Часть 22

Оля чувствовала себя, как выжатый лимон. Растасканный по земле и разорванный на части. Разговор случился неприятный. Впрочем, облегчение от выговоренных слов ложилось легкостью на сердце, но на том же, спайки складывались. Соня, тихо-тихо перебирая ногами, вошла в комнату. Синицына выглядела уставшей; веки приспущены, глаза грустные. - Оля? – шепотом спросила девушка. – Все в порядке? - Да-да, - закивала та, истерично поправляя волосы. – Все отлично. Нутро противно сжалось. - Бардак… и лицо твое, и Цыган злой, как собака. Никогда его таким не видела… - испуганно проговорила Соня, аккуратно присаживаясь напротив. – Чего же тут отличного? Синицына откинулась на спинку стула, мрачно выдохнула и закрыла глаза, ничего не ответив. Свет от лампочки пригревал уставшие веки, что поднимать их совершенно не хотелось. Этот разговор дался ей тяжелее, чем оно выглядело со стороны. Осадок, который так много лет лежал на дне, сейчас поднялся наружу, и кажется, заполнял легкие, оттого, наверное, даже дышать тяжело было. Но вместе с тем, обидно почему-то не было. Хотя за такие слова можно было бы не только обидеться. А вот Оле просто стало пусто и до одури неуютно. Прокручивала зачем-то каждое его слово. И чем больнее оно отзывалось, тем сильнее зажмуривалась, сильнее сжималась. Звук стекла. Соня начала заметать все, что было хаотично разбросано по полу. Медленно открыв глаза, невольно дернулась. Непривычный для глаз свет, отдался где-то в висках. - Да я бы сама… - тихо, словно оправдываясь, прошептала Оля. - Да ладно, фигня. – отмахнулась та. – Чай будешь? - Не. Покурить схожу. Она резко подорвалась. Ударила себя по коленям, и почувствовала, как ноги ватными сделались. Пошатнулась. Хлопнула по карману штанов, нащупала пачку. Выудила оттуда сигарету без помощи рук, и короткими шагами направилась прямиком на крыльцо. - А чайник я все-таки поставлю. – напоследок кинула Соня, и дверь с обратной стороны закрылась. Упершись локтями в деревянные перила, Синицына глубоко затянулась. Желудок неприятно отозвался, и она вспомнила, что ничего не ела за сегодня. Утренний горький кофе не в счет. Сизый дым улетал куда-то ввысь, а она смотрела, как тот рассеивается, и кажется, ни о чем больше не думала. Красный костюм – вещь приметная. Девичий силуэт на ступеньках Цыган распознает сразу. Прищуривается, скулы сводит, глазами бегает. Бесит его, что она курит. Впрочем, борзый жилковский бесит на порядок больше. Чувствует, как злость наружу просится. Крутит в руках спичечный коробок, и в голову уложить не может ни черта. Ни ответ Желтого про Орлика, ни Олины слова, ни свои мысли на этот счет. Да и назовешь ли этот беспорядок мыслями? Башка трещит. А тут еще этот с картами своими. - Ну, так как, Цыган, а? – вновь спрашивает Наис. – Карты сдали, а ты че то процесс тормозишь. Передумал? Кажется, Цыган не сильно того слушает. Тогда жилковский понимает, куда взгляд направлен, сам разворачивается, и видит Олю. Ухмыляется. Едко так, с подлостью. - Ну, ясно-ясно… - улыбается так, что Цыган еле сдерживается. – Заднюю же не дашь, так ведь, а? - Я же сказал – сдавай. - Только давай на берегу обговорим, - Наис навис над столом, и у остальных парней началась игра в гляделки. – на интерес играть не интересно, сам знаешь. Какие предложения будут? - Всю дорогу на бабки играем. – вмешался Желтый. – Для чего велосипед придумывать? - А че бабки… мелочи жизни. – отвечает жилковский через пару секунд молчания. – В ней, в жизни этой, много вещей по серьезнее есть, или людей там, не знаю… Наис вперился в Цыгана пьяными полуоткрытыми глазами, и обнажил ровный ряд зубов, скалясь. Цыган начинал кипеть. Кулаком тер о раскрытую ладонь, еле сдерживаясь от поножовщины. - Ты если конкретное что-то предложить хочешь – не тяни резину. – сквозь зубы и наперекор себе, спросил Цыган. – А то твои игры в угадайку порядком надоели. Ситуация за столом накалялась. Пацаны переглядывались, некоторые даже шептались, спрашивали у друг друга в чем дело вообще. Почему играть не начинают, чего ждут. Что за разговоры вокруг до около, что вообще происходит. Но все молчали. Наблюдали. - В угадайку… - усмехнулся тот, лениво вскинув брови. Обернулся – только рассеянный сигаретный дым витал на том месте, где стояла Синицына. – А угадайка моя в дом зашла. Цыгана передернуло. Он по сути своей то человек спокойный. Но намеки эти сраные выводят. - Слышь?! – Цыган поднимается, а Наис лишь откидывается и бесшумно смеется. Желтый дипломатично и очень спокойно вытягивает ладонь перед другом, и многозначительно прочищает горло. - Мы отойдем. – дипломатично говорит Вадим. Цыган ноздри раздувает, но соглашается. Сам чувствует, что в руках себя держать сложнее становится. Предъявы конкретной не было. В морду бить нельзя. Не по понятиям. - Цыг, ты че раскис, не пойму? – спрашивает Желтый. Бьет Цыгана в грудь, а потом подпаливает сигарету. – Он провоцирует жестко, не понятно что ли тебе? - А я че знаю?! – зажегся тот. – Хочу ему кабину пробить. Сойдет за ответку? - Угомонись. Вообще не в тему это будет, понимаешь? Цыган кивает. Все понимает. Судьба так все расставила. С жилковскими в борьбу вступать – дело гиблое. У домбытовских с ними дела. Нельзя так. Нельзя конфликт обострять. Понятия бьют в груди. Негоже из-за бабы собачиться. Не принято. - А Оля че? – вдруг спрашивает Желтый, выдохнув сигаретный дым. – Его что ли? Че он так топит, намеки кидает? Потому что в морду хочет, думает Цыган. - Че, не поговорили? – вновь наседает Желтый. - Похвастаться нечем. – отвечает Цыган, сжимая скулы и туша бычок. – Ладно, пошли. - Ты как вообще, нормально? – Вадим хлопает по плечу. Понимает. – Цыг, не надо выше головы прыгать. Он кивнул. Он все понимал. Что конторе ссориться с представителем Жилки не стоит. Им такие проблемы не нужны, уж точно. Подходя к беседке злость подобралась настолько, что в ушах, кажется, звенело. Наис, заметивший Цыгана театрально запрокинул руки и расплылся в лживой натянутой улыбке. - Ну что, надумал? – совсем пьяный Наис, еле контролирующий собственную мимику. – Ставка серьезная, если ты понимаешь, о ком я. Если хочешь, дам пару минут на раздумья? Цыган до последнего думал, что сдержится. Пацанское слово – оно выше, оно серьезнее. Оно должно быть прочнее этого бешеного огня внутри. Но в отношении Оли – ничего не работает. Внутри все кипит, как перегретый чайник, который вот-вот взорвется. Жар по коже, гул в ушах, и все обещания Желтому разом стираются. Он хватает Наиса за грудки. Тот не сопротивляется. Не дергается. Только мерзкая ухмылка ползет по наглой роже. Цыган в ту же секунду замахивается и бьет. Кулак с хрустом врезается в скулу - звук такой, что у стоящих рядом пацанов сводит зубы. Наис отшатывается, но не падает. Только ухмыляется шире, кровавая слюна скатывается по одежде. Цыган всаживает еще раз, сильнее. Глухой удар в челюсть – и короткий хрип. Но этот гад снова только улыбается, как будто ему в кайф. Пацаны кидаются разнимать, хватают за плечи, но не могут удержать. Цыган звереет, вырывается и снова врезает. — Ну давай! – выдыхает Наис сквозь смех, сплевывая густую, темную кровь. – Чего тормозишь? Лицо у него в мясо, глаз заплыл, губы разорваны. А он лыбу давит, будто наслаждается этим. Цыган срывается окончательно. Он бьет с новой силой. Остервенело. До хруста костей, до боли в собственных пальцах. Бьет так, как будто пытается забить насмерть. И чем сильнее удары, чем глуше становится мир вокруг от всхлипывающего звука ломаемой плоти, тем шире его улыбка. И вот этот смех – этот еле слышный, придушенный, но такой довольный смех – выбивает Цыгана из себя окончательно. - Цыг, блять, угомонись! – заорал Вадим. – Блять… Цыган ударил вновь, как контрольный выстрел. Встал. - Интересный ты… - сказал Наис, плюясь в перемешку с кровью. – Это ж баба. Цыган опять замахнул ногу, но Желтый его оттащил. - Мразь ты. – выскакивает у Цыгана. – Шуруй домой. - Из-за бабы… - рассмеялся Наис, утирая окровавленный нос. – Ну, ты смельчак. Из жилковских был только он один, иначе уже давно бы драка началась. И че только он смелый такой, думает Цыган. Наверное, перепил. Или еще чего похуже. Наис еле как встает, и ему никто не помогает. Все в ступоре. Губа разбита в ноль. Ладонью утирает кровь, морщится. Ноет все. Двигает челюстью, проверяет ни сломана ли. Опять улыбается. Делает пару шагов назад, шмыгает носом. - Не гостеприимные вы… - еле говорит мужчина, сплевывая кровь. – Свидимся еще. Шарик круглый, Казань маленькая. Полуживой походкой удаляется. А Желтый стоит и думает, что на действия Цыгана глаза не закроют. Он то свои, может быть, закроет, а вот жилковские – нет. Прилетит по любому. Глаза отводит, и Соню видит в окошке. Глаза ее вновь, но по привычному, разочарованные, поникшие. Одно к одному. Черный чай уже остыл давно, а Оля всё смотрела, как жидкость покрывается тонкой пленкой. Соня из окна с открытыми шторами сразу увидела, что там происходит. Молча смотрела. Все так быстро произошло, что даже слова вымолвить не смогла. Обернулась на Синицыну. А она сидит поникшая, словно в воду опущенная, зависшая в своих думках. - Как ты? – глотая ком, спрашивает Желтухина. Пытается показать какое-то подобие улыбки. Выходит криво. – К чаю даже не притронулась… Соня еще раз плотнее зашторивает окно. Сама не знает, почему так делает. Оля ведь все ровно узнает, но Желтухиной от чего то хочется оттянуть этот момент как можно дальше. От того, наверное, что сострадание в ней билось. Милосердие какое-то. Синие глаза стали еще темнее, отдавали истошной грустью. Соне казалось, что весь дух из девушки вышел после того разговора. Неживая стала будто, пластмассовая. В одну точку смотрит, и не моргает даже, а может и дышит через раз. Думает много. Внутри черепной коробки словно муравейник. И не спрашивала ничего. Вадим ей как-то проболтался, что Оля дескать свалила без предупреждения, обидела его товарища сильно. Потом как-то вскользь и весьма поверхностно высказался по поводу ситуаций, которые между ними происходили, и в голове Сони все сложилось единой картинкой. - Ты очень сильная, Оля. – вдруг несвойственно заявила Соня. – Честно. Я бы так не смогла. Синицына медленно подняла голову, глаза неестественно сверкнули, и она бесшумно и еле заметно пустила усмешку. Никогда об этом не думала. Просто справлялась как-то, или не справлялась… - А тебе «так» и не надо. – строже, чем планировала, получилось. Лишь бы только не жалость к собственной персоне. – У тебя все в жизни хорошо. - Ну, так и у тебя тоже! – воскликнула девушка. – Я тебе правду говорю. Это всё, - Соня отчего-то очертила круг пальцем в воздухе, и жалобно свела брови, - временные трудности. Ерунда полная вообще… Сонина речь резко оборвалась ей самой. Еле заметным прикосновением пригладила четко очерченные брови, и опустила взгляд. - А он… - вырвалось у нее. – Ему, наверное, небезразлично. Ну, поэтому, имею ввиду, так делает. Наверное… В Софии плескалась наивность, коей у Оли уже давно не было. Ее вырвали с корнем, даже не позаботившись об оставленной ране. А потом в нее же и били. - Ну, и мне, выходит, небезразлично, - ответила та, медленно склонив голову направо, - к этому клонишь? Сонечка как-то по-детски смутилась, и еле заметно сморщила нос. - Да. К этому клоню. – неожиданно, но весьма уверенно заявила София. Оля в самой глубине, в маленьком комочке, спрятанном и давно забытом, это знала. Но четко осознать и принять данный факт, означало вновь разрешить сделать себе больно. А ей больше так никогда-никогда не хотелось. - Видишь, какое дело, София, - встав, произнесла она, после тяжелого выдоха, - в жизни не всё так однобоко и однозначно, как мы привыкли думать. В ней чаще сложно и страшно. Соня вжалась в деревянный стул, боязливо поджав ноги. В голове забилось понимание, что Синицына ограничивается лишь поверхностными намеками, отсылками. Не хочет говорить об этом. Может, с ней не хочет, а может и вообще ни с кем. Синицына семенит к выходу, не предупреждает, и ничего не говорит. Шарит по карманам. Рука цепляется за пачку сигарет. Всего лишь одна палочка шумит в картонной коробке. Последняя. Как досадно. Крыльцо окатывает светом из коридора. Цыган сидит на самой верхней ступеньке. Сигарета тлеет в его разбитой руке. Оля смотрит на это безучастно, без капли осуждения. Тихо закрывает за собой дверь, короткими шагами идет, облокачиваясь на периллы. В темноте чиркает огонек. - Долго будешь травиться? – уставшим голосом вдруг спрашивает Цыган. На нее не смотрит совершенно. В черных глазах играется избитая, такая привычная тоска. - Эта последняя. Хмыкает недоверчиво. Пепел его сигареты настолько длинный, что сам ломается. Падает на его колено, распыляется по ткани. Но его это совсем не тревожит. О чем-то думает пытливо так, натужено. - А что с руками? - Заживут. - До свадьбы? Цыган медленно поворачивает голову, словно этот поворот дается ему с трудом. Вымученная, почти кривая улыбка делает взгляд еще тяжелее, цепляет и давит. Сейчас ему абсолютно плевать на последствия. Он их даже не отрицает - просто знает, что они будут. Как знание о том, что завтра взойдет солнце. Разница лишь в том, что внутри него теперь пусто. Совсем. Оле становится неуютно. В груди все сильнее растет необъяснимая тревога, сжимает так, что хочется дышать через раз. Она делает последнюю затяжку, нервно сжимает сигарету в пальцах. Докуривать не хочется, но и выбросить - значит, признать, что момент заканчивается. А ей, кажется, невыносимо трудно переступить этот порог, уйти, оставить его здесь, в этой глухой, напряженной тишине. Ветер завывает, цепляет концы её светлых волос, путает, перебрасывает пряди на лицо. Кажется, что он свистит у неё в груди, пробирается под кожу, в кости, заносит туда холод. Холод, от которого зябко даже сердцу. - У тебя аптечка есть? – решается спросить. – Ну, или тут, может…не знаю. - Не знаю. – коротко отрезает. Синицына кивает себе под нос - словно самой себе дает разрешение, как бы убеждает, что всё правильно. Делает шаг вперед, решается уйти, но не успевает. Горячая мужская рука резко хватает за ладонь, обжигая кожу, как будто у него не пальцы, а расплавленный металл. Она вздрагивает, но не вырывается. Дыхание перехватывает на секунду. Цыган смотрит на нее пристально, цепко, будто под микроскопом рассматривает - изучает каждую мелочь, каждый нервный вздраг в уголках губ, каждую морщинку напряжения между бровей. В его глазах темный омут, в котором перемешались вопросы, ответы, недосказанность и что-то ещё - что-то, что невозможно объяснить словами. Ветер тянет её волосы назад, холодом пробираясь под одежду, но сильнее всего морозит именно этот взгляд - пронзительный, требовательный, полный чего-то необъяснимого, от чего становится трудно дышать. - В машине есть. – на свою руку смотрит. Там ее ладонь, которая взаимностью не отвечает. Расстраивается. – Поможешь? Ладонь высвобождает, но аккуратно, без гонора. Покладистая такая, что тошнит от самой себя. Мысленно махнув рукой, ступает вперед, в молчаливом согласии. Ощущения непривычно забытые вбиваются под кожу острым лезвием. Машина другая, но внутри так же чисто. В марках автомобилей она не сильна, поэтому шибко внимания своего не заостряет. Цыган садится без ничего, никакой аптечкой и не пахнет. Оля вскидывает брови в немом вопросе. - И? - Оль, у меня в жизни аптечки не было. Синицына беззлобно фыркает, отворачивается к окну, но взгляд её пустой, расфокусированный - будто смотрит сквозь стекло, не видя ни улицы, ни темноты за ней. Ей бы выйти. Раз помогать нечем, раз всё уже решено - просто встать и уйти. Но ноги будто приросли к полу, тяжелые, неподъемные. Коленка дергается, трясется в хаотичном ритме – нервно, бессознательно. Её бесит это движение, но остановить не может. Волнение накатывает мутной волной, подступает к горлу, давит изнутри. Странное, непонятное, как перед важным экзаменом, где на кону не только оценки, а что-то большее. Глупо. - Ладно тогда, - волю в кулак собирает, - раз не было, то я пойду. Меня Соня ждет. Неудобно. - И что, даже нотации мне читать не станешь? – спрашивает Цыган, крутя разбитую правую руку. - Теряешь хватку. Оля разворачивается, обсматривает его, и мощным щелчком дает тому прямо в свежую рану. Цыган одергивает саднящую руку, словно от горячего чайника. Шипит. - Прошли те времена, когда мне хотелось читать тебе нотации. – Оля обмякает в переднем сидении, съезжая спиной ниже. Цыган наблюдает за ней, и через несколько секунд делает то же самое. Тяжелый выдох окатывает машину, и он аккуратно поворачивает голову в сторону Оли. - Я вопрос задам сейчас. – издалека начинает, оттягивает будто. – Мне нужно, чтобы ты ответила. Это важно. - Ну, раз важно… - усмехается Оля, сильнее проваливаясь в кресле. – Я вся во внимании. Ему впервые так сложно спросить о том, что крутится на языке. Крутится, выворачивает, и вновь крутится. Он выпрямляется, сжимая в ладонях руль машины, и хмурит брови. Потом он как-то странно, совсем непривычно покосился на нее. И увидев потемневшие синие глаза, равнодушно смотрящие перед собой, ему стало совсем не по себе. - Выходит, это правда? – осторожно спрашивает Цыган. – То, что ты мне там, на кухне сказала про Орлика, это правда? Сердце начинает бить по ребрам, рискуя разломать их на части. Да, он сложил два и два, он все понимает, но так страшно сейчас от нее услышать подтверждение. А Оля лишь медленно прикрывает глаза, светлые ресницы чуть дёргаются, тонкие пальцы скрепляются между собой, чтобы не показывать дикую трясучку. Она поворачивается, и просто говорит: - Да. Тупое ржавое лезвие застревает в горле, и он не в силах ответить ей. Громко сглатывает, и чувствует, как дыхание сбивается. Перед глазами пролетела картинка, где Оля девчонка еще, юная и улыбчивая. И никак это не вяжется с тем, что он сейчас понимает. Но то время давно ушло. Утекло через пальцы, и давно забылось. Но забыть – не равно не помнить. Она давно себе призналась, что психологически сломлена, ментально нездорова, абсолютно нестабильна. Ее до сих пор мучают кошмары, которые начались, когда Ярмолова Танька самовольно ушла из жизни. А потом они становились чаще, умерших людей в них становилось больше, а снившееся леденило душу каждую ночь. Она отключается на несколько секунд, рефлекторно задержав дыхание. Жуткие картины вереницей проносятся в сознании, ее вновь передергивает. Кажется, будто позвоночник внутри ледяной и острый. Впивается во внутренности, холодит каждую клеточку, что кровь останавливается. Это было поистине тяжелой ношей. Когда мысли завели в самый черный и жуткий коридор, она резко распахнула глаза, жадно вдохнув воздух. В ушах вновь появился звук заведенной машины. - Один раз к нам в отдел мужика привезли. – когда она повернула голову, Цыган машинально дернулся. Ее глаза будто темнее стали, и в тусклом свете смотрелись почти черными. – За ерунду взяли какую-то, распитие что ли. А он тогда так орал из обезьянника, как потерпевший, и я его чисто по голосу узнала. Требовал, чтобы отпустили… Вдруг замолчала, зажимая ладонью обветренные губы. По привычке ударила по карманам – кроме спичек ничего нет. - Потом в дежурке протокол посмотрела – Орлов фамилия. Сошлось всё у меня. – Оля бесконечно перебирала ладонями, давила пальцами на костяшки. – Его на следующее утро уже отпустили. Чем дальше в лес, тем больше капканов. Но он молчит. Думает, что если перебьет ее, она замолчит, закроется и просто уйдет. С каждой секундой его вид становится все обеспокоенней. - А я не могла отпустить. – Синицына судорожно закусила нижнюю губу до боли, посмотрела на руки. Трясутся. – Ночь через ночь невообразимые кошмары. Катя снилась… - она как-то истерически усмехнулась. – Сначала живая, улыбчивая. Потом щёлк – лежит мертвая в луже крови. Ты же ее помнишь? - Да, подружка твоя. – отвечает севшим голосом. - Я долго думала. А когда приняла решение, начала за ним следить. Долго следила. – Оля прокашлялась, но едва ли по необходимости. Из-за волнения. – В один день он остался один в своей квартире. И я поняла, что это мой шанс. Шанс, подумал Цыган. Звучит до скрежета зубов устрашающе. - Шанс...? – обреченно переспросил Цыган, подняв густые брови. – Ты серьезно? Оля метнула глаза, и медленно закрыла их, в знак согласия. Будто бы он за Желтого так не сделал. Видать, от Оли это ощущается непривычно хуже. - В тот день он был наглухо угашенный. Конченый наркоман. Принял меня за соседку, представляешь..? – Оля горько усмехнулась, но столкнувшись с его беспокойным лицом, молча закивала сама себе. – Не вижу смысла рассказывать сейчас подробности, но итогом он у батареи сидел. - Оль… - выскакивает у него. - Да, я бы могла его просто пристрелить. – вновь кивает раз за разом быстрее. - При задержании, например. Это не сложно, правда, как бы это сейчас не звучало. Бумажки подмахнуть, всего то. Но мне так не хотелось. Я хотела, чтобы он знал за что умирает. Холод поднялся до его макушки. Теперь он смотрел на нее совсем другими глазами. Ранний летний рассвет в ее глазах исчез. Исчез мягкий нежный взор. Некогда задорный взгляд потух, превратившись в мрак. Уголки стали тоскливыми. - Ты когда-нибудь видел, как от ломки человек просит смерти? – глухо спросила Оля. Цыган слегка ведет плечом. Внутри все скачет. Ему по жизни приходилось видеть такое. И не раз. Такие и под себя ходят, их таскает до боли в костях. Это страшное зрелище. Если честно, он бы, наверное, пристрелил сразу, чтобы на это не смотреть. Холод сменяется диким жаром, и он бесконечно сжимает кулаки, чтобы хоть как-то прекратить эти скачки. Молчит. - И, знаешь… - опять кривая усмешка. – Он когда отошел, и понял, что происходит, даже не ругался. Он так посмотрел… - и она вновь рухнула в воспоминания. Эти глаза она бы назвала дьявольскими. Будто бы сам черт смотрел на нее. Тогда она испугалась, но пути назад уже не было. Не было сил. - Я часто думаю, правильно ли я поступила… - Синицына растворяется в кресле машины, и чувствует, как перестает ощущать конечности. – И ты знаешь, противоречий никаких не чувствую. Разве что семью его жалко. Двое дочек, жена, и старенькая мама… Как-то так. А с другой стороны лучше никакого отца, мужа, сына, чем такой. Цыгану и не надо было слышать все подробности; он всё понимал. Но подробности эти так били, так резали душу. Теперь окончательно понимал. А вот что с этим понимаем делать – нет. Теперь все остальное не имело значения. Его злость на Наиса исчезла, как с белых яблонь дым. Ревность и обида ушли на второй план, выталкивая наружу боязливое, такое черное, осознание. Теперь-то до него доходит, что уехала она не из-за прихоти. Не из-за психа. А он тут че то ревностно доказывает, колким словом в грудь бьет… Вот сидит Оля, мертвыми не моргающими почерневшими глазами смотрит перед собой, и внутри все перекручивает. И вроде надо что-то сказать, а он не может. Слова подобрать не может. Врезалось в голову и осмысление и ее рассказ. Тошно. Не объяснимо. Цыган берет всю волю в кулак, цепляется руками за руль машины, и подается вперед. В воздухе витает напряжение, но он обязан спросить. Для него это важно. - То есть, ты его прибила, да? – с ноткой осуждения произнес он. Не без этого. – Нет, Оля, это бред..отвечаю, бред. Такой глупый вопрос при полном осознании ситуации. Глупый. Но задается он только потому что еле светившийся огонек надежды пока не гаснет. - Он сам захотел вздернуться, я лишь не стала его отговаривать. – от воспоминаний лица того чудовища до сих пор брала злость, помноженная на страх. Он плотно зажмуривает глаза, кидая голову в раскрытые ладони. Вены на висках начинают выпирать, они пульсируют. Морщины на лбу все сильнее виднеются. Цыган пытается их успокоить. Давит со всей силой пальцами, и стенки носа обжигает только что больно взятый воздух. - Это ужасно, Оля, ты понимаешь? Нет, я всё понимаю. Она подруга твоя, ты насмотрелась в тот вечер, но..не могу поверить, что ты так могла сделать. А придется поверить. - Ты меня спросил. – сипло отзывается Синицына. – Я ответила. Его белоснежная нежная и тонкая ниточка в нормальную жизнь безвозмездно оборвалась. Так оборвалась, что под кожей саднило. Словно светлый огонек, яркий такой и незабытый вдруг померк. - Я, ты знаешь, просто не готова была к такому. – слова Оли вырывают Цыгана из бесконечно цепляющихся друг за друга мыслей. – Что-то во мне поменялось тогда. Вдруг замолчала. Крупные слезы полились сами собой, скатываясь по бледным щекам. Мужская рука тянется к ее руке, но она судорожно отдаляется, отрицательно мотая головой. - Ты ведь тогда могла мне сказать. - Я говорила. Морщинки на его лице становятся еще отчетливее глубже. Цыган хватается за голову, упирая локти в руль машины. В голове кишащий муравейник. - Ты же хотел знать правду. – Оля утыкается влажными глазами в запотевшее окно. – Чему ты теперь не рад? В уши бьет стук неспокойного сердца, и он откидывается на спинку. Тремор ударяет в конечности. Он обмякает. - Я ведь тебя не виню. Я себя виню. – говорит она в полную тишину. – Орлик этот же ее после дискотеки выследил, когда я с тобой убежала. Но я ведь сама согласилась, никто меня не заставлял туда идти. - Если бы осталась, то он к ней не полез? – перебивает он. – Оля, существует множество мест, где он мог бы ее подловить. Не надо на себя чужую вину брать. А она берет так, что нести тяжело. Ни разу к ней на могилу не сходила – стыдно. - Ты поэтому в органы пошла, да? – ему так хотелось убрать этот душный момент, хоть как-то тему сменить, хоть на что-нибудь. - Да нет. – безучастно пожав плечами, отвечает Оля. – Туда недобор был, а я по учебе скатилась. Экзамены школьные абы как сдала. А потом выяснилось, что у меня отец там работает. По службе продвигал, как-то так короче. - Отец? – удивленно приподнимается Цыган, округлив глаза. – Ты никогда о нем не говорила. - Ну да, представь, у меня отец есть. – равнодушно кинула та, вскинув светлые брови. – Но я не хочу об этом говорить. Снова повисла неудобная тишина. Разговор зашел в тупик. Он узнал всё, что хотел и даже больше, но расставаться не хотелось. Как и не хотелось возвращаться к пацанам, испытывать каменный взгляд Желтого на себе и слышать пустые вопросы об инциденте. - Ты его избил, да? – нежданно спрашивает Оля, разворачиваясь всем корпусом. - Да. – нехотя отвечает, предвещая ее недовольства. - Ну, - кривая улыбка скользит по грустному лицу, и она опускает взгляд в пол, - так ему и надо. - Так между вами ничего нет? Воодушевленный мужской тон голоса заставил ее беззвучно засмеяться, и она лишь покачала головой. Но воодушевление сбивает с ног свежее, такое кусачее понимание, что как раньше уже никогда не будет. И он был рад, если б Наис был единственной между ними проблемой. - А тебя это так волнует? – Цыган раздраженно отворачивается к окну, нервно подергивая ногой. Волнует, конечно. – Между нами ничего нет. И не было. Просто прицепился, всего то. По лицу скользнула тоскливая улыбка. У него было ощущение, что он всю дорогу не туда целился, не туда смотрел и совершенно ничего не замечал. Он вновь заводит машину. Без предупреждений и объяснений – а они ей и не нужны. Оля утыкается в окно, наблюдает как бесконечные пейзажи сменяют друг друга, пролетая перед глазами мажущей картинкой. После высказанного, которое душило ее колющей удавкой уже много лет, не стало лучше или хуже. Не стало легче. Вряд ли с ее состоянием ей могли бы помочь разговоры. Впереди показался город. Множество светящихся фонарей заиграли впереди, словно желтые бусы. За время дороги никто не сказал ни слова. Не играла музыка, не галдели клаксоны проезжающих автомобилей. Цыган то и дело курил, украдкой посматривая на отвернувшуюся Олю. А она лишь бездумно и совершенно не осмысляемо глядела в окошко, сложив руки в замок. Город стих, уснул. Лишь редкие машины встречались на пути, но после исчезали, оставляя за собой только дым из выхлопных труб. - Ты когда за Севой пришла, - тихо нарушив тишину, он повернул руль, и закусил нижнюю губу, - ты мне настолько запала. Не могу объяснить. - Ты хочешь это обсудить? – за долгое время она наконец развернулась, столкнувшись с его уставшими глазами. Столкнувшись с молчанием, она снова плюхнулась в сидение и стала перекручивать пальцы между собой. Воспоминания роились в беспокойной голове, накладывались друг на друга тяжелым грузом. Они колесили по городу, как в старые добрые, но ощущения совершенно иные. Вроде бы и есть, что сказать, а каждый думает – стоит ли? Нужны ли какие-то слова в таком случае? Устав от повторяющихся улочек и пустых проспектов Оля тихо сказала: - Отвези домой. Он, закивав самому себе, добавил скорости и молча выехал на нужную дорогу. Заканчивать встречу совсем не желал, но и продолжать тяжелое молчание было тяжко. Показался знакомый дворик. Ни единой души в нем не было. В редких окошках горел свет, просачиваясь через плотные шторы. В каких-то в отражении окон виднелся работающий телевизор. Клумба, когда-то разграбленная Цыганом, всё так же стоит. Только цветы там уже другие. Машина замедляет ход, будто не хочет останавливаться, но делает это очень плавно и медленно. Все затихает. Кажется, что даже птицы на ветках замерли, перестав скакать по веткам. Воздух в салоне вязкий, застывший, наполненный словами, которые так и не сказаны. Стрелка часов на приборной панели движется бесшумно, но Оля ощущает её ход кожей — время тянется, сминается, но неизбежно катится вперед. Вроде бы и идти пора, а тело не хочет двигаться. Оставшаяся недосказанность бьет по рукам, запрещая им дотронуться до внутренней ручки двери. Ощущение, будто стоит пересечь эту черту — и что-то сломается окончательно. — Оль, — подумав, он рушит тишину, крутя в руках коробок от спичек, — я тебе столько всего причинил плохого. Никогда об этом не думал. Так на тебя злился, что ты уехала, что и не проскочило, что я в этом тоже виноват. Сильно виноват. Она поворачивается к нему лицом, но не отвечает сразу. Вглядывается, будто впервые видит. Он выглядит иначе. Глаза такие же тёмные, но в них нет той прежней уверенности, непробиваемости. Он словно потерял какую-то часть себя, но сам этого пока не осознал. — Столько времени прошло. — ком в горле перекрывает воздух, рвется наружу слезами, но ей так не хочется плакать, что лишь голос чуть дрожит, — Я на тебя зла не держу. Правда. Она была честна. Он это видел в ее глазах, но пустота внутри кричала громче. Боль, спрятанная где-то глубоко, не отпускала. Воспоминания ложились между ними тяжелым грузом, но время не умело лечить, оно только увеличивало дистанцию. — Знаю, что это глупо сейчас, но не уезжай. Заново всё будет, веришь мне? Синицына мнимо улыбается, пытаясь скинуть желание пустить слезы. Этого сейчас не надо. Стоит дать слабину — согласится. Останется, вновь наперекор себе пойдет, а итог близок. Это только сейчас она это понимает. — Ничего не получится. — проигнорировав его вопрос, она всё больше пытается убедить саму себя, что так правильно. — Давай всё на этом закончим? Ответы на вопросы получены. Как раньше уже не будет. Может, хоть сейчас портить ничего не будем? Цыган сжимает скулы от бессилия, кивая себе под нос. Её правда. Водительское сиденье скрипит, когда он подается вперед. Избитая ладонь тянется к бардачку. Он открывается, вываливая содержимое. Цыган лезет в самый дальний угол, копошится, находит. Протягивает Оле белую коробочку, а она глядит с непониманием. — Это сережки твои. Забери. Синицына дрожащими пальцами раскрывает податливую коробочку — по телу проходит разряд тока. Это и правда её, которые она когда-то подарила сестренке Тани. Забытые золотые ромбики размываются во взоре. — Не переживай, — грустная улыбка делает его лицо еще более тоскливым, — я девчонке другие купил. А твои забрал. Коробочка захлопывается. Внутри Оли одновременно кипит и дергает. Когда-то голубые — некогда темно-синие утыкаются в его черные. Немая благодарность искрится в ее глазах. В его, скорее, темнота, мрак и неповоротливая действительность. Время снова тянется, будто не хочет отпускать их из этой машины. На улице за стеклом всё так же тихо. Только фонари отбрасывают тени на мокрый асфальт, прорисовывая фигуры, которые через мгновение исчезнут. Она выдыхает, захлопывает коробочку и кладёт её на колени. Руки сжимают её крепко, словно боится выпустить. Или боится, что если положит её в карман, это станет чем-то окончательным. — Спасибо, — говорит Оля, и голос у неё спокойный, ровный, будто ничего не случилось. Будто это не выбило у неё почву из-под ног. Цыган молчит. Только глядит, не отводя взгляда. А потом она тянется к ручке двери, нажимает, и та поддаётся. Холодный воздух ударяет в лицо, запуская в лёгкие что-то пронзительное, освежающее, словно короткая передышка перед следующим шагом. Оля выходит, не оборачиваясь. Только дверь захлопывается, а Цыган всё ещё сидит за рулём, сжимая коробок спичек, которые так и не использовал.