Маленькие трагедии

Лазарева суббота сияет вешним солнышком на высоком небе, с самого утра вовсю припекает голову, но с земли потягивает задержавшимся холодком. Почерневшие расколотые льдины дрейфуют под мостком, по тёмной воде запруды пробегает рябь. У развалин мельницы тихо и пустынно, словно кто-то притаился в спящих омутах. Владимир от безделья достаёт из кармана гладкий камушек, пускает его блинчиком и смотрит, щурясь, куда тот долетит. На другом берегу купальни — песчаный обрыв, берёзки в рощице, как девушки, шепчутся с ветром, а пушистые кусты вербы раскланиваются во все стороны. Иисус поедет на ослике из Вифании, деревенские наломают веток во славу Входа Иерусалимского и понесут в церковь ко всенощной. Дьяк затянет крепким басом: «помилуй мя Боже»… Прошлой весной Володя молился об исцелении недуга маменьки, пока талые ручьи рушили сугробы в Богоявленском переулке. Древняя белокаменная церковь была полна чужих людей, тётушка держала его за плечо. Он уехал в Москву, очень далеко от бедной маменьки, и поступил как малодушный предатель. Нет, нельзя в светлый праздник тёмное вспоминать и злиться — вернее нырнуть с разбегу в глубокий ледяной омут, на самое дно, где затоплены обломки мельничного колеса. Володя с мостка забирается на ветвистое дерево, и старая ветла кренится к стальной глади запруды. Зачерпнув пригоршню студёной воды, он болтает ногами и раскачивается на мшистом стволе. Потом виснет вниз головой, довольный собственной ловкостью и видом купальни вверх тормашками. Он ничуть не боится, потому что давно выучился плавать под одобрительный раскатистый бас капитана Бортвига и скупые, но дельные замечания отца, курящего на берегу трубку. Маменька тогда выходила в сад для променада. Счастливые были дни! Яков Иванович Бортвиг прошлым летом приехал аккурат на Петры и Павлы, когда в соседнем поместье Долгоруких давали большой бал в честь именин князя Петра Михайловича, но капитан Бортвиг не танцевал на паркетах, а носил настоящую шпагу, треуголку и тёмно-зелёный вицмундир моряка с вышитыми золотыми галунами и якорями на пуговицах. Володе на день ангела крёстный подарил подзорную трубу, секстант и географический атлас Пядышева, чтобы учиться азам навигации. Они вставали с петухами, ходили на сенокос, а после заката разглядывали звёзды под настырный комариный писк. Бортвиг бывал на севере, в устье полярных рек. Он объяснял про особые лодки поморов, коим нипочём льдины, плавающие в Белом море, и штормовые волны, топившие даже драккары викингов. На юрких кочах поморские кормщики заходили в самые опасные воды, били моржей, промышляли рыбу и меха, и не пропадали там, где линейный парусник крёстного раздавило бы в щепы! У Володи есть новенький ялик, славно пахнущий смолой и сосновой доской, но что толку от запертого в каретном сарае рождественского подарка? От крёстного Бортвига давно нет вестей. А отец… Володя в раздражении сводит брови и лезет на самый верх, чтобы хорошо увидеть пригорок с деревенскими избами. Ветки под мальчиком опасно трещат. На старых липах шумят грачи. В тенистых местах господского парка всё ещё лежат ошмётки грязного, осевшего снега, похожего на ледяную крупу. Скоро крестьяне засеют пашню. На кузне готовы вергаловские плуги, выписанные по каталогу и прибывшие морем за большие деньги. Отец боялся, что плуги с огромными железными колёсами загубят мужики, но сейчас даже не заходит к деревенскому старосте. Дорога в сельцо поднимается по холму, усеянному первыми цветами мать-и-мачехи. По дороге ползет телега с бочками, но больше никого не видно. Дольше ждать нельзя. В три прыжка Володя добирается до земли, отряхивает колени тесных панталон, которые месье Дюран заставляет надевать в церковь вместе с шерстяной венгеркой. Аня, как всегда, в нарядном цветастом платке, сидит на речном жёлтом песке и что-то рисует прутиком. Она вдруг оборачивается на бани и прачечные за мостком, склоняет голову на бок и смотрит на Володю, точно спрашивает: «слышишь ли ты?». Теперь он слышит. Конопатый Ерёмка, сын кузнеца Фомы, прозванный Грошом за медные кудри, тугие, как проволока, идёт вдоль глухого забора и знай себе колотит палкой. Дурак. Просил же никому не попадаться на глаза! Владимир встаёт рядом с Аней, скрестив руки на груди. Грош замечает их, стаскивает в поклоне шапку и машет рукой. — Чего шумишь, дубина ты стоеросовая? Просил же тихо! — ворчит Владимир, незаметно оглядываясь. — Так все покамест в застольной, барин. Говорят, к вам новый управляющий приехал… Немец. — Немец — не немец, не твоё дело, — обрывает его Владимир, скрывая нетерпение. — Скажи лучше, принёс ли, что просили? — Принёс, — хвастливо скалится рыжий Грош, — только ещё надобно-с два целковых. Дров довольно-то извёл на ваш ключ, тятя заприметит. — Ну и скаред же ты! Не зря Грошом прозвали. — Мужики, барин, народ постой, кто же за целковый подвяжется? Себе только в убыток. Он прав. Два целковых — дело хорошее, ежели ими свободно располагаешь. — Сейчас плачу по уговору, а остальное после отдам, — строго говорит Владимир, но тотчас быстро добавляет: — расписку напишу тебе заёмную, если слову не веришь. Грош с минуту молчит, обдумывая сделку. — По рукам, барин, как есть работу принимайте. И не нужны ваши бумажки, коли обманете, где мне правду искать? Аня осторожно выглядывает из-за Володи, рассматривая тяжёлый шершавый ключ в руках Гроша, который продают за три целковых. Грош прячет серебряную монету в поясную суму и довольно кивает на свою работу: — Три ночи не спал, думал, тятенька поймает. На совесть вам выковал, чин по чину. А куда же на лодке пойдёте? — А тебе зачем знать? — Место здесь плохое, барин, к тому берегу ступайте, где Богатовых двор. Там и причал новый. — Много ты понимаешь в речных навигациях, — огрызается Владимир. Ещё бы по Середнёву пройтись с веслом наперевес, или подать объявление в Ведомости, чтобы на третий день весь околоток прознал о ялике. Тьфу! Он пристраивает ключ от сарая в карман, так чтобы снаружи было неприметно. Аня поднимается на мысочки, встречается взглядом с Володей, качает головой и встревоженно смотрит своими большими синими глазами. — Вот что, Ерёма кузнецов сын, не каркай мне под руку, мил человек. — Да вот вам крест святой, барин, не брешу. Место выбрали плохое, неудачливое, — говорит Грош тише, точно боится, что кто-то подслушает: — Утопленница здесь живёт. Упыриха — серая и мокрая, как рыбина. К горлу присосётся и потащит на дно, не отобьёшься. Для пущего эффекта Грош замолкает, а потом показывает рукой на омуты: — Воду баламутит по весне, а осенью забавляется, пока не ударит мороз. Не любит полыньи нечистая сила — по тонкому льду до Введенского дня не ходи! Торопливо перекрестившись, Грош продолжает: — А летом, проклятая, скотину на водопое губит. Живой дух чует… Небо над их головами тускнеет, на горизонте громоздятся низкие тучи, рвутся серыми клочьями. Становится холоднее. Володя чувствует, как Аня хватается за обшлаг венгерки, как тянет его от воды. Кажется, разом прячется приветливое солнце, дует стылый ветер, пуская по запруде рябь. Ветла скрипит толстыми ветвями, низко клонится к земле. Аня молча мотает головой: «не ходи!». Ему и самому становится не по себе. С напускной беспечностью он усмехается Грошу: — Какой же дурак будет в купальне скотину поить? — Раньше поили, барин, пока не смекнули, что упыриха шалит, хорошую скотину портит. Мясо грызёт по бокам. — Про ведьмину порчу ещё расскажи, дурень ты суеверный. — Тятенька знает! Да хоть Митрофан Игнатьевич! Бросилась девка в полынью вона с того обрыва, в чём была, так и сгинула! Протащило грешницу подо льдом, почитай, до самой Ладоги, вот мясцо и пообтёрлось. Рыщет теперь у кого бы одолжить, костьми-то ей греметь не охота. Аня от ужаса широко раскрывает глаза, вздрагивает своим до смешного маленьким и тщедушным тельцем, но не плачет. — Вот болван болтливый! — Владимир сердится, но в душу заползают сомнения. Тётушка тоже не любит эти места. И отец купальню не жалует. Но мало ли утопленниц в каждой реке? Звонят ко всенощной. Пора бы вернуться, пока в коляску не сел отец и новый молодой управляющий. Когда дети спешат домой, холодный косой дождь бьёт им в спины. Все следующие недели Володя замышляет свой поход с большим усердием. Ялик предстоит спустить на воду за купальней, за старой мельницей, где река бежит быстрее и полноводнее — там и пройдёт лодка. Давно готовы якорь, снасти, новая пенька… Он думает поправить парус, но дело не идёт без хорошего плотника, а всё денежное довольствие Володя истратил на ключ. Зато к ялику можно сбегать почти ежедневно, конечно, соблюдая известную секретность. Из-за праздничной пасхальной суеты заветная дата основательно отодвигается. На Красной горку отец с Володей едут в соседское имение, в Середнёво к Долгоруким. После Радуницы отец принимает у себя важных слободских купцов. Наконец проходит первая майская неделя, и настаёт день именин исправника, титулярного советника Пыляева, куда отец непременно будет зван на пару дней погостить, чай попить и побаловаться в карты. В Двугорском Савва Саввич слывёт личностью знаменитой помимо своего желания: он мирно служил столичным экзекутором, пока не вляпался в нелепый скандал, отколов мраморный палец с ноги Венеры в Летнем саду и спрятав оный в карман своей чиновничьей шинели. Увы, сию случайную ампутацию наблюдала особа настолько впечатлительная и высокопоставленная, что невезучего экзекутора сослали в глушь, к облегчению всех мраморных богинь Санкт-Петербурга. Отец Володи вместе со своим соседом, князем Долгоруким, с исправником приятельствуют, впрочем, не забывая подшучивать над «бедным нашим Агамемноном» и «грозным вандалом». Ныне начальник уездной полиции, вконец округлившийся и облысевший, наживает приличное состояние на третьем сословии и любит усадить гостей за ломберный стол. Вот почему, едва коляска барона Корфа исчезает за поворотом, Володя немедленно приступает к осуществлению своего тайного замысла. Начинает он с вишнёвой наливки Варвары — лучшего снотворного месье Дюрана. Для верности Володя доливает в графин полштофа самой крепкой водки и назавтра, после вечернего чая, ждёт появления звуков знакомых рулад за стеной, без конца выглядывает в распахнутое окно. Воздух в саду сухой и тёплый, совсем как летом. С самого утра каждая веточка, каждый кустик укутаны зелёным маревом набухших, распускающихся почек. Расцветают первые гиацинты и нарциссы, а в овраге поют соловьи. Володя долго не ложится, но беспокойный сон всё же сморил его под самое утро, и на рассвете мальчик подскакивает от тонкого писка заведённых каретных часов. Колокольчик внутри дребезжит с противной вибрацией, и надо поскорее спрятать отцовский лепот под перину. За окном медленно светает, веет ночным холодом, и сырые болотные туманы наползают на луга за парком. Володя слушает, встали ли деревенские пастухи с бичом и свирелью. Закинув на плечи пехотный ранец дядьки Макарушки, Володя вешает с одной стороны венгерки подзорную трубу в футляре, а к поясу прикрепляет короткий персидский бебут, подаренным отцом. Подоконник с уличной стороны пыльный, усыпанный побелкой и дохлыми мухами. Володя цепляется за карниз с жёлобом и, повиснув, к собственному ужасу обнаруживает под ногами пустоту: негодяй-садовник как пить дать убрал специально подставленную к шпалере лестницу! Делать нечего — мальчик спускается по жестяной трубе, раскачивается и летит вниз, в ветвистые кусты жимолости. Ух, какой треск! Колени больно пружинит, венгерка рвётся где-то на спине, но свидетелями неудачного приземления становятся только лесные голуби, вспорхнувшие с мраморного вазона. — Merde! — нарочно громко ругается Володя, опьянённый свободой и предрассветным пением птиц. Роса на траве обещает жаркий майский день. Он бежит мимо конюшни с большой пустой левадой. Вокруг тишина и ни души, но повернув к каретному сараю, Володя резко останавливается. У запертых кованых дверей, в ситцевой косынке стоит девчонка с котомкой за спиной и глядит на него как ни в чём не бывало… — Merde! — повторяет Володя. На сей раз — совершенно растерянно. Аня, как водится, молчит, но глядит так, будто хочет душу вывернуть своими глазищами. — Ты каким ветром здесь? Она пожимает плечами, но на её губах появляется тихая улыбка. Затем девочка показывает на господский дом, полускрытый белыми шапками зацветающих яблонь, и прикладывает палец ко рту. — Люди идут? Аня кивает. Проклятье! Ему действительно стоит поспешить. Он отпирает замок и тащит ялик на подготовленных волокушах. Закусив губы от азарта и волнительного нетерпения, Володя закрывает тяжёлые двери каретного сарая и снова возится с чугунным замком. Аня вертится рядом, пытается помочь распутать верёвки и развернуть волокушу с яликом на тропу через луг. — Отойди, бортом зашибёт! — Володя подтягивает к своей груди две жерди волокуши. Он с опаской оглядывается на обширные усадебные службы: любая ошибка во временных расчётах будет стоить дорого. Времени в обрез. Как быстро восходит солнце! Володя тащит ялик к реке, будто он какой-нибудь бурлак или каторжник, но дерзость невыполнимой затеи только придаёт сил. На пригорке он разбирает волокуши, чтобы толкнуть лодку килем вниз. Когда ялик вдруг ухает, со свистом скользя по влажной траве склона, дети уже хохочут и ловят на бегу размотавшиеся веревки волокуши. Грязные, мокрые, оцарапанные камнями и ветками, но весьма довольные своим подвигом, они усаживаются отдохнуть на берегу, под ветвями старой ветлы, где Володя примостил шварт. Нежные розовые облака тают на бирюзовом небе. Владимир решается. Он стаскивает сапоги и ступает в чистую ледяную воду купальни. — А ты можешь вернуться домой, — не оборачиваясь, приказывает он. Но Аня, подхватив свой мешок, обходит ялик с другой стороны. Она перелезает через борт на корму, где Володя поместил ящик для корабельных инструментов. Вот же приставучая, как репейник… Он закатывает глаза, но замечает пастуха, бредущего берегом, поэтому живо отталкивается босой ногой от мостка и садится за вёсла. В несколько гребков он преодолевает тихую купальню, проходит полуразрушенную запруду, где когда-то давно крутилось мельничное водяное колесо, и ялик оказывается в узком рукаве. Река бурлит, раздваиваясь на переправе, и камни цепляются за сосновое днище лодки. Пожалуй, Грош не врёт: корову здесь не смоет в большую воду, а вот телёнка — вполне унесёт. Поздней весной река ещё достаточно полноводна, ровно в пору, чтобы пройтись на ялике. Володя притих, точно не верит своему успеху. Ялик обходит отмель и несётся всё дальше и всё бойчее. Вот и большое село Середнёво с причалом и лодками. Со стороны баронской вотчины торчат сети, садки и неводы. С княжеского края крестьянам запрещают промышлять рыболовством — всю рыбу ловят под учёт егерей для большого господского поместья Долгоруких. Проплывает мимо торговая Слобода, а далеко за распаханными полями в синей дымке — пожарная каланча и колокольни уездного городка, где отец, должно быть, мирно отсыпается после затянувшейся карточной игры и возлияний горячительным в благородном обществе. Аня сидит на корме, вертит головой по сторонам, а потом прикрывает глаза и раскрывает руки навстречу ветру, словно крошечная птичка, едва вставшая на крыло. Дворня считает девчонку чуть ли не блаженной, немой, но сейчас она кажется улыбчивой и заразительно счастливой. Она щурится от искрящихся солнечных бликов, концы косынки треплет ветер. Почему он не отсылает её к няньке на кухню? Сам не знает. Она забавная и привязчивая, как маленький котенок или щенок и, кажется, восхищается Володей точно так же преданно и безусловно. Он привык к Ане, даже когда ворчит или нарочно сердится, чтобы потом милостиво простить девчонку и любоваться самой чистой радостью, расцветающей на её нежном лице. Маменька зимой наказала любить её как сестру, но он старается не вспоминать, потому что сразу думает о маменькиной могилке, о приторной кутье на кладбище, о дымном запахе Радуницы, после которой ему снова захотелось завыть по-волчьи и забраться повыше на холодные антресоли. Он привык таскать сливки с людской кухни, чтобы Аня каждый вечер кормила своего рыжего котенка из рожка и глядела на Володю своими синими зачарованными глазами, чтобы всегда так доверчиво ему улыбалась. — Плавать умеешь? — он перестаёт грести и откладывает вёсла. Девчонка серьёзно качает головой. Разумеется, не умеет. Зачем было спрашивать? Володя прокашливается: — Вот что, Аня, борт не отпускай, ворон не считай, а когда вернёмся… Он хочет сказать «никому не слова», но обрывает себя и молча обвязывает девчонку за пояс пенькой, на случай, если она всё же свалится в воду. Речные берега раздаются вширь, обрастают песчаными отмелями, и местный уездный городок показывается по левому борту. В Двугорском нет ничего примечательного: несколько центральных грубо вымощенных улиц, где грязь и лужи не просыхают до середины лета, а потом поднимается безбожная пыль. У собора Святой Великомученицы Екатерины выстроены дома с палисадниками местных богачей, недалеко находится Благородное собрание, уездный суд и несколько типичных присутственных мест. Мещанская окраина с кабаком и купеческими лавками выглядит веселее, но здешние торги гораздо беднее середнёвских и медленно хиреют в стороне от столбовой столичной дороги. Володя смотрит на рыбацкие причалы Двугорского, в его голове вдруг рождается настойчивая мысль пришвартовать ялик здесь и вернуться домой пешком. Так было бы безопаснее, но он упрямо правит киль вперёд. — Смотри, Аня! Из ракитника неспешно и величественно взлетают две серых цапли. Они проносятся совсем рядом с бортом ялика, так близко, что можно почувствовать поток воздуха от распростёртых крыльев и разглядеть длинные тонкие ноги, поджатые для полёта. Цапли скрывается из виду за поворотом реки, у очередной полноводной болотистой протоки. Если верить карте, перерисованной из пядышевского атласа, к полудню они должны подобраться к лесам за деревней Боброво, где Долгорукие содержат охотничий домик и хутор с пасекой. А дальше начинаются первые пороги — Бобровские водопады, которые Пётр Михайлович для благозвучия назвал Княжескими, когда жаловался отцу, что его крестьяне незаконно бьют в тех местах бобров. Вот там хорошо бы сделать привал, а после повернуть к дому, чтобы успеть засветло. У Володи есть настоящий секстант, офицерский хронометр и складной компас. Он правит вверх по течению реки. Бока лодки мерно покачиваются, как колыбель, но скоро всякое движение вокруг затухает. Жара обволакивает ялик, полошит насекомых и заставляет ласточек скользить над водой. Лесное убранство полупрозрачное, словно в дымке, но ближе к земле заросли ольхи и ивы уже вовсю зеленеют сочными молодыми листочками. Весна торопит лето. Солнце греет. Тени тянутся по воде. Володя налегает на вёсла, он не хочет поворачивать к дому, не хочет возвращаться. Река мелеет по берегам, кое-где заводи превращаются в топкие болотца, полные жизни и птичьей суеты. Ялик должен подходить к порогам, но вокруг только заросшее камышом и осокой мелководье. Аня смотрит на колышущиеся под водой водоросли, похожие на волосы кикиморы или бороду водяного. Она удивлённо проводит по ним рукой, точно не понимает, как на дне реки могла вырасти такая длинная кучерявая трава, и резко наклоняется за борт. — А ну на месте сидеть! — Володя вскакивает со своей гребной банки, бросаясь на помощь. И понимает свой собственный промах, когда правый борт ялика накреняется, уходя глубоко за ватерлинию. — В воду перевернёшься, не шевелись! Аня хлопает глазами, но всё же теряет равновесие, когда борт ялика поднимается с её стороны, а потом с брызгами ухает вниз. Она вылетает из лодки, подкинутая как пёрышко, и по грудь уходит под воду, барабанит руками, но скоро замирает, нащупав ногами дно. Она смотрит на Володю, потерявшего дар речи, и вдруг говорит каким-то тонким русалочьим голоском: — Вода… Руки сами собой тащат девчонку назад в ялик, потом — хватаются за весло, выскользнувшее из уключины. Володя кидается на другую сторону ялика, пытаясь вернуть равновесие. Везде вода, даже во рту, но днище наконец-то перестаёт ходить ходуном. Мокрая венгерка тяжелеет, сковывая тело. Холод изгоняет прочь дремоту жаркого дня. Володя рвёт вёсла на грудь и со всех сил гребёт назад. Кованный форштевень врезается в сухие камыши. Здесь тоже мелководье. Ладони от непривычной работы горят огнём. Володя яростно гребёт к другому берегу, но и здесь — сплошные топи и кусты, где утка успела вывести утят, и десяток пушистых комочков неуклюже шлёпают за мамой-кряквой по кромке воды. Вокруг одни болота. Должно быть, Володя не заметил, как свернул в протоку вместо основного русла. Что прикажете делать? Аня в намокших юбках и стёганой кофточке, машет рукой утятам и принимается вычерпывать воду невесть откуда взявшейся жестяной кружкой. И что за представление? Девчонка заговорила или ему почудилось? Чёртово место! Володя вымок и замёрз, но с остервенением работает вёслами. Они движутся по протоке наугад, пока не замечают песчаную косу и широкий берег с мраморным валуном, который обступили молодые берёзки, а не болотный багульник. Сгодится. Володя выпрыгивает на песок и тащит ялик к берегу. Солнце садится за реку. Леса наполняются вечерним птичьим гомоном, брачными песнями. У самого уха пищат комары. Володя вытирает лицо рукавом, на зубах остаётся песок. Бесполезно доставать секстант из футляра, который из-за глупого франтовства он притащил на ялик, ведь лес стоит стеной на все четыре стороны света. Карту, на которую было положено столько умений и сил, невозможно прочесть из-за размытой туши, он не промаслил бумагу как следует, а стрелка компаса покажет ровно то, о чём страшно подумать. Они заблудились, и положение их становится самым отчаянным. — Сиди здесь, Аня. Никуда не уходи. Поняла? — Не уходи! — её голос звенит с лесным эхом. Она быстро семенит следом, оставляя неглубокие следы на речном песке. — Не уходи! — Костёр нужен, чтобы обсушиться, да и комар ночью заест… — Володя совершенно не понимает, зачем оправдывается. Они оба промокли и без костра замёрзнут до костей, когда солнце окончательно сядет. — Не уходи! — кричит она и сама пугается силы своего голоса. — Там темно. Вода. — Правильно. Скоро будет совсем темно, поэтому сиди здесь. Вот настырная дурёха. Зачем он связался с девчонкой? Всё проще самому, но сердце вдруг предательски сжимается: а если бы сейчас он был совсем один на реке? Вокруг только комары да птицы, вода шумит, ветер ветки качает… Робинзон Крузо нашёл себе Пятницу не потому, что трусил. Вот и Володя не трусит вовсе. Он пожимает плечами, идёт в обход, собирая хворост и ветки. Аня старается помочь, тоже подбирая ветки и прошлогодние сухие листья, и что-то повторяет себе под нос. Её голос постоянно меняет глубину, словно расстроенный музыкальный инструмент. Они возвращаются к ялику, и Аня копается в своём мешке, иногда поднимая голову, словно удостоверяясь, что ничего не случилось, Володя никуда не делся — так много раз бывает дома, когда дома она следит за его игрой в солдатики. Разжечь костёр в лесу — не простая наука. Володя достаёт своё огниво и трут, спрятанные от воды в медную коробочку. Тщательно раскладывает всё на венце, собранном из хвороста и сухих прошлогодних листьев, щёлкает кресалом и дует изо всех сил. От дыма слезятся глаза, но прихотливый огонь разгорается. Теперь главное не упустить. Он подкладывает в костёр ветки, затаскивает выкинутое на берег дубовое бревно, похожее на рогатину. Он не отходит от огня, дожидаясь первых раскалённых углей, и только тогда переводит дух. Аня вжимается в борт ялика и смотрит издалека. — Подойди ближе, на реке комары заедят, — Володя с тоской думает, что и сам чего-нибудь съел, но как раз о провианте капитан не побеспокоился. Сухарей бы запасти или Вариных коржиков… А у него только вода во фляжке и рыболовные снасти. Сеть поставить? Эх, Владимир Корф исключительным болваном оказался, ведь каждому известно: уходишь на полдня — а воды и еды бери на все три. Это проверенная солдатская мудрость! Он должен был воротиться к вечеру. А теперь уже его хватились, может, за отцом верхового с перепугу послали… Пустой живот урчит, и Володя подскакивает на ноги, распрямляясь пружиной. — Аня, иди сюда! Не то сам тебя притащу. Иди к костру, замёрзнешь! Она не подходит, издали глядя на жарко пылающий огонь. Камина и печей в господском дома она тоже сторонится. Володя догадывается: — Огня боишься? — Дым. Дым страшный. Володя направляется к ялику за кожаным ведром, которое он самолично раскрасил и прикрепил к борту. — Вот, смотри, это вода. Вода укрощает огонь. Он возвращается к костру, выхватывает из пламени длинную головешку и засовывает её в ведро. Валит пар, раскалённые угли шипят и мгновенно темнеют. Аня смотрит без боязни, задумчиво кусая губу. — А бывает, огонь побеждает воду, — Володя окропляет костёр намокшей головешкой, все капли налету испаряются. — Страшно только то, чего ты не знаешь. Так говорит месье Дюран, но Володе хочется думать, что он сам больше ничего не боится. Его страх ничего не изменит. Страх больше не предаст, не обманет. Володя сушит венгерку на рогатине, а потом вдруг замечает рядом Аню. Она устраивается на приличном отдалении от костра, но всё же не прячется больше в ялике. В её холщовом мешочке оказываются медовые коржики, пряник, краюшка хлеба, сваренное вкрутую яйцо и соль в тряпице, а ещё — куделька и прялка. Она угощает, совсем как взрослая хозяйка распоряжаясь провизией. От жара костра становится тепло. Они сидят вдвоём на снятой парусине, а солнце в закате цепляется за лес последними золотыми лучами. Аня, сморённая и уставшая, кладёт голову ему на плечо. Они, согревая друг друга, дремлют в тишине, нарушаемой лишь кваканьем лягушек и тоскливым, токующим пением отважного бекаса, который взмывает в розовеющие небеса, чтобы удивить свою пернатую подругу. Резко кричит коростель в сухих зарослях прошлогодней травы. Кряква с утятами обживают кусты ракиты на ночь. Вальдшнепы невысоко кружат над лесом и болотом, издавая хриплое, цыкающее «хорр-хорр» и свистя крыльями. Володя засыпает, прислушиваясь не к птицам, а к тому, что может их спугнуть. Но всё тихо, всё спокойно и светлая майская ночь вступает в свои права. Утром он просыпается от сырости и холода, но главное — слышит лай собак и чьи-то голоса, помноженные лесным эхом. Аня тоже проснулась: свернувшись под его венгеркой на холстине паруса, она смотрит на туман, разлившийся молоком над болотной протокой. Ялик качается на мелководье, вода плещется под веслом, скрипит деревянный шварт. Володя прикладывает палец к губам, пытаясь разобраться. Голоса то отдаляются, утопая в белёсой мгле, то приближаются и мерещатся совсем рядом. Дядька Макар сказал бы, что леший или болотник чертовщиной голову морочит. Надо бы от углей разжечь костерок, но всё до золы отсырело и остыло. — Володя… Разве кто-то так просто его зовёт? Никто, только во сне покойная маменька. И голос Ани кажется ему почти потусторонним: журчащим, как спокойная река, таинственным как густой туман. — Пойдём, — просит она, и на глазах блестят слёзы. — Пойдём домой. Глупость какая. Нелепость. Он выбранил бы любую другую девчонку с кухни, хоть рослую Полину, вздумай она называть барина Володей и смотреть так прямо, так зорко. — Мне страшно. Очень. В ответ он молчит, потому что толком не знает, что делать. Жёсткий обруч сжимает ему грудь. Он тоже боится. Что же он наделал? Потревоженные птицы замолкают и взлетают, хлопая крыльями. Шумит переполохом камышовый базар. Снова слышен собачий лай, стучат околоточные колотушки. На воде плещутся вёсла, но где-то далеко. Володя вскакивает на ноги и бегает по берегу, кричит во всю мочь: — Эге-ге-ге-ей! Ау! Есть кто живой?! Несомненно, со вчерашнего утра его ищет вся отцовская вотчина, но услышат ли? По дыму поймут? Он разжигает костёр. Нескоро откликаются взволнованные людские голоса. Когда первая лодка заезжает в мелководную протоку к ялику, утренний туман уже расползается клоками. Воздух греется, полный трелей птиц и гудения насекомых. Солнце сверкает отражённым светом в реке. Понурив голову, он видит всю спасательную экспедицию: старосту с сыновьями, месье Дюрана без парика и в холщовом армяке, усеянном брызгами грязи, егерей, псарей, ловчих, межевого объездчика, и, наконец, дядьку Макарушку. В компании крепких крестьянских мужиков и охотников в шитых казакинах старик гляделся совсем дряхлым и потерянным. Отца нигде не видно, в глубине души Володя рад, потому что его вина час от часу становится всё горше, всё очевидней. Путь назад не близкий, но яликом теперь правит кто-то из умелых слободских рыбаков, куда лучше любого мальчишки. Никто не замечает Ани, которая снова прицепилась, как репей, к венгерке, держится за край обшлага, сопит рядом. Месье Дюран молчит, дядька Макарушка утирает слезу, а на других лодках мужики переговариваются, хваля ретивость барчука, сумевшего удрать на малом ялике едва ли не в соседний уезд. Причаливают к пристани у купеческого двора Богатовых, когда солнце клонится к вечеру, и жаркий, будто бы летний день медленно остывает в оранжевых лучах. Мужики привязывают ялик, чинят парус, устраивая холстину на мачте. Володя отворачивается. Вместо радости и приключений, ему предстоит брести на Голгофу знакомой дорогой домой. Отец не прислал за ним ни коляску, ни самую плохую лошадь, оттого путь растягивается, но дышать становится чуть легче. Аня устала, сбила ноги в своих кожаных башмачках, и последнюю версту он несёт её на закорках, совсем притихшую и очень лёгкую. Жёлтый господский дом с мезонином встречает повинных беглецов всей своей челядью, службами и управлениями. Барон Иван Иванович Корф стоит на крыльце с соседом, князем Долгоруким, и с исправником Пыляевым, а на остальных гостей Володя не смотрит, потому что от отцовского взгляда всё лицо горит, нестерпимо пылает. Дядька Макарушка в абсолютной тишине шаркает по подъездной гравийной дороге, разровненной грабельками. А потом бывший денщик отставного ротмистра Корфа тяжело и нескладно бухается на колени перед ступенями, комкает в руках войлочную шапку: — Не уберёг я Владимира Ивановича, ваше высокоблагородие. Не доглядел. Виноват. Нянька Мавра, старуха, глядящая за Аней, тоже спешит через дорогу, тащит за собой к господскому крыльцу растрепанную и обессилившую девочку. Нянька тоже падает на колени, земно кланяясь и заставляя кланяться свою подопечную. Но отец велит всем вставать на ноги. Он хмуро сцепляет руки на груди. Лицо его, болезненно посеревшее, с запавшими от бессонной ночи глазами, каменеет от гнева и теперь обращено к сыну. У Володи звенит в ушах. Рот пересыхает. Он не слышит, скорее угадывает отцовский приказ и с прямой спиной идёт в классную комнату. Аня пытается бежать за ним и к всеобщему удивлению кричит своим новым, прорезавшимся и звонким, как колокольчик, голоском: — С тобой! Я с тобой! Чтобы отвечать перед отцом мужчине не нужны няньки или девчонки. Он не оборачивается. Чеканным шагом он пересекает дом, открывает двери в пустую классную комнату и садится на своё место, устроив походный ранец у ног. С тоской он смотрит на красивые ножны, отделанные серебром, но не трогает свой кожаный воинский поясок, свою потешную портупею, придуманную дядькой Макарушкой. Первому клинок отдавать — глупость, потому он, вооружённый кривым бебутом, ждёт отцовского наказания, но никого нет, ничего не слышно, и кажется, весь дом поглотила тягостная дремота. Граница тревожного сна истончается и рвётся, когда кто-то из лакеев приносит в классную комнату свечу в стеклянном колпаке. Володя, истощённый и измученный — очень голодный, ничего не евший со вчерашнего дня, протирает глаза. Напряжение, упрямство и обречённая отвага больше не распаляют его гордость, не питают его бунта, но он находит в себе силы встать при виде вошедшего отца. Барон Корф сначала молчит, потом садится напротив сына и жестом приказывает тому тоже сесть. Володя не решается отвести взгляда. Он готов к любому наказанию. — Вы меня удивили. Нет. Всё на сей раз по-другому. За шиворот словно насыпают мешок снега. Отец сильно разочарован. Где лукавая улыбка, плохо спрятанная в рыжих усах отцовской бороды? Где невольное восхищение от дерзких выдумок и проказ балованного сына? Где краткая буря и встающее следом солнышко? Владимир низко склоняет голову: — Секите одного меня, отец, я один во всём виновен. Отец усмехается по-новому: безжалостно, зло и незнакомо. — Я знал, что вы избалованы. Знал, что вы упрямы, настырны, безудержны и своевольны, но я никогда не думал, что вы способны на подлость и вероломство, Владимир. Украсть водку и подмешать отравой в питьё своему почтенному наставнику, подкупить крестьянского сына, соблазнить оного врать отцу и утаить деньги… — Не секите кузнецова Ерёмку, секите меня… — Молчать! У того сына свой отец есть, ему судить надобно! Впредь о последствиях ваших эгоистичных и безрассудных решений думайте раньше! — кричит в гневе отец, кровь приливает к его бледному лицу, стекает по шее розовыми пятнами. Владимир отчего-то чувствует облегчение, словно нависшая чёрная туча наконец-то разразилась над головой бурным ливнем. — Вы взяли без спроса чужие вещи! «Только походный ранец, фляжку и хронометр, другое не пригодится на ялике…» — хочет оправдаться Владимир, но молчит. Обвинение в воровстве одновременно жжёт и леденит безотчётным ужасом. Отец прав: он не оставил записки, что вернёт одолженное, он допустил собственное бесчестье. — Вы мне лгали! И, наконец, вы подвергли смертельной опасности свою жизнь, — руки отца дрожат, он нащупывает кисет в кармане, но не найдя в нём табака, молча отходит к окну, чтобы скрыть волнение. В парке темнеют очертания статуй и вазонов, клумб и цветников. Вечерняя роса тянется дымкой с лугов после удивительно жаркого дня. — Вы втянули в вашу авантюру несмышлёного ребёнка, хворую сироту, едва пережившую страшное несчастье и лишившуюся в огне всей семьи… — Она не хворая, отец, — вдруг говорит Владимир, будто в самом деле это важно. — Она не немая. Отец не обращает внимания. Он начинает расхаживать по классной, чтобы унять закипающий гнев: — Мои часы — безделица, но как теперь прикажете вам доверять?! Считать вас взрослым и готовым к корпусу? Я не стану ломать розг, если вы набрались достаточной дерзости, чтобы читать навигационные карты и идти в одиночку против течения. С сегодняшнего дня вам назначается комендантский час и приставленный соглядатай на прогулки, ваша собственность будет конфискована: ялик пойдёт в уплату долга за то, что по вашей милости крестьяне трёх волостей вместо пахоты обходили леса и болота. Вы сами попросите извинений у месье Дюрана и объяснитесь за свою выходку с вишнёвкой, вы примите решение шевалье оставаться ли вашим наставником и достойны ли вы его уроков. — Но мой крёстный… — мальчишеский голос дрожит, но глаза сухи от какой-то новой клокочущей ярости. Отобрать у Володи рождественский подарок капитана Бортвига — жестоко, несправедливо, он готов отдать хоть свою руку вместо этой лодки. — Когда Яков Иванович приедет, мне будет невыносимо знать, что ялик продан в зачёт моих личных долгов. Я прошу вас, отец. Я готов на любое наказание кроме сего бесчестья. — Яков не приедет, — отвечает отец вполголоса. Он снова останавливается у окна, разглядывая тихую майскую ночь. — Твой крёстный, Володя, третий месяц под следствием и арестом в Кронштадте. Ему грозит ссылка. Мне казалось, ты ещё не готов это услышать, но я ошибался. Ты сам умеешь плести заговоры. Господи, помоги мне, полгода не прошло… В тусклом мерцании единственной свечи глаза отца блестят серым, стальным цветом. Он тяжело садится за секретер месье Дюрана и обхватывает голову руками. — Похоронил жену. Чуть не схоронил сына в роковом пустяке. Лишился своего самого верного и доброго товарища. Потерял в безумии женщину, о которой обещался заботиться как о сестре. И всё из-за чего? Из-за чего?.. Володя вдруг понимает, как папенька постарел с минувшей зимы. Он разозлён не только на непослушного сына. Его гложет что-то ещё. — Ступай в людскую, Володя. Пусть тебя накормят и готовят баню. Владимир встаёт, вытянувшись в струнку. Он торопится погреться в бане, но останавливается на пороге: — Отец, что будет с Аней? Иван Иванович Корф качает головой, устало улыбается своим неведомым мыслям: — О ней я расскажу тебе позже, когда ты окончательно выбросишь из головы своё мальчишеское сумасбродство и поймёшь, что значит быть мужчиной, офицером, дворянином. Незаметно приходит лето с хороводами в светлом березняке, с ломаными берёзовыми ветками да лентами в косах нарядных деревенских девушек. На Троицу, после церковной службы, в Трегубово приезжает князь Пётр Михайлович Долгорукий. Он долго о чём-то толкует с отцом, обсуждая, вероятно, шансы поступления Андрея в один из кадетских корпусов. До Владимира, читающего в библиотеке, доносятся обрывки фраз: «циркуляры», «бумагомаратели», «благонадёжность», «бардак», «убожество». Гость громогласно жалуется отцу, бранится на чиновничьи препоны и возмутительные несправедливости, курит турецкий чубук, а потом разговор ведётся на пониженных тонах, и Владимир, расстроенный тем, что Пётр Михайлович не привёз с собой сына Андрюшу, ровесника и товарища по играм, уходит в сад. За ним тенью следует лакей Игнат. Аня теперь редко приходит играть к барчуку на господскую половину дома. Её рыжий котёнок подрос и ловит мышей, но чаще спит в старой корзине у печного шестка на людской кухне. В Духов день за околицей горят костры, девушки с протяжными песнями и долгими хороводами развивают берёзку, спускают в реку и вяжут друг другу кудрявые берёзовые венки. В тот вечер прибегает Аня в таком же венке, с растрёпанной косой и сияющими глазами. Она тянет за руку, зовёт за собой на деревенские гулянья, но потом садится рядом, на ступени тёмной террасы с остывшим самоваром, и повторяет напевы девушек у реки так чисто и сердечно, что даже Игнат не доносит отцу, а сидит и слушает тонкий голосок маленькой русалки. Ещё весной доктор Штерн объяснил, что девочка от природы вполне здорова, а её немоту вызвал пожар и нервное потрясение. С тех пор отец часто сажает Аню себе на колени, что-то спрашивает, словно экзаменует, но она всё та же тихоня и молчунья, хоть и на редкость смышлёная. Володя ждёт августа, комиссии и зачисления в Пажеский корпус с нетерпением, присущим любой пробуждающейся юности. Дни в поместье тянутся слишком медленно. Учёба не прекращается, из Царскосельского инженерного института приглашают господина Рейснера. Через месяц Логин Егорович сообщает, что Владимир готов к поступлению вполне блестяще даже по точным наукам, и довольно ядовито добавляет, что для пажей алгебра с геометрией необязательны, ежели есть протекция или желание носить веер с горностаевым манто за какой-нибудь августейшей особой. На Петры и Павлы весь уезд собирается у Долгоруких, на именинах Петра Михайловича. Сначала от Корфов выдвигаются два больших подвоза: первые вызревшие персики, ананасы и виноград, в кадках со льдом под рогожей и овчиной едут свежевыловленные в баронских садках стерляди, налимы и судаки с нежнейшим белым мясом. Потом — знаменитое масло и сыр из маслобойни, затейливые пироги Варвары в специальных плетёных коробах. В коляску запрягают лучших рысаков. Владимир в шевиотовом мундирчике, сшитым специально для поступления в корпус, и в новеньких сафьяновых сапогах хочет непременно поехать верхом, но отец непреклонен. Наконец, Иван Иванович с домочадцами размещается на сиденьях своего экипажа. Аню, наряженную барышней, с новой непривычной причёской — завитыми локонами, тоже поднимают, передают с рук на руки как куклу и устраивают рядом с Володей. Он привык, что отец берёт её на церковные службы, сажает за обеденный стол на отдельный высокий стульчик, но впервые её переодевают в выписанные модные обновки и везут в гости. Впрочем, пустые мысли улетучиваются из головы. Володя ждёт встречи с Андрюшей Долгоруким, ждёт фейерверков и настоящего мороженого. У Долгоруких, как всегда, будет такая прорва народу, что девочку вряд ли заметят: месье Дюран и господин Рейснер тоже были приглашены, но шевалье с извинениями отказался, сославшись на здоровье, а Логин Егорович согласился, чтобы потешить своё язвительное чувство юмора и живейшее любопытство. Кучер Корфов никуда не спешит, правя бережно и основательно. А Владимир готов бежать вперёд резвее лошадей, лишь бы не это изматывающее предчувствие чего-то нового и неотвратимого. Вот сельцо Трегубово с церквушкой осталось позади, вот уже шумная Александровская Слобода скрылась из виду, и коляска, громыхая, въезжает на главную улицу села Середнёва, размежёванного между Корфами, Долгорукими и двумя мелкопоместными дворянскими семьями в привычной для всякой российской земли чехарде. Богатая княжеская усадьба стоит на холме, глядит на другой берег реки, и в погожий день с парадного крыльца можно рассмотреть мельничную запруду и большую купальню, где притаилась страшная упыриха. По прямой до баронского имения всего четыре версты… — Владимир Иванович, что же вы замешкались? — Логин Егорович насмешливо щурит глаза. — Помогите m-lle. Володя, моргнув, удивлённо смотрит на ворох розовых оборочек и лент, на тщательно завитые и сбрызнутые парфюмерной водой локоны. Аня, в самом деле, похожа на куклу. Она не знает, как себя вести в шумной, праздничной суматохе, поэтому повторяет, как попугай, заученные слова на русском и французском, послушно встаёт или садится там, куда ей указали. «Только бы не увязалась» — думает Володя, когда девочку снова ставят рядом с ним посреди круглого двора Долгоруких, у колонн парадного крыльца. Она пытается дотянуться до обшлага его рукава, но Владимир уворачивается, сделав шаг в сторону будто бы от толчеи. Маленькая рука, перетянутая кружевом неудобной перчатки неловко повисает в воздухе и падает на пышную юбочку как срезанный цветок. Аня перестаёт шевелиться. Сейчас она заревёт, хочется зажмуриться и побыстрее уйти, но на лице девочки не видно никаких слёз, ни обиды, ни упрёка — только полная растерянность, будто последнюю соломинку выдернули из-под ног. Сердце странно и больно сжимается от знакомого ощущения предательства. Это какой-то бред. Зачем отец привёз её с собой? Зачем вырядил, как фарфоровую куклу? — Володя! Володя! Владимир крутит головой. Вокруг носятся ливрейные лакеи, форейторы на запятках переговариваются с кучерами, обмениваются уездными новостями. Звенят шпоры, шелестят юбки, доносятся возгласы на плохом французском и кокетливый дамский смех. В толпе суетящихся слуг и сиятельных гостей, прибывающих на самых разнообразных экипажах, появляется мальчик в забавных круглых очках. Мягкими смоляными волосами и мечтательными глазами он очень похож на своего отца-именинника. Андрей Петрович Долгорукий по случаю одет в кадетский сюртук и новенькую фуражку, хотя Владимир точно знает, что экзамены младший князь провалил. — Володя! — снова зовёт Андрюша и машет руками, чтобы его заметили. — Наконец-то ты приехал, Володя! — Prince André, la décence! — его преследует по пятам гувернантка Марта Карловна, но никто не слышит её замечаний. Наконец-то встретившиеся мальчишки бьют по рукам в приветствии и довольно смеются. — Иван Иванович, дорогой мой друг, да вы к нам с пополнением семейства? — Марья Алексеевна тоже спешит к коляске Корфов. Княгиня всё еще недурная красавица, настоящая русская барыня в шелках и блондах, запросто протягивает отцу ручку и берёт под локоток, приглашая в сад, откуда доносится струнная музыка и лай противной левретки генеральши Стенбок. — Мы вас заждались, уже придумали верхового посылать. Гостинцы ваши прекрасные приехали, а вас нет и нет. Петя ни за что не начнёт без своего полкового товарища. — Виноват, княгиня, — лицо барона Корфа на секунду хмурится, но потом он рассеянно улыбается, — нелегко одному управляться. Вот, как видите, новый птенец у меня. Ну-ка, Аннушка, выйди вперёд, покажись. Взгляд больших синих глаз остаётся неподвижен, но девочка без единого звука делает шажок и приседает в каком-то смешном реверансе. Княгиня кивает с холодной улыбкой: — Charmante! — Марья Алексеевна, рад представить вам нашу Аннушку. Она круглая сирота. Последней волей своей дорогой супруги я принял её в дом и теперь возьмусь за воспитание бедной девочки. — Так она родственница покойной Веры? — Очень дальняя, из Ямбурга. Владимир вспыхивает от такой очевидной и неуклюжей лжи. Отец на миг теряется и прячет руки за спиной. — Ah, la petite poupée! — говорит кто-то из щебечущих дам и склоняется приласкать Аню, пока отец рекомендует княгине господина Рейснера. — Ah, qu'elle est jolie! После необходимых церемоний и дежурных фраз, все проходят в сад чествовать и поздравлять именинника. Марта Карловна отводит детей в отдельный шатёр. Андрюша шепчет на ухо о купленных на ярмарке каурых жеребцах, о каком-то отставном штабс-капитане, который обещался рассказать всё о кадетских корпусах, о римских свечах и горшках с селитрой, заготовленных для фейерверков. Мальчики договариваются улизнуть при первой возможности, но Логин Егорович тут как тут, смерив обоих ироническим взглядом, он любезно предлагает гувернантке свою помощь и подмигивает Володе. Аня послушно идёт за Мартой Карловной, а потом тихо садится в сторонке, как ещё недавно сидела в девичьей, только без веретена и кудельки. Но не тут то было. В окружение двух бонн — сенных девушек в ситцевых платьях с буфчатыми рукавчиками, к Ане летит со скоростью эластического мяча маленькая княжна Долгорукая. По годам обе девочки — ровесницы и внешне очень схожи, только Лизанька Долгорукая чуть выше ростом и выглядит покрепче, у неё светлее глаза и носик шаловливо вздёрнут на милом лице, но золотые волосы и белая кожа — одного оттенка. — Ты будешь дружить со мной, а я покажу тебе кукольный домик, — утвердительно говорит княжна и берёт Аню за руки, как будто она её закадычная подружка. — Ох! И буат секрэ! Буат секрэ! Идём же поскорее! Маленькая княжна, известная егоза и папина любимица, почти приплясывает, припрыгивает и притоптывает в своём платьице и длинных панталончиках. Огромный бант из голубых лент съезжает на бок. Марта Карловна, недовольно поджав губу, снова вмешивается: — Princesse, comme il faut! M-lle Annette должна быть вам представлена как полагается! В шатре воцаряется страшная суета, потому что вносят столы и стулья для детских угощений. Пока все рассаживаются, на сладкое залетает оса или пчела. Какой-то малыш истошно плачет. Возможно, это крохотная Сонечка Долгорукая, которой идёт второй год. Няньки ловят сачком назойливое насекомое. Старший сын генеральши Стенбок объедается пирогами, докторский сын, гимназист Митя Штерн, за чаем серьезно расспрашивает Логина Егоровича об огромном деревянном колесе, построенном на берегу реки для потешных огней. Кажется, сейчас они начнут вычислять силу тяги, импульсы и другие физические величины. Две кузины Долгоруких, манерные барышни Женни и Ирен, шепчутся о вечерних танцах. Рослый и тощий, как жердь, Павлик Долгорукий, другой московский кузен Андрюши и тоже именинник, хвастает кадетским мундиром Лефортовского корпуса и назло потеет в кивере с кокардой. Торжественный обед кончается новыми слезами, заляпанными передничками и рукавчиками, хлопотами нянек и изрядной порцией бесполезных тирад Марты Карловны. Все дети, от мала до велика, ждут дозволения выйти в сад, где готова лужайка для лапты и волана, сооружены цветочные качели и настоящий бассейн с золотыми карпами. — Андрюша, давай за мной! Владимир давно заприметил прореху в душном шатре и теперь подталкивает к ней товарища, чтобы сбежать, пока Логин Егорович во второй раз отвлекается на усмирение пчёл над фруктовыми вазами. Мальчишки несутся к конюшням Петра Михайловича, наперебой делясь новостями. Аня видит их побег, но вопреки всему не плачет, не увязывается, а остаётся выслушивать бурные объяснения княжны Лизы, которая высыпала на кукольный столик сухие цветы, камушки, стеклянные шарики, бисер, растаявшие леденцы и другие свои сокровища из секретной коробочки. — Скажи, Володя, а правда, что ты на ялике за Макарово ушёл? Владимир морщится, вспоминая своё дурацкое речное приключение. Мальчики уже шагом направляются к большой леваде, где резвятся два отменных каурых жеребца донской породы. — Не велика новость. — Здесь же вёрст тридцать будет? — По реке короче, — хмыкает Володя, скрестив руки на груди. Андрюша тактично переводит разговор: — Это Янтарь. А тот, что с тёмным ремонтом по корпусу, — Алтын. Отец говорит, оба на конезавод пойдут, мне для езды другого мерина подыщут… — вздыхает Андрюша и поправляет очки. В конце прошлого лета оба мальчика возомнили себя кавалеристами. Володя собственноручно отрезал хвост и гриву смирной кобылке Фиалке, Андрюша, так и не решившись стричь на английский манер, переименовал своего гнедого мерина в Гондольфина. Этих двугорских мустангов мальчишки тайком пускали в бешеный галоп по старой дороге между усадьбами, ведущей в Редкодуб. Они лихачили, проделывали глупые выкрутасы, а временами — довольно опасные фокусы, всерьез воображая, что постигают высшую кавалерийскую премудрость. Когда берейтор Петра Михайловича заметил неладное с Гондольфином, ранее звавшимся Дымком, Володя уже успел стереть своей несчастной подстриженной Фиалке едва ли не обе передние конечности, перепрыгивая все окрестные канавы и загородки. Досталось обоим мальчикам крепко, но тогда всё было по-другому, маменька была жива, тётушка защищала от всех бед, а отец после суровых наставлений рассмеялся громко и заливисто, приказав Володе служить две недели на баронской конюшне и неделю — на конезаводе Долгоруких, чтобы увидеть как простые мужики берегут скотину, как деревенские мальчишки скачут без седла и стремян, ловя на скаку подброшенную шапку. — Когда теперь твоя комиссия? — Андрюша снова подавляет вздох, глядя, как конюх выводит из стойла молодую гнедую кобылку. Оба жеребца начинают бить копытами и беситься. — В августе. По правде сказать, совсем не верится, что следующим летом Володя приедет в деревню на вакацию в настоящем мундире пажа с золотыми галунами, в каске с белым султаном, чтобы никто из обширной родни Долгоруких не посмел задаваться. Логин Егорович говорит, что Пажеский корпус не сравнить ни с каким другим корпусом по неге и избалованности воспитанников: на завтрак кормят булками со сливкам, на вечерний чай дают пирожные, разрешают держать сколько хочешь крепостных слуг, платят жалование в двести рублей, а носят пажи треуголки со шпагами. — Папенька рассказывал, что однажды в некий не названный корпус приехала высочайшая инспекция, все отделения построили во дворе, и одного графа из самых младших классов от волнений вывернуло наизнанку, прямо на царские сапоги будущего императора Павла. Так его и звали до конца жизни. — Кого? — Графа, — Андрей смотрит через круглые очки с укоризненной улыбкой. — До конца жизни бедный граф стал зваться графом Фонтанчиковым. — С его величеством, императором Павлом, фортуна обошлась куда строже. — Ты всё шутишь, Володя. А между тем, страшно стать таким графом Фонтанчиковым. — Ты не станешь, Андрей Петрович. У тебя есть la décence и всевидящая Марта Карловна, — Володя спрыгивает с ограды левады и хлопает товарища по плечу. — Пойдём лучше посмотрим, как ваших новых донских жеребцов будут объезжать. Знойный летний день близится к ленивому деревенскому закату, но праздник в самом разгаре: на послеобеденный отдых дамы и господа разошлись по будуарам, беседкам, цветочным качелям, нарочно устроенным в тенистых местах парка. Кто-то спустился к реке, покататься на лодках, кто-то щёлкает шарами в бильярдной, кто-то играет вист, кто ведёт пустые политические диспуты в четверть голоса. Барышни на выданье ждут танцев, но кавалеров в уезде не густо. Из новых холостяков — только Андрей Платонович Забалуев, присматривающийся к поместьицу Осокино с одной деревенькой. Андрей Платонович не красавец, но франт, имеющий у дам определённый успех. Он затянут в корсет, пользуется ватными плепками, но всё равно вид имеет смешной и округлый. Его изумрудный фрак, блестящая лысина и штаны с лампасами так и вертятся вокруг княгини. Володя думает разыскать отца, но слышит его голос глубоко в доме, в кабинете Петра Михайловича. Их кружок, кажется, намеренно уединился и ведёт литературные споры о Пушкине. Иван Иванович, как горячий поклонник «Руслана и Людмилы», в явном меньшинстве. — Владимир Иванович, — жеманно тянет m-lle Ирен Зиновьева, кузина Андрюши. Она на два года старше, взбивает над висками букли, но пока не носит длинные платья. — Вы и mon cousin André сегодня спасаете нашу кадриль. Марья Алексеевна сказала, что вы непременно танцуете, иначе не добиться чёта пар. Чёрт побери. Но отказаться — добровольно стать посмешищем. Он оглядывается и видит Андрюшу, увлекаемого на террасу кузиной Женни. Для открывающей кадрили пары собираются на настиле с подогнанными паркетными досками. Через распахнутые двери слышно, как в доме, в гостиной, музыканты настраивают смычки. Кадриль. Ничего сложного. Пять фигур. Восемь пар на летней террасе, специально расчищенной для бала. — К вашим услугам, мадемуазель. — Прекрасно! — звонко щебечет Ирен, уводя Володю к месту построения. От неё пахнет пудрой и розовой водой. — Мы займём место в каре напротив. Я буду вам всё подсказывать, не робейте. Первую фигуру помните? Le pantalon? Он едва кивает, задетый за живое таким покровительством. Кузина Ирен одаривает победным взглядом свою сестру, кузину Женни, и Катеньку Пыляеву, недавно вернувшуюся из губернского пансиона. Павлик Долгорукий покорно подставляет локоть дочери исправника, украдкой скорчив Володе самую страдальческую гримасу, но пухленькое лицо Катеньки светится нескрываемой радостью. Пары строятся, как на марше, в каре. Владимир автоматически принимает правильную позу: спина прямая, подбородок приподнят, правая рука готова принять руку дамы, левая — лежать на поясе. Он готов. Он почти слышит муштру своего месье. Он не хочет думать о весёлых и беззаботных временах, когда тётушка давала ему уроки танцев. Взгляд Володи скользит по улыбающейся Ирен и невольно замечает малышей с няньками, которым позволили с лестницы смотреть на волшебный бал. Шалунья Лиза Долгорукая клюёт носом, прислонившись к мраморной балюстраде, а Аня в своём пышном платьице сидит на ступеньке ровно и смотрит во все глаза. По её лицу скользят трепетные тени свечей, блики бесчисленных стеклянных фонарей, развешенных на перилах, как гирлянды. Потемневшие глаза девочки широко распахнуты и, кажется, отражают всю сумеречную синеву вечернего неба. Она не моргает: Аня застыла в предчувствии музыки. — Владимир Иванович, вы меня слушаете? — шепчет кузина Ирен и щиплет его за локоть. — Сейчас начнётся. Мы пропустим! Чёрта с два. С первыми тактами музыки каре приходит в движение. Шаг, поклон, переход… Всё не так уж плохо. Он сосредотачивается на движении ног, на счёте, на лёгкой, но цепкой руке Ирен в лайковой перчатке. Приходит жаркий азарт, знакомый по фехтованию. Шаг, поворот, переход. На их пару засматриваются, в этом году Владимир догнал ростом старшую кузину Андрея, и сейчас Ирен, удивлённая его собранностью, раскрасневшаяся и смущённая невесть почему, кажется всем настоящей красавицей. В новой фигуре пары обходят друг друга, он снова видит Аню на ступенях террасы. Девочка увлечена не выверенным контрдансом, не воздушными нарядами дам, не изысканной механикой кадрили а-ля англезе. Она смотрит на струнный оркестр, спрятанный в гостиной за раскрытыми стеклянными дверьми. — Chaine des dames! — командует распорядительница, княгиня Марья Алексеевна, и дамы, включая Ирен, пускаются в змейку, переходя от кавалера к кавалеру, шелестя юбками и благоухая духами. Он кружит незнакомую барышню в белом платье с лазоревым шарфом, а когда к нему возвращается запыхавшаяся Ирен, она пытается что-то спросить, но натыкается на его взгляд и пламенеет румянцем. Последняя фигура, finale. Общий поклон. Раздаются аплодисменты гостей, сидящих в саду, в плетёных креслах. — Merci, mademoiselle, — чеканит Володя, выпуская руку Ирен с безупречным поклоном. — Оh, vous dansez parfaitement! — взволнованно говорит она, но он уже не слышит. Владимир замечает Петра Михайловича с чубуком, а рядом — отца с бокалом бренди, который ему одобрительно кивает и улыбается. Грохочет мазурка. Отставной штабс-капитан топает высокими сапогами, кружа то одну даму, то другую. Наконец, важный мажордом Долгоруких объявляет вальс. Все расступаются, лакеи двигают стулья, освобождая побольше места. Первой парой идёт именинник с дражайшей супругой. Проснувшаяся Лизанька с растрёпанными локонами вертится юлой вокруг родителей, пока её за руку не уводит взмокшая от духоты и хлопот Марта Карловна. С другой стороны террасы на Володю смотрит Ирен, скрыв лицо расписным веером. Это наводит тоску. Начинается первый тур вальса, и Володя капитулирует в сад, но на его пути, точно из-под земли, вырастает Логин Егорович с двумя бокалами лимонада и со своей привычной сардонической улыбкой: — Рано дезертируете, господин барон, когда дамам остро не хватает кавалеров. — Вы сами не танцуете, — возражает Володя, глотая ледяной лимонад. — Touché, как сказал бы один наш общий друг, — серьёзно отвечает Логин Егорович, но глаза его по-доброму смеются. — Теперь вы убедились, что вселенной правит математика? Что же, ваша геометрия движений сегодня была на высоте. Жаль только видеть, Владимир Иванович, как быстро вы сбежали от покорённых дам. На западе всё ещё алеет широкая полоса заката, но с другой стороны на небо восходит тонкий серп молодого месяца, сияющий в лёгкой дымке. С реки тянется прохладная роса. Усадьба Долгоруких непривычно ярко освещена. Музыка стихает. Разгорячённые гости собираются возле террасы дома пёстрым и шумным пятном. Первый всполох потешных огней — вензель Петра Михайловича. Потом фонтанами искр бьёт целая картина, символизирующая герб Долгоруких. И настоящее огненное крещендо — огромное вращающееся колесо с разноцветными хвостами из раскалённой селитры, бария, медного купороса и железных стружек. В княжеский сад, по тёмным парковым склонам, с треском и шипением бросают десятки шутих. Катаются по земле огненные медведи и ослепительные магниевые шары, пугая и веселя публику. Пахнет порохом, едким химическим дымом. Вдруг, совершенно от себя не ожидая, Владимир одним махом пересекает галерею с колоннами, увитыми розами, вламывается в беседку, перепрыгивает через куст, выстриженный пирамидкой. Он расталкивает зазевавшихся лакеев и со всех ног летит на террасу, на широкие ступени, ведущие в господский дом… В отсветах фейерверков, в разноцветных вспышках пламени он видит мужскую фигуру, знакомую, как его собственная рука или нога. Маленькая девочка крепко держится за рукав отцовского фрака, а Иван Иванович, склонившись к её светлой головке, что-то увлеченно объясняет. Аня больше не боится огня. И Владимир молча возвращается к Логину Егоровичу. В сердце словно попал раскалённый уголёк от потешного огня: он шипит, он съёживается до игольного ушка, но нестерпимо болит, прежде чем навсегда погаснуть.