чересполосицу, но вскоре выяснилось, что Афанасий Петрович отпустил на волю все пять мужских душ своего умершего отца, оставил им безвозмездно деревянную усадьбу на краю села и положенные семь десятин земли. Скачку его мыслей снова прерывает громкий шум. Владимир прячет бумагу во внутренний карман. Полина оглушающе визжит, как горн наступающих войск. Карл Модестович, не такой пьяный, как казалось ранее, распахивает дверь, видит в своём пристанище двух незваных гостей и, понимая тяжесть сложившегося положения, сменяет злобу на знакомую притворную улыбку. — Не велено отпущать! Не велено-с! — следом за ним вбегает мальчишка-половой, а дальше Никита тяжело топает по лестнице. — Одной только тминной водки на три рубля осушили-с! Счёт велено закрыть. Более не кредитуем-с! Новоприбывшие собираются в суматошный круг, переглядываясь и толкаясь друг с другом. Полина продолжает верещать, Никита задевает головой закопчённую потолочную лампу и едва не обрушивает портрет какого-то купца в когда-то позолоченной раме. — Три рубля-с! Три рубля-с за водку и закуску! — повторяет как заведённый мальчишка. — Три рубля, овса три пуда по восемьдесят копеек и прежнее содержание-с! И червонцами, как обещались! Не велено билетиками брать! Мальчишка-половой тащит Карла Модестовича за жилет назад, ткань трещит по швам, и тот, не выдержав, орёт по-немецки: — Fahr zur Hölle! — освободившись от захвата, Шуллер отряхивается и повторяет уже по-русски: — К чертям пошёл, щенок приставучий! — Maul halten! — гаркает Владимир. — Всем молчать! Сколько он тебе должен? — Двенадцать рублей серебром, барин, — оторопело говорит мальчишка-половой. — Доложи Нилу Наумовичу, что я разберусь. Понял? — Понял, барин. Только деньги-с? — Пошёл отсюда! — Владимир отсыпает ему монет, нашедшихся в кармане редингота. Мишель встаёт поодаль и со смешком перекрещивает руки на груди. Карл Модестович слегка ободряется: — Благодетель мой! Век не забуду, Владимир Иванович! — Молчать! Я с тобой ещё не начал разбираться, — прерывает Владимир. — Зачем сюда позвал? Карл Модестович впивается глазами в Полину, которая всё ещё прячется за господами, и разражается диким хохотом: — Всё баба проклятая меня сгубила! Баба! Я для неё платья, ситцы, шёлковые ленты, бусы, перины с подушками, пряники, виноград, персики оранжерейные, работы посильные… Тьфу! Что прорва племя их бесовское, как ни корми, как ни ласкай, всё равно окрутят, дьяволицы. Ой, и вас она обведёт вокруг пальца, Владимир Иванович, помяните моё слово! — Поглядите, люди добрые, как складно брешет! — Полина выходит вперёд, крутанув бёдрами. — Ласковый какой выискался. Как за ляжки хватать, как по углам подолы задирать, так я душенька у него сладкая, а как денежкой поделиться да не в грехе пожить — сразу «поди прочь, шлёндра немытая». А сколько тычков стерпела с подзатыльниками, сколько по щекам спьяну хлестал, а? Гусь ты курляндский! — Дура ты, баба, — Карл Модестович хватается за голову и грузно оседает на диван. — Ох, и дура ты, Поленька. Все мои карты на корню испоганила! Я бы тебя хозяюшкой своей сделал, царевной-королевишной ходила бы в моём поместьице. Цыпляток бы выводили, коровушек датских, чаи пили бы с сахарком белым, в колясочке бы собственной разъезжали. Сама бы барыней при холопах жила, беды бы никакой не знала, как сыр в масле каталась бы… — Ой, твоё бы мне поместьице! — передразнивает Полина и безжалостно хохочет. — Даром не нужны курляндские коровники! Эка невидаль в деревенском навозе всю жизнь ковыряться! Я в театр поступлю служить, чтобы шампанские вина каждый день пить, суфлеи кушать, общества принимать офицерские и знакомства водить с благородными господами. Что ты за дурак, коли не понимаешь, что нам, актрисам, другая жизнь потребна? Вот усач постылый… — Прекратите чёртов балаган! — не выдерживает Владимир. Карл Модестович протяжно стонет. Он разыскивает в криво сидящем жилете кисет табака, но вспомнив о распотрошённом сюртуке и других сегодняшних коллизиях, немец снова заливается кашляющим смехом и падает на подушку. — Где Левандовский? — спрашивает Мишель. — Почём мне знать, ваше сиятельство, — глядя в потолок, отвечает Шуллер и потягивается как облезлый, уставший кот. — Отвечай мне, или на каторгу по этапу пойдёшь. Карл Модестович медленно поднимается. На сей раз не видно привычной шутовской личины, бывший управляющий смотрит на князя Репнина откровенно злобно и угрожающе. Но вскоре его лицо расправляется, и под напомаженными рыжими усами появляется льстивая, заискивающая улыбка: — Карл Шуллер — птица полёта ничтожного, ваше сиятельство. Как решат важные чины, так и будет. Только вот не уразумею, как же так вышло: Андрей Платонович третий год уж предводительствует в уезде, а всё никакой ревизии, никакого надзору в благородном собрании. Вот Никольская Пустошь за Осокино, тридцать десятин по купчим то ли принадлежали господину Забалуеву, то ли сейчас принадлежат, а то ли случайно на голову попало. А я-то здесь лицо потерпевшее, никоим боком к беззакониям не причастное. Не чаю уж найти справедливости, всем христиански прощаю. — Покрепче повяжи этого святого человека, Никита, и карауль пока я не вернусь, — приказывает Владимир. — Какая обыденная несправедливость! — вздыхает Карл Модестович, покорно вытягивая вперёд руки. Потом вертится на диване, устраиваясь поудобнее, подкладывает связанные ладони под щёку и сладко зевает. — Куда мне бежать-с? Поспать хоть дайте, ваше благородие. — Вот пьянь, всё спит, да никак не проспится! — презрительно замечает Полина. — А ты собирайся в Трегубово, чтобы до утра на месте была. Выкинешь ещё чего — пеняй на себя. Полина старательно прячет усмешку, переплетает в руках свою длинную русую косу, но помалкивает. — Понятно тебе? — Понятно, барин. Она бросает быстрые взгляды на Карла Модестовича, разморенного печным жаром и убаюканного тминной водкой, и морщится на его затейливые носовые рулады. Солнце за окошком алеет, спускается всё ниже к тонкой линии закатного горизонта. Длинные тени наползают из углов, Никита поджигает лампадку в божнице и садится к печи. Полина с кислой миной принимается собирать по комнатушке свой скарб, готовясь к возвращению в поместье. Где-то в Середнёве лают собаки на цепях, тут и там загораются уютные островки избяного тепла и света. После вчерашней бури ночь обещает быть тихой и ясной. Бледная полная луна скрывается в кисее лёгких облаков на другом конце неба, словно не торопится сменить дневное светило. На улице пустынно, только у входа в трактир снуют людские тени, не смолкают приглушённые голоса. Владимир выдыхает пар изо рта и чувствует, как мороз прихватывает ноздри, но дышать не в пример легче, чем в струнниковских комнатушках, где сейчас храпит пьяный Карл Модестович. — Куда теперь? — А ты не понял намёки? Фальшивые деньги у Забалуева печатали, на его земле. — Что? Но откуда… — Странный теперь предводитель в нашем уезде, Миш, — перебивает Корф, поднимая меховой воротник редингота, что впрочем, никак не спасает от холода. Они направляются к купцу Скорнякову, где давеча оставили лошадей. — Ни тебе гуляний, ни балов, ни ужинов à l’assiette для господ дворян. Вот не припомню, бывал ли я с отцом в Осокине. — Кто же Андрею Платоновичу в собрании белые шары накидал, если он такой скряга? — Поди пойми. Ни разу не участвовал. — Какие твои годы, Вольдемар, — Репнин тоже ёжится от скрипучего мороза. — А до господина Забалуева какой достойный муж в уезде предводительствовал? Они стучатся в привратницкое окошко двора Скорняковых. Поодаль в голубоватой сумеречной мгле расположены каменные купеческие постройки: большая людная лавка, склады и чайная для своих. Когда-то отца уважаемого Бориса Борисовича отпустил на небольшой оброк Йоханнес Корф, крещённый Иваном Николаевичем, а щедрый откуп выплатили уже молодому, едва вступившему в наследство, корнету Ивану Ивановичу Корфу. После Отечественной войны Скорняков переписался во вторую купеческую гильдию и устроил в Двугорском образцовый кирпичный завод, но любого Корфа считал восприемником своего давнего хозяина, товарища и благодетеля. Из окошка выглядывает слуга — высоченный белобрысый парень с широким чухонским лицом. Он кивает сквозь заиндевелое стекло и с поклоном впускает во двор за глухим забором. Владимир узнаёт ржание застоявшегося Грома и довольное фырканье перекованного Мирзы. — Ты не поверишь мне, Мишель, — продолжает он прерванную мысль. — Охотно поверю, — ухмыляется Репнин. Они ждут пока конюх выведет Мирзу и Грома из стойла. В конюшне пахнет сеном и крупными опилками в лошадиных подстилках. Зимние сумерки быстро сгущаются, ночь торопится расправить над землёй тёмно-синие, усеянные звёздами крылья. Круглая, как плошка, красавица-луна теперь единолично царствует на небосклоне, наливаясь кровавым золотом недавнего заката. Корф слышит неясный шум, словно кто-то вполголоса переговаривается за воротами. Он поправляет подпругу и перемётную сумку. — Отец писал мне о своих подозрениях. Быть корреспондентом барона Ивана Ивановича Корфа всяко легче, чем быть его родным сыном: Владимир не считал себя мастером эпистолярного жанра, но он помногу писал отцу из своих военных кампаний и путешествий. Он писал, устроившись в тенистой прохладе сакли с камышовой крышей, он сочинял послания на разрисованной спине индийского слона, прислушиваясь к окрикам погонщика-махаута, он подбирал слова, разглядывая береговую линию южной Аттики. Владимир представлял отца в пенсне, в стёганном халате и в турецкой шапочке, читающего его дорожные заметки, просьбы, редкие жалобы… И получал в ответ немногословные наставления с краткими двугорскими новостями, успехами Анны и всеми затребованными ассигнациями. А однажды он похолодел, когда взял в руки конверт, подписанный незнакомым женским почерком. Анна на нескольких страницах письма сообщала, что у отца под Пасху случился приступ грудной жабы, но самое страшное позади, и по словам доктора Штерна, до Радуницы дядюшка полностью поправится. От имени отца она просила Владимира поберечься, тактично упоминала о старшей княжне Долгорукой и о давно оборвавшейся переписке (наверняка по горячей просьбе самой Елизаветы Петровны). Анна пересылала простодушные напутствия старого дядьки Макарушки, перечень новых Варвариных пирогов, изобретённых специально для предстоящего угощения молодого барина, и в конце не забыла добавить, что все они молятся за него в чужих краях. Это была самая длинная весточка из дома за три года. — Господин Забалуев, видимо, побуждал дворянский корпус голосовать нечестно, справлялся где уговорами, где подкупом, где прямыми махинациями. И Пётр Михайлович впервые за девять лет не переизбрался. Но подробностей о том я не знаю, Мишель. — Готов биться об заклад, за всеми ширмами и завесами стояла, конечно же, Марья Алексеевна. — Как говорят старики, лучше быть хорошо повешенным, нежели плохо жениться, — отвечает Владимир и недовольно хмурится. Зачем он помнит о том письме? Все три листа и тщательно собранный конвертик он сжёг в кутеже очередной попойки, когда до смерти испугался, что исписанные страницы обретут над ним неодолимую власть. Выругавшись на самого себя должным образом, Корф вслушивается в тишину раннего сельского вечера. Нет, чёрт побери, всё не так! Он чувствует напряжение, знакомое с войны, остро заточившее порывы его души и телесные инстинкты. Он бросает повод Грома слуге Скорнякова. — Подожди-ка ещё здесь, братец. А дальше легко. Он осторожно выходит за калитку, в одну секунду падая плашмя, катясь мячиком в сторону, потому что щелчок ружейного курка, переводимого в боевой порядок, Корф узнает из миллиона других звуков этого грешного мира. Искра. Хлопок. Облачко пороха растворяется в воздухе. Собаки разрываются лаем за соседним забором. Владимир засекает стрелка, но калитка купеческого двора открывается вновь, и на сей раз Мишель получает пинок под колено, падает, как стреноженный, в соседний сугроб, а его пижонский бархатный цилиндр насквозь прошибает вторая пуля. — Какого… — восклицает он, отплёвываясь от снега. — Корф?! — Не высовывайся! Они привели его за нами! Цыгане в трактире, чёрт их возьми! — Владимир переползает через сугроб, осторожно выглядывая из своего укрытия, но видит только свежий санный след и слышит скрип полозьев вдалеке. — Чёрт! Чёрт! Чёрт возьми, — он врезается кулаком в затвердевший наст, вдруг осознав, что они сунулись к Струнникову без всякого огнестрельного оружия. — Идиоты! — Это был Левандовский? Зачем он стрелял? — Чёрт его знает! Чтобы получить фору? Может, у него тоже к тебе дело? — Владимир поднимается на ноги и с раздражением отряхивается от снега. Из-за ворот выглядывает челядь Бориса Борисовича: не хватало ещё с добрыми людьми за дыры в заборе объясняться. — Вот что, Миш. Придётся разделиться. Ты лови своего Левандовского на Никольской Пустоши. По дороге на Осокино Забалуев держит охотничий домик в лесу. Андрей говорил, там притравливают лис. В табор больше один не суйся, из Середнёво забирай в компанию исправника и пару его молодцов. Может, и от станового пристава толк будет, хотя я видел — вицмундир на брюшке туговат. — Ты думаешь, исправник сейчас в Середнёво? — Там и судья Кошелев гостит, и оба председателя, и секретарь — весь департамент заехал. На сегодня было назначено венчание Лизы, ты разве забыл? — Забыл, — Мишель разводит руками. — А ты куда? — Поеду домой, в Трегубово. Есть у меня дело к одной известной тебе даме. — Княгиня опасна, Володя. — Не опасней твоего художника по ассигнациям. Теперь пану Левандовскому якутские рудники светят на вечное поселение, терять ему больше нечего. — Ладно. Встретимся в Трегубово. Я привезу к тебе исправника и судью. Корф усмехается наивности своего друга. Он возвращается за своим конём, выводит Грома под уздцы и вскакивает в седло. Гром радостно гарцует на снегу и, наконец, споро рысит по знакомой дороге. На сердце отчего-то тяжело. Владимир думает об отцовском доме, который он был готов покинуть без боя ещё вчера. Чугунные ворота с вазонами, английский парк с прудом-восьмёркой, мост через речку и деревянная беседка на живописном берегу. Липовая аллея с чёрными грачиными гнёздами. В глубине парка, посреди всех бурь, стоит, как стоял, жёлтый господский дом с мезонином, портиком, галереей и веером изящных лестниц, пристроенных с обоих боков крепостного театра по барочному образцу. Конторский флигель прячется позади дома, оштукатуренный и недавно выкрашенный, а за фруктовым садом и оранжереей виднеются усадебные службы. Он видит всё это даже с закрытыми глазами и может любоваться, как дорога не спеша поднимается на пригорок, к приземистой белой церкви, к деревенским избам и палисадам за рощей и рекой. Сколько раз ему снились эти места? Сколько раз, всё проклиная, он сюда возвращался? — Барин! Неужто вы, Владимир Иванович? — из темноты окликает его Гришка, косматый и патлатый, как обычно. — Неужто одни приехали? — Григорий? Ты ли? — Я, Владимир Иванович. Почитай, один здесь с Варварой остался. Все по избам в Трегубове сидят, прячутся. А мне куда идти? Ни кумов, ни дворов… — Что княгиня? В доме? Григорий вжимает свою большую кудрявую голову в плечи и, потупившись, долго молчит. — Зачем язык проглотил? Говори как есть, Гриша. — Осатанели они-с, как поняли, что барышня, княжна ейная, невесть куда сбежала. Едва рассвело, так сразу и началось. Потом Парашу на конюшню потащили, она-де Аннушку нашу прячет. Все и удрали, кто куда мог. Девки в баню набились и заперлись, а мне куда бежать? К обеду вот и Андрей Петрович приехал образумить с важным человеком из Москвы. Только не помогло. Наверху изволят книги жечь да бумажки драть. За какие грехи покарал нас Господь?.. — Где Варвара? — На людской кухне, где же ей ещё быть? С ведьмой они разговоры ведут, княгиня не вступает. Уж не знаю, что с барыней, но крошки не съела, воды не пила. Вот думаю, обуял её нечистый и не пускает… Владимир многозначительно глядит на Гришку, спешивается и бросает ему повод. Гром трясёт головой и приветливо фыркает. — Молчу я, барин. Мне добро ваше жалко… — Болтай поменьше. Нечего тебе здесь под горячую руку проситься. В доме холодно, будто остыло и перестало биться его большое горячее сердце. Владимир идёт в полумраке комнат, ориентируясь по серебристому свету, щедро льющемуся из окон в полнолуние. По стенам скользят фантастические, эфемерные тени. Напудренные дамы на портретах следят за ним кокетливыми глазами, прихотливо сгибая в пальцах шёлковые цветы. Часы бьют семь раз, и эхо курантов замирает в большой гостиной с погасшим камином. Он не снимает редингот, изо рта валит пар, словно он оказался в заколдованной сказке, и сама зима выдохнула под крышу льда и снега. — Что ты делаешь в моём доме? Голос княгини, сухой и измождённый, доносится откуда-то сверху. Она стоит на лестнице, у входа в библиотеку, рядом со спальней отца, всё в том же самом вечернем платье, только волосы её расплелись, локоны развились, а широкие ленты алого кружева, устроенного вместо чепца, нависают над головой как кишнот католической монахини. — Добрый вечер, Марья Алексеевна, — Владимир говорит очень спокойно, стараясь ничем не обнаружить вскипающую ненависть к этой женщине. — Должно быть, вы ошиблись или заблудились. Это мой дом. Дом барона Корфа в сельце Трегубове. — Корфа! Так уж и Корфа?! — она задорно хохочет, спускаясь с лестницы. Одна её рука заведена за спину, другой — она придерживает пурпурную юбку платья, поэтому движется величественно и осторожно. — Поглядите-ка на молодого наглеца. Долг платежом красен. Всё по закону отошло в мою недвижимую собственность. — По какому закону вам угодно быть воровкой, сударыня? — Да как ты смеешь?! — О, поверьте, я смею, ещё как смею. С чисто светской, ослепительной улыбкой он протягивает княгине руку. Марья Алексеевна отшатывается, как от протянутой змеи, но теряет равновесие на последних ступеньках. — Боюсь, это тоже не принадлежит вам, мадам, — в руке Владимира оказывается один из его собственных дуэльных пистолетов работы Лепажа. Пистолет заряжен и курок взведён. Корфу некогда удивляться сему обстоятельству — он сопровождает обезоруженную даму, сверкающую глазами так грозно, что можно поверить: ещё немного и княгиня бросится в бой, орудуя когтями и зубами, как разъярённая львица. — Вы подкупили моего управляющего, чтобы он выкрал для вас расписку. Безобразным шантажом вы надавили на единственного свидетеля, который решился подтвердить выплату долга. Вы, сударыня, подкупили судью, секретарей, Бог знает, кого ещё из уездной бумагомарательной братии, но дело это в наших краях настолько обыденное, что не будем притворяться удивлёнными. Княгиня молчит, выжидая. Она прячет руки в пышных складках юбки, но в остальном выглядит совершенно успокоившейся: на её изогнутых губах играет снисходительная улыбка, словно Марья Алексеевна готовится пожурить мальчишку за разбитую вазу или промокшие Андрюшины башмаки. Её можно было бы назвать красивой женщиной, вступившей в самую пору степенной зрелости, но нынешний блеск пустых глаз, так похожих и непохожих на голубые глаза Лизы, пугает глубиной чёрных зрачков и ненавистью, тлеющей злыми маленькими угольками. Княгиня проходит к арочным дверям в большую гостиную, волоча за собой полукруглый шлейф платья. Холод в остывшей, давно нетопленной комнате совсем не докучает даме в вечернем наряде из пурпурного атласа с алым подбоем. Владимир мысленно соглашается со словами камердинера Гришки: княгиня словно одержима нечистым. — Со всякими преступными замыслами, мадам, как с дуэльными пистолетами, иногда случается осечка, — Корф ставит курок на предохранительный взвод. — Подлинная долговая расписка сохранилась и теперь находится у меня. Доктор Штерн готов свидетельствовать не в вашу пользу. Я потребую кассацию в Сенате, подам жалобу на высочайшее имя. Будьте уверены, я жизнь положу и все свои сбережения, чтобы всем доказать, что вы, мадам, отъявленная лгунья, воровка и мошенница, связавшаяся с государственными преступниками. Княгиня опускает голову, сотрясаясь от беззвучного смеха. Она вытаскивает из складок платья второй дуэльный пистолет Лепажа, и Корф вспоминает, что у нижних юбок почтенных матрон иногда бывают вместительные тайные карманы. Гранёный ствол с рисунком, вытравленным по стали, и изящной цифрой «два» теперь смотрит прямо в его лицо, ухмыляясь дульным срезом. Владимир тоже смеётся, он привык рисковать в азартной погоне за смертью. Обычно бесстрашным не везёт, но в безнадёжных делах бывший поручик на редкость удачлив — не иначе заколдовала ведьма в дубовом лесу, окунув в своё варево за пятку. — Все мужчины неописуемые глупцы, — вдруг заявляет Марья Алексеевна. Она отступает и присаживается в отцовское кресло, продолжая держать Корфа на шаткой мушке. — Чванливые, самоуверенные петухи. Похотливые псы. Попадёт ли княгиня с четырёх шагов? Корф не настолько глуп, чтобы не понимать — здесь и Полина бы справилась. Может быть, следует пустить в ход своё знаменитое обаяние и самоуверенность ловеласа, и пусть слава о сластолюбии Корфа всегда была несколько преувеличена досужими сплетниками всех мастей? — Будьте осторожнее, любезная княгиня. Раз в год и палка стреляет. Он со скукой смотрит на оконные витражи, посеребрённые лунным светом, на перекрещенные дедовские палаши, трофейные ятаганы и кылычи, старинное бронзовое ружьё, однажды в детстве пребольно прищемившее его мизинец. Где-то вдалеке звенит бубенчик мчащейся тройки, доносится топот верховых всадников. Княгиня встаёт и идёт, пошатываясь, к Владимиру. Его глаза настолько свыклись с полумраком, что свет фонаря на возке саней кажется ослепительной вспышкой корабельных огней. Он чисто светски улыбается княгине и достаёт кисет с табаком. — Все думают, что будут жить вечно, — бормочет она, словно жалуясь, и целится ему в грудь. — Никто не готов к смерти. Владимир пожимает плечами. Все знают, он ни за что не станет стрелять первым в женщину. Поэтому на лице княгини ликует какое-то безумное торжество. Некстати вспоминается другой победный взгляд Марьи Алексеевны: разве не так она смотрела из партера на единственную ложу крепостного театра, когда замертво упал отец? Тогда младшему Корфу было не до злорадства соседей, а жаль. — Вы виновны, господа. Никто не ждёт от женщины, что она может всыпать порох и закатить пулю. Прочесть журнал на латыни. Посадить на место предводителя жалкого шута, который, как мопс, слушается любой прихоти и зависим во всём от хозяйки. Разве теперь весело смеяться надо мной, господа? — продолжает Марья Алексеевна. — Не посмеёшься над Машей из могилы, когда языки обоих черви обглодали. По лепному потолку скользят тени от факелов и каретных фонарей. Владимир, не торопясь, набивает табаком свою трубку: — За что вы так возненавидели моего отца? Разве наши семьи не дружили много лет, не делили горести и радости? — Враль. Сводня. Тихоня, — княгиня, медленно приближаясь, начинает говорить высоким визгливым голосом: — Хочешь ли, Машенька, мадейрского? Хочешь ли божоле? Персики оранжерейные, мармелад из померанцев… А другой — на перинах кувыркался, потел да пыхтел, в баньку бегал, у всех на виду грешил. Норов, говорит, у меня такой, всё естество к любушке тянет. Она останавливается в двух шагах от Корфа, глядит, не мигая, прямо в его глаза. — Я застрелю тебя, как собаку. Скажу, напал на меня, пистолетами своими угрожал, обесчестить хотел, в лес увезти, как Лизку. И никто не прознает, никто не докажет. Брошу разбойника к отцу в могилку и прикопаю. Красивый ты слишком, землю топтать, девок смущать. Вот Лизка за тобой кошкой дурной бегает. — Вы подсыпали отцу яд? — Подсыпала. Хватило с лишком. Вот Петру мало дала, крепкий мой Петруша оказался. Пришлось в грудь стрелять. Он в ногах моих ползал, хрипел, ковёр персидский перепачкал. В следующий раз, я уж не поскупясь отмерила, насилу в графине взболтала. Думала, уже заметит старый греховодник, но какое там: глазки блестят только коньячок лакать, да девок срамных на сцене в лорнет разглядывать. — А украденная расписка? Зачем вам мой дом? — Зачем? Думаешь, сожгу и солью землицу присыплю? Доходец здесь неплохой. Я свои пятьсот тысяч не за красивые глаза имею. Деньги к деньгам идут, без копейки рубля не получишь. — А Елизавета Петровна? — Лизка своё получила. Пусть знает, как из-под родительской воли выходить. Выдумала искать здесь заступников. А зятёк будет тёще на радость: почитай, я вместо мопса кривоногого везде председательствую. Как скажу, так он и сделает, только что за палкой во дворе не погонится. — Маменька… Что же вы такое говорите? Она оборачивается и наконец-то замечает целую делегацию — недавно прибывшее середнёвское общество. Лицо княгини бледнеет, но остаётся бесстрастным. Взгляд скользит по удивлённым лицам. Она приветливо улыбается исправнику, каким-то судейским чиновникам, уездному судье Кошелеву в бобровой шубе. Всплеснув руками, княгиня видит своего единственного сына и радостно восклицает: — Андрюшенька! — Вы убили papa и Ивана Ивановича. Вы признались только что. — Нет… Нет, милый мой дружочек, так не пойдёт. Опять ты без башлыка, в одном картузике разгуливаешь в такой-то мороз? Что говорить, что кол на лбу тесать такому безобразнику, а как схватит простуду, так маменьке разбираться. — Марья Алексеевна, положите пистолет дулом к окну, — просит Корф не спуская глаз с её рук. — Ай-я-ай! Опять принёс игрушечный пистолетик! Владимир, будет тебе озорничать! Лизаньке всё не пишешь. Вся извелась, глупая девчонка… Княгиня поднимает пистолет, держась двумя пальцами за рукоятку, и отшвыривает его от себя, как грязную перчатку. Выстрел раздаётся, когда оружейный замок с ударом отскакивает от паркета. Пуля пробивает ножку маминого столика для рукоделия и застревает в башмаке судьи, который в тот же миг заваливается в бок и ревёт медведем. Марья Алексеевна подходит к господину Кошелеву, кладёт его мятущуюся голову себе на колени и начинает петь колыбельную. Князь Андрей не знает к кому бросаться первым. Но Владимир легко разбирается в любой хитроумной буффонаде. Он разрезает край ботинка и осматривает ногу уездного судьи: кровь залила шёлковый носок, но пуля пошла по касательной, не задела кость и застряла в щегольском каблуке. Это пустая царапина, хватит и повязки. Владимир приказывает Гришке ехать за доктором Штерном, оставляет Андрея наедине с матерью, теперь ужу безумно хохочущей в кресле. Он поднимается в кабинет, чтобы убрать в футляр свои пистолеты. — Она тебя чуть не убила, — говорит вошедший Мишель. — Разве ты не должен сейчас арестовывать пана Левандовского? — Разве ты не должен сейчас благодарить меня за исправника? Мы успели как раз вовремя. Кстати, я понял, почему в вашей деревне Прокофий Андреевич смертельно боится Долгорукой. — Я последний человек на земле, который будет таким попрекать. Я едва не поседел от приятного общества Марьи Алексеевны, — Владимир наконец улыбается и расслабляет лицо. — Спасибо, Миш. — Теперь мы квиты. Ты вытолкал меня из-под цыганской пули, а я вовремя привёз тебе судью и исправника. — Зачем здесь князь Андрей? — Он собирался забрать Елизавету Петровну из твоего леса, господин Дубровский, но сейчас, боюсь, это дело будет решительно отложено. — Мишель молча озирается, изумляясь на погром, который учинила княгиня в отцовском кабинете. Все ящики опрокинуты на пол, письма и архивы рассыпаны. Какие-то картины разрезаны канцелярским ножом и залиты воском. Владимир недолго раздумывает: — Вот что, поезжай-ка лучше ты. Увози княжну в Середнёво на правах будущего родственника. Только захвати с собой мою кухарку, Варвару. Пусть приглядит за Анной. Пока поместье не будет моим по правде и по закону, мадемуазель Платоновой не стоит появляться здесь. Мишель подбирает с пола какой-то холст, натянутый на доску без рамы. Потом останавливается и въедливо разглядывает своего счастливого соперника. — Всё же Анна? Владимир беззлобно ухмыляется: — К чему ты клонишь, Миш? — Ты собрался её осчастливить собственной персоной? — Я женюсь на ней. Князь Репнин потрясённо молчит. — Разберусь с этим бардаком, найду попа, и мы с Анной обвенчаемся. — Ты сумасшедший. Кто даст согласие? Постой, Корф… Плевать. Первый раз в жизни он твёрдо уверен в своём решении. Он любит её. Он не помнит точно, когда и как родилась эта любовь, эти чувства словно всегда дремали в толщах его души, и это немного нечестно, что в общем-то ему не оставили выбора, он был обречён на любовь к Анне с самого начала, с первого взгляда на девочку в заячьей шубке и цветастом платке. — Я люблю её, и она станет моей женой перед Богом и людьми, клянусь тебе своей честью. Они больше не говорят об Анне. Истерический припадок княгини внизу, возня полицейских мундиров и кокард, бестолковая суета перепуганных слуг — всё это заставляет заниматься делами насущными и безотлагательными. Через час Владимир провожает Варю, смотрит вслед удаляющемуся фонарному огоньку на возке саней и не сразу замечает подошедшую ведьму. — Жениться надумал, Володя? — Подслушиваешь? Ведьма качает головой в платке: — Я тебя знаю. — А коль знаешь, чего спрашиваешь? — Не пара она тебе. Огонь вижу — смерть, пепелище… Горя много будет. Другую выбери, за тебя любая пойдёт. — Ты опять себя богом возомнила. Не смей впутывать её в свои суеверия. Владимир разворачивается на каблуках и взбегает на крыльцо своего дома. Где-то далеко за полями и лесом, залитым лунным светом, одиноко воет волк. Сычиха торопливо крестится и возвращается следом. Чему быть, того не миновать, и да спаси всех Боже.