Часть 23. Ноябрь девятнадцое, слой кожи, конфеты и тоска

Давно пропадая в пропасти

Мучаемся долго.

Воздух уже не тот,

Он из чистой тьмы.

Твои лёгкие полны воды.

Каждый вздох в ноябре

Полон крови из рта.

Анна Вахонина.

Ты создал меня девятнадцатого. В свой день рождения. Джекилл осматривает в который раз убогое лицо своего эксперимента, имя которому ещё не было дано. Ведь это же он! Генри Джекилл. Ноготь проходится по переноснице, замечая лёгкий бугорок. Горбинка? Её никогда не было у Генри. Побочный эффект? Или же это младое тело имеет свои отличительные черты? Лицо, схожее с юношеским лицом творца искажено печатью некого нетипичного уродства. Оно бы выглядело так, один в один, как выглядело лицо Генри двадцать пять лет назад, лицо, дышащее светом и очарованием. Ну что ж, зрение имеет подростковую остроту, нос способен дышать, а рот, вернее губы не такие уж и неровные с мизерным просветом клыков. Прикус ровный, как положено красивому лицу. Генри щериться, находя в этих острых, слегка знакомых чертах что-то дьявольское. Джекилл второй день подряд пытался смыть серость с худых щёк. Мыло и вода не помогает. Стоя, перед зеркалом в уборной, после расслабления напряжённых мышц в ванной. Боже мой, это тело наполнено бесконечной энергией и лёгкостью, что даровано молодым, думается Джекиллу и ему это нравится. Вот так, он готов терпеть боль, изгинаться в агонии ломающихся костей, с хрипом впиваться ногтями в пол, чтобы стать пластичнее, чтобы стать энергичнее. Чтобы стать на несколько лет молодее. Тело стискивает судорога и оно безвольно падает на пол с тихим ударом. Быстро отрастающие ногти царапают обои, тянув ладонь вверх по стене. Лаборатория заперта. С каждым днём менять костей скелет получается быстрее и менее болезненно. Он привыкает к этому телу как к вредной привычке. Он может отпустить прошлое, ведь в настоящем его никто не знает. Жизнь как с нового листа. Новый солнечный день. И снова метаморфозы. Отросшие ногти Джекилла царапают выцветшие обои, одной стены бывшего анатомического театра. По царапинам можно считать дни разочарования нетерпиливого ожидания новой души. Джекилл ждёт. Он ждёт его. И вот оно. Первое его проявление. Пальцы Джекилла сжались в кулак и ударили по стене. Первый удар и первое проявление чужой души. Как первый удар нерождённого в утробе. Джекилл чувствовал с каким натяжением связок новая душа не хотела разжимать кулак. Не хотела отдавать контроль. Джекилл рассматривает тонкую ладонь, совсем не подвижную, подвастную только ему. Джекилл сел на пол залитый солнцем. Отпуская понемногу контроль. Тело сидит. Осанка ровная, голова опущена. Пять. Двадцать минут, час. Ничего. Генри раскладывает перед Эдвардом книги, распределяя по кругу, разные обложки светятся по контору солнцем. Эдвард не реагирует. Врач не сдаётся и повторяет всё из раза в раз. Тело снова сидит по середине кафеля. Солнце снова белит кожу. Джекилл оставляет контроль душе, молча наблюдая с зеркал. И вот оно. Движение. Он приподнял голову с натиском, медленно, застужено, чтобы встретиться невидящим взглядом с создателем. Генри изумлённый, замирает широко распахнув глаза и наблюдает, как новая душа пытается пошевелить пальцами. Совсем недвижимыми, окоченевшими мышцами и застывшей жидкостью сухожилий. Пальцы тянутся к лучу. Он сможет. «Он сможет всё» — тут же пробивается мысль в мозгу Генри, и созданье будто уловив ни то тепло, ни то чужие мысли тянет губы улыбкой. Старается что-то прохрипеть. Поднимает голову выше на свет, тянет ладонь, пытаясь схватить луч, растёкшийся по непослушным пальцам. Солнце обливает лицо светом и он моргает. Прекрасное наблюдение за рождением. С днём рождения радость моя. Джекилл позже сделает пометку об этом чуде и об автономной реакции Эдварда Хайда. Чем больше Джекилл оставлял недвижимую фарфоровую куклу с клыками наедине с собой, тем больше когнитивных реакций она проявляла. Тянулась к очерчённому фигурами треугольников свету. Смотрела на небо. Вскоре, в середине тёплого мая, Эдвард обыденно сидя на полу и трогая цветочный орнамент книги, поймал взглядом солнечный зайчик, прыгающий по белой раме открытого окна. Лёгкий ветерок раздувал ажурную тюль. Хайд откладывает от себя книгу, привстав сначала на корточки, а затем медленно и на ноги. Генри наблюдает, не вмешивается и Эдвард дрожа, встаёт. Парочка неуклюжих шатающихся шажков и Эдвард прошёл лабораторию поперёк. С каждым тёплым днём Хайд осознавал границы своего тела и тело осознавало его. Пасмурность ложится на болящие плечи. Ложится мрачным колоритом на болезненное лицо. Он монотонно расчёсывает свои-чужие волосы, стоя перед зеркалом. В лаборатории зажжён камин. Свет пламени очерчивает тёмный кирпич. Чернота улицы касается металла фонарей, задерживаясь на своей стороне. Мягкий свет стелится по земле, перебираясь на особняки стоявшие в ровный ряд. Как ряд ровных зубов. Он видит высокого человека в окне, нет, это тень дерева рисует узоры на щебне. Эдвард неосознанно пугается, хмурясь. Тень ровно очерчивает руки и худощавое тело. «Это я и это тоже я» Он уже понимает кто он, разбирая старые открытки. Их память, подобно лозам переплелась, и продолжает переплетаться с каждой новой открыткой. Тело Хайда отдалённо реагирует, ловит ощущения тела создателя. Растекающееся душевное тепло. Эдвард узнает в маленьком дитё на фото себя, свои-чужие глаза. Его лёгкая походка резко меняется на тяжёлую поступь, он присаживается на корточки, обхватывая голову руками. Тошнота подступает к горлу. Он сидит, боясь пошевелиться, чувствует, будто мышцы синхронно отслаиваются от костей дотрагиваясь до внутренних стенок кожи. Но это всего лишь чувства, но чувства ли? В мыслях гудит бархатный баритон— чужой, инородный голос. Голос Генри Джекилла. «—Тише. Тело не спокойно.» Маленькое лицо поварачивается на окно. Он приглушённо слышит стуки своего сердца и барабанущие капли дождя по окну. На языке металлический привкус. Вспышка молнии освещает узкую спину белым. Раз вспышка, два вспышка и он припадает лбом к полу. Не моргает, прислушивается к внутренним ощущениям. Боль плеч пронеслась по спине оголённым проводом. Резкое чувство голода скрутило живот, он заметно легко подскакивает на ноги, молодое тело прекрасно подчиняется. Хруст. Он выравнивает плечи, лёгкая походка возращается и маленький человек чуть накренившись, торопиться к выходу из лаборатории. «Есть. Я хочу есть. Нужно поесть.» Крутятся мысли в их голове, и с этими мыслями приходит облегчение. После четвёртой тарелки, в желудке потяжелело, а в голове совсем опустело. «— Мы снова с тобой переели. Что ты творишь?» Ворчит управляющий контролем над их телом демон, нервно забирая волосы за уши. Кладёт два пальца в рот. — Ты жрёшь за двоих! Перестань, о боже...— В уборной хорошая акустика для его хриплого баса. И неприятного звука рвоты тоже. Эдвард срывает крестик со своей-чужой шеи. Цепочка рвётся, не разлетаясь серебряными, мелкими колечками. Он вжимает крест ладонью в раковину, не царапая белоснежную эмаль. После небольшого ритуала с вызовом искусственной рвоты, Эдвард лежит на кровати доктора Джекилла. Руки раскинуты по сторонам, чёрные ресницы убогого лица полуприкрыты. Он молчит, смотрит в потолок. В тишине старается породниться с чужим телом, нет, не поменяться местами обратно, а именно — породниться. Что за глупости, ведь они и есть одно целое, но организм дал первый сбой. Организм начал отделять оболочку от костей, как иммунитет отторгает что-то инородное. Тело с натиском, со скрипом меняется и лениво тянет кости. Сыворотка не совершенна. С утренним хрустом пришли и метаморфозы, Генри со своим телом легче. И снова день, день рутиной работы доктора и ночной свободы. Пробегающая крыса привлекла внимание. Хайд напряг зрение и память, чтобы вспомнить, что это за ловкий зверёк. — Это крыса, помнишь? — тихий, чуть ласковый голос прорезал белый шум в голове, заставляя зажато сидящее существо в угле снова оглядываться. Эдвард ловит глазами движение, плавность движений их тела восстановилась как и прекрасная координация. У них был маленький сбой в работе мозга совсем недавно. Медленно крадясь к источнику не громкого звука, почти на четвереньках, бледная рука хватает пищащую крысу. Эдвард наклоняет голову, рассматривая мордочку. Крыса притихла, принюхиваясь. Будут намёки на мою опасность, но ты скажешь, что любишь меня и на этом мы решим проблему моей деструктивности. Хруст. Мелкие рёбра впиваются в пальцы. Ты ласково мне скажешь, что я твой сын понарошку и на этом мы решим проблему с нашим вечным одиночеством. Пальцы резко разжимаются, выкидывая из ладони зверька. Грызун напугавшись, уносится прочь. Хайд сидит на кровати, массируя пальцами разболевшиеся шейные позвонки, крутит головой, морщится. Старается облегчить напряжение, после ложась на подушку. Он ещё не знает жестокую причину боли. Джекилл молчит. Он много молчит и наблюдает, словно лицезреет перед собой экспонат в музее. Хайд дремлет, слыша постукивающий дождь по подоконнику и стёклам окна. Ноющая боль с шеи перетекает на плечи. Эдвард морщится, садится на кровати. Пытается потянутся, запрокидывает голову. Нагретое под ним место быстро остывает. Хайд снова укладывается и засыпает в этот раз, подтолкнув подбородок одеялом, укутываясь от холода с плечами. Проснувшись, он первым делом поворачивается к окну. Судорога пробегается по спине, заставляя тело покрыться холодным потом. — Я устал. На часах ещё нет и четырёх утра, а Эдвард вздыхает, потянувшись к тумбе и не думая залпом выпивает сыворотку. С несколько минут ему кажется, что нервная система отказала, заставив упасть его на пол. Упасть лицом в пол. Волосы разметались, прикрыли стискивающиеся зубы. Бледные ладошки, лежащие в пол, сжимаются. Боль заставляет извиваться и кряхтеть. Он напряжённо наблюдает как его длинные ногти и пальцы меняют форму, принимая форму аккуратных рук доктора. Это был мой ноябрь девятнадцатого. Хайд просто сидел на лестнице, рассматривая портреты, тянувшиеся по стене. Пытался найти связь между чужими лицами. Он ничего не помнит. Пятая сосучая конфета отправляется в рот, пошуршав фантиком—привычка Джекилла. Хайд забирает волосы за уши, возвращая взор к тусклым портретам. Винтовая, ветхая лестница ведёт на чердак. Облезлые ступени скрипят. Эдвард сидит на пыльном чердаке, покачиваясь в кресло-качалке. Приглушённые скрипы дерева качалки и мелькающие отблески холодного света из маленького окошка ложатся на фарфоровое лицо. Мысли, точнее бегающие воспоминания отображались кадрами немого, чёрно-белого фильма, стоило ему только прикрыть глаза. Странные фигуры, выжженные на внутренних сторонах век. Теснившиеся в маленькой черепушке. Неестественные, резкие, словно куклы. Конфета попадает на клык, раздробясь на половинки. В памяти выплывают чёрно-белые неизвестные ему здания, винтовые лестницы, потёртые каменные ступени. Острое обоняние ловит вкус запахов картин чужой-своей памяти. Хайд открывает глаза, смотря в темень потолка. Он больше не хрустит. Конфеты закончились. Эдвард поднимает слой пыли с полки, Джекилл не пускал сюда убираться слуг, он вообще сюда никого не пускал, кроме Пула, который приносил ему письма, когда химик был по уши занят работой. Хайд задевает краем книги мёртвые тельца мотыльков в паутине. Он вытаскивает книгу. Осматривает её, изучает. Закат преломляется на худых чертах его рук, отражается на отросших и островатых ногтях. Тёмные глаза бегло проходятся по написанному тексту романа. Альтер-эго закрывает его. Нужно ему найти что-то более окровеннее и личнее. Генри с ним не говорит, и хоть Хайд и был покладистым, доктор предпочитал не разглашать, где находится его дневник. Безусловно Эдвард знал, как тот выглядит: тёмная обложка, ляссе. Но не помнил его содержимого. Джекилл разрешал ему писать первые, корявые буквы на листках. Обойдя ряд и внимательно вглядываясь в корешки книг, демон старался выловить нужный ему дневник. Покидав пару книг на пол. Джекилл молчит. Там ничего. Прикрыв глаза и подперев подбородок рукой, Хайд окунается в омут памяти. Видит ключик в мыслительных образах, всё ещё чужих ему воспоминаний. «— Не трожь.» Звучит как табу, но Эдвард отклоняется от холодного приказа. Ключик уже отсвечивает оранжевым в его пальцах. Губы растягиваются улыбкой, но тут брови сводятся к переноснице, как он понимает, что ключ не подходит. — Не подменивай мне ложные образы! — он вздыхает, откидывая ключ на тёмную, массивную тумбу. Облокачивается ладонями в её узорчатые края, прикрывая глаза. Он чувствует раздражение, медленно текущее, как тот ручей с пустыря в его сне. Учёный говорит о каких-то установленых им правилах, стучит словами внутри черепной коробки общей головы. Эдвард перебирает ключи. Закат касается решётчатых окон кабинета. Конфеты хрустят на острых зубах. Фантики летят на стол. На столе стопки книг, докторские бумаги с выписками. Шёрканье металлом пера по бумаге. Шёрк, снова конфета во рту. Снова металл царапает бумагу. Конфета во рту, царапанье металлом. Взгляд поднимается вверх. Конфета попадает на зуб и тут же трескается под смыканием челюстей. Хайд видит дневник на верху шифонера. Носочки на стуле приподнимаются, пальцы касаются чёрного переплёта. Хайд быстро листает и там только кривые формулы, названия химических порошков, да таблица Менделеева. Эдвард вздыхает. Глубоко набирая воздух в лёгкие. — Два дневника... — мистер выдыхает, — Чёртов ты поэт. Я его сожгу к чертям, чтобы не путать, да, доктор? Хайд кидает дневник на стол, подбирая спички. Коробок отдаёт лёгким запахом лаванды, что Джекилл мял в ступе два часа назад. Эдвард перекидывает спички из руки в руку, ждя моторного ограничения, но его не последовало. Он хватает дневник, отправляясь топить им камин. Спички ломаются и Хайд зажигает с третьей попытки, наблюдая за бегущим огоньком. — Почему молчишь? — демон не отрывает глаз от быстро обуглившиеся спички. — Почему ты со мной молчишь? — он наклоняет голову, спросив у творца уже шёпотом. — Эдвард. Успакойся. — следует долгая пауза, заставляющая Хайда вслушиться в мягкий голос и замереть. Это чувство слышимости было везде, сразу двое ушей могли уловить его и от того странно. — Перестань же, у нас там важные формулы, понимаешь меня? И одна из той формулы, которая помогает тебе жить. Хайд начал листать и трясти белые листки. Ничего не выпало. Генри прекрасно распределял информацию по двум дневникам, мысли не вытекали из его головы, пока что он не возьмёт нужный. Мысли застревали в кольце повторений, пока не будут записаны. Для доктора это лишь жуткие зарисовки, которые никогда не вытекут чернилами в жизнь. Близнец подозревал что-то неладное, но не мог будто вспомнить что именно. Память Эдварда шла не в ногу с памятью Генри. Он три дня ловил дежавю. — Мне кажется, ты искал нашу формулу? — Генри снова подводит Хайда к существованию только одного дневника, что разумеется было ложью. Эдвард снова усаживается за стол, ничего не найдя. Его взгляд падает на конфету. Он резким взмахом собирает их, быстрым шагом относя в мусорку, встречает Пула по пути назад. — Я извиняюсь, Мистер Хайд, вам готовить ужин? — Томас как всегда вежлив и соблюдает дистанцию, не окликая Эдварда сразу при встрече. — Нет, я не голоден. Я сыт по горло, Пул! — Хайд раздражённо вплескивает рукой, не оборачиваясь на дворецкого. Томас недоуменно смотрит уходящему вслед. *** Хайд сидит за столом, неотрывно в его тонких зрачках уставших глаз мелькает огонёк свечи. Воск плавится, течёт вниз, как течёт его время жизни. — Я ему сказал, что ему нечего заходить, так как тебя нет дома. Сказал, что у нас с ним есть общие друзья и они меня ему описали, приплёл тебя Генрри. Ложь прямо с первой встречи. Лёгкий сквозняк заполняет лабораторию. Натопленный камин погашен. — Ты видел какое отвращенье было на его лице, да? — Эдвард подпирает щёку ладонью, интуитивно повернув голову к зеркалу позади себя. — Он попросил меня показать лицо. Какое из двух лиц он имел ввиду? Как думаешь? — собственный тихий шёпот последних слов заземлил его восторг новых впечатлений, полученный за два часа прогулки и встречи с мистером Аттерсоном. Хайд замолкает, засматривается на стену. Генри недаволен его вспыльчивостью со встречи со старым другом, поэтому молчит. — Нужно будет спросить у него, ко всем ли людям он так подкрадывается?— Эдвард ухмыляется. — Или это его часть работы? Наступает пауза тишины. Доктор так и не проронил ни слова, а Хайд ждал. Одиночество сжимало в объятьях, давило каким-то мимолётным оттенком тревожности, совсем на долю, но этого хватало мистеру прочувствовать её и снова провалиться в пропасть между собой и творцом. Эдвард переводит взгляд на сыворотку в колбе, на часы. Ещё несколько минут. Минуты три. Он кладёт руки на стол, вздыхает, ждя первого оповещения судорогой меняться местами. Хайд выпивает залпом, моргает. Тонкий зрачок искривляется, расширяясь, принеся лёгкий дискомфорт, как попавшая в глаз ресничка. Их глаза слезятся, приобретая круглую форму карего цвета глаз Джекилла. *** Хайд выходит на улицу. В осеннюю темень, берёт с собой трость. Цилиндр. Он не знает для чего эти вещи, но подсознательно чувствует, что они нужны. Глаза внимательно поднимаются на небо. Там тёмно-синий пласт с кучерявыми облаками и оранжевой примесью заката. Ветер подбирает кленовые листья с тропинки из щебня. Эдвард поворачивает голову, взгляд натыкается на большой-большой клён. Слишком яркий, слишком чуждый дороге. И он смотрит на него, долго смотрит, держа трость навесу. Чувство свободы смешиваясь с восторгом покалывает затылок, заставляя кривые уголки губ приподняться в улыбке. Дождь не прогоняет его, заставляет идти вперёд. Косой ливень хлещет по лицу, стекает с полей цилиндра, как с переполненной маленькой лодочки. Копыта лошади шлёпают по дорожным лужам. Хайд оборачивается, следит за движением. Вода разведённая колёсами, ударяется об низенькие бордюры, плещется на его чёрное пальто. Эдвард сбрасывает рукой мелкие капельки. Даже раздражённо не цокает, смотря вслед кэбу. Ни звука, ни звука кроме слёз неба об щебень. Тень окутывает улицу, газовые фонарщики щёлкают металлическими стержнями на концах длинных палок, зажигают фитильки фонарей. Ярче луны только искры из металла. Хайд остановился перед лестницей высокого здания. Поднял пальцы к свету, медленно чувствуя тепло весеннего солнца. На его губах мелькает улыбка. Чёрные глаза следят за лучом. В его глазах насыщенно-голубой. Он ловит воспоминание за костяной хвост, выпуск. Профессия. Его обнимает дежавю. Тот самый момент гордости получения врачебного диплома. Столько знаний. Не одно знание не сделало его счастливым. Хайд рассматривает карусель. Пародирующие цирковой шатёр красно-белые полосы крыши и вращающиеся лошадки. Огненно-рыжая, белая, бурая и чёрная. Он помнит, что катался на белой. Возвращение не заставило себя долго ждать из-за промокших ног и шмыганья носом. Шейные позвонки упираются в гладь ванны. Эдвард устало смотрит перед собой. — Ещё этого не хватало... — голос в голове зазвучал шёпотом, став среднего тембра, набравшись терпения и ставши мягким. — Ты должен следить за моим здоровьем, понимаешь? Хайд подтянулся затылком, перевёл взгляд на пальцы ног, что не доставали до конца стенки ванны. — Понимаешь... И он ныряет, сбивает высказывания Генри, ныряет вместе с ним, прислушивается к приглушённому гудению воды и чувству спокойствия. — Скажи мне, как мне тебе поверить, что это тело принадлежит тебе, а я никчёмный паразит? — Хайд наклоняет голову, избавляясь от воды в ушах. После паузы, нарушаемой лишь водой из-под крана, Хайд сделал вздох и сразу понял, что вздох ему не принадлежал. — У людей есть такая... Черта характера, что называется доверием, Эдвард. Хайд хмуро упёр взгляд на белую плитку. Вытаскивая пробку, и обмотавшись полотенцем, Хайд наблюдает за водной воронкой в сливе. Ступая босиком, он чешет шею, приглаживает волосы, заходя в свою-чужую комнату. Кислотно-зелёная сыворотка покойно ждёт его на тумбе. Как обряд возвращения. Как обряд заточения. Эдвард берёт колбу в руку, крутит по часовой стрелке. Зелёные блики отсвечивают на его пальцах, попадая на грудь. Эдвард переводит взгляд на зеркало. В нём Джекилл повторяет его действия. Кожа плавится, тает как воск, обнажая ось глазниц, тут же принимая форму глаз доктора. Черты лица становятся мягче, деформированые кости модифицируются в точь-точь чужому лицу. Лицу Генри Джекилла. Генри забирает светлые волосы за уши. Эдвард наблюдает будучи искажениями с отражений. Новая вспышка непонимания между Джекиллом и Хайдом снова вписалась трещиной в их шаткое отношение. Джекилл спокойно отправляется спать. Пальцы дёргаются, он морщится во сне, лёжа на животе, рука свешивается с кровати. Резкий вдох, боль разжимает рёбра. Генри приподнимается на кровати, кости слегка болят, чувствует мягкую ломку. Он садиться к изголовью щетка, проводит рукой по своему лбу. Взгляд опускается на ноги, ноги которые не касаются холодного щетка. По обыденному у Генри была привычка сползать с подушки и касаться ногами щетка, но сейчас он на середине кровати и пытается вразумить что не так в этом. Взгляд поднимается по телу выше, останавливается на руке. Учёный долго её рассматривает. Осознание бьёт током. Генри резко выпрыгивает с кровати, вставая перед зеркалом. Перед ним острое и субтильное отраженье мистера Хайда. Испуганные чёрные глаза пристально вонзаются зеркало. Ручка двери щёлкает в когтистой руке, чёрный глаз Хайда выглядывает из щели. Холодный рассвет обливает полосами стены светом. Он подбирает ночную сорочку, что была широка и везлась по полу. Джекилл осматривается по сторонам. Земленистое лицо отражается в коридорных зеркалах. Генри ужасается. Плечи ломит от предчувствия непогоды. Он ускоряет шаг, переключаясь на лёгкую трусцу по красному ковру. Виск`и сжимает тревога плотным кольцом. Совсем бесшумно и легко Джекилл огибает лестницу второго этажа. Ему нужно в лабораторию, до пробуждения слуг. Им нужно пересечь два лестничных марша, коридор и широкий двор. «Как так у нас получилось? Как так?» — Генри пытался успокоить общее учащённое сердцебиение. Джекилл выбегает на улицу, на утренний туман, осматривается. Утро холодит щёки и нос, одевает холодный купол на голову. Изморозь покрывает деревья. Одна капелька высокого куста росой коснулась бледной щеки. Доктор тут же нервно смахнул её рукой. Босые, замёршие ноги ловят луч солнца когда Генри залетает на порог не запертой Хайдом лаборатории, да наступает на край ночной сорочки, неуклюже ударяясь плечом об шкаф. Локоть немеет, отдаваясь полосатыми импульсами в запястье, но сейчас это неважно. Важно приготовить сыворотку. Генри зажигает мелкий фитилёк горелки, доставая из третьего ящика снизу порошки и соль с примесями. «—Господи, Хайд, почему ты не запер лабораторию?»— в нервных пальцах Генри мелькает светом ключ. Он проворачивает два щелчка. «— Кажется, ты забыл это сделать, доктор. Дверь не запер, а сыворотки натаскал в свою комнату, молодец.» — аконическая речь демона сочилась раздражением. Генри не дал Хайду толком выспаться, как дёргнул его тело с кровати и разбудил. «—Нет, это не так. Я запирал дверь.» — Джекилл рассматривает её, будто пытаясь найти доказательства своей памяти. «— Пронёсся галопом, и не дал мне выспаться. Да, забыл ты, угомонись и заткнись. » «— Я не хочу снова попасться Брэдшоу, понимаешь меня!? Ты меня понимаешь? » — учёный чуть ли не срывается. «— Ну и видел он меня, что с того? Боишься, что расскажет о том, что мистер Хайд мерит одежду доктора Джекилла? Хах... Так людям ничего и не нужно говорить, они сами себе правду придумают. » Джекилл сжал кулаки, затем вздохнул. Ему нужно держать лицо перед предстоящей встречей с Аттерсоном. — Я хотел бы поговорить с вами, о мистере Хайде. — Аттерсон мешает чай ложкой, звенит по стенкам сервиза. Джекилл засматривается на прямоугольный луч солнца на полу. Плечо ещё болит. Он глазами обводит свет, переведя взгляд на светлые контуры мебели. — Доктор Джекилл? — Джон возвращает Генри в реальность, переключая на себя внимание карих глаз. — Да...Всё с ним в порядке. — Джекилл говорит это скорее для себя. — Как вам чай? — доктор улыбается, переводя тему на более лёгкое и безопасное. Правое плечо тяжелеет, а шею что-то обвивает. — Как всегда чудесно. Но скажите, мне об подтверждении вашей безопасности, ведь мистер Хайд жестокий человек. — Прекрасный чай, из мелиссы. Меня успокаивает, а вас, Джон? — Джекилл отпивает из чашки, ставя её на блюдечко. *** Утренние лучи огибают койку. – Ко мне сегодня снова обратился Винсент, снова по его больному зубу и мне пришлось его перенаправить к другому доктору. – Генри сидит на стуле перед кроватью Хайда. Его тихий голос не режет по ушам Эдварда. — В какой раз ты его уже прогоняешь? — спросил Хайд хриплым шёпотом из-за больного горла. Джекилл старается прислушиваться, пододвинув стул поближе. — Только в третий раз. И я его не прогоняю, а перенаправляю... И это разное. — Перестань.... — прошипел Хайд и закашлял, взял с тумбы бокал с водой, отпил два глотка. Они говорят почти не о чём, о разной ерунде и рутиной работе Джекилла. — Аттерсон сегодня заходил? — Хайд получше кутается в одеяло от озноба. — Да. Обсуждали с ним погоду и кофе. — Генри переводит взгляд на плотно закрытое окно, не договаривая важный совет Джона, что поколебал его действия как речную гладь в уходе за больным Эдвардом. Джекилл представлял, как вцепается в шею своего монстра, а на деле протирал её от пота и убирал кудри с лица. Джекилл сидел на стуле напротив, в нескольких сантиметров от спящего Эдварда и думал, бесконечно думал как ему поступить, иногда поглядывая на часы. И он решился тогда, но Хайд сломал. Хайд всё сломал. Как всегда в пользу себе. Он улыбнулся. И эта слабая улыбка в лучах солнца сожгла весь совет Аттерсона избавиться от него на корню. Джекилл столкнулся с чувствами. С совестью. Поначалу идея избавиться была простой, почти автоматической. Как в старых сказках: добро всегда побеждает зло. Но вот только, увидь он его, ему открылась чужая уязвимость, поменяв всё представление о своём зле начисто. Генри увидел в нём свою подростковую уязвимость в моменты беззащитных, минувших годов. Нездоровый, озирающееся взгляд, больные глаза. Хайд отражал Джекилла и тот, в свою очередь укоренившееся травмой, поделённой на двоих не мог не представить себя на месте своего отца. Хайд напротив, в моменты своей власти, разъедающей кислотой сыворотки чужие кости, тыкал Генри в неё в саркастичном ключе. И Генри понял, у него выработался некий механизм предотвращения болезненных воспоминаний путём издевательских приёмов. У них было одно общее горе. — Когда выздоровишь, сходим куда-нибудь погулять. — Если конечно такое случится... — шепчет Эдвард, шмыгнув носом и посмотрев на Генри. — А ты мне не веришь? Их глаза встретились, и на мгновенье они сошлись с понимаем возможной неизбежности. — Всё в порядке будет, тебе уже лучше. Эдвард постепенно задремал в тишине и собственного горячего дыхания в одеяло, что он обнял. — Мне снился сон... Как ты убил меня, тебе тоже такое снилось, разве не прекрасно? Помнишь? Я думаю, что помнишь, такое не забыть.. Ты убил меня в кровати... Кинжалом под ребро, а я... Я рассмеялся тебе лицо. Кровь...— Эдвард поёрзал в кровати, Генри протёр его лоб мокрым полотенцем, у него снова поднялся жар, и он, кажись, бредил. — Было много крови... Ты меня слышишь? Покажи мне его... Покажи! — Тише, Эдвард. — Покажи и я успокоюсь... Покажи же! Генри вздыхает, смотрит на Эдварда, встаёт с кровати, уходит и возвращается с кинжалом в ножне. Хайд выхватывает его из чужих рук, медленно вытаскивает, рассматривает расписную рукоять, видит своё болезненное отражение в лезвии, проверяет взглядом наточенный конец, вспоминая обрывки сна: Лезвие вошло в плоть как нож в масло. Боль пришла не сразу, а как пришла, то не дала сделать вдох и ровный выдох. Глаза расширились, ногти впились в чужое плечо. Он помнил, как расплывалось по белому красное, как конец заставил его расмеяться и умолкнуть навсегда. Хайд резвым движением, из последних сил метает кинжал в окно, разбивая стекло. Холодное оружие теперь на улице, на щебне, лезвие поблёскивает на свету луны, ловит её блики. Проспав весь день, в ночь Хайд приоткрывает глаза, болящая голова кажется тяжёлой. На его лбу что-то полусухое и тёплое. Он трёт ладонями глаза, промаргивается, замечает Джекилла. — Как ты? Отошёл? — учёный наблюдает за ним, держа бокал с водой в руке. Эдвард кивает, спокойно наблюдая за ним. На следующее утро Хайд, находясь в комнате один молча смотрит на выстилающий туман из окна. Небо плакало всю ночь. Эдвард берёт кружку с водой, фаланга указательного пальца хрустит, он чувствует резкую боль. — Что ещё за чёрт.... — он осматривает свой палец, что пульсировал болью и был чуть неестественно сдвинут в районе сгиба. Кость сместилась. — Чёрт... — он обхватывает палец с лёгким щелчком ставя его на место, боль постепенно уходит. Он упирается ладонью на кровать, чтобы взять с тумбы книгу, как слышит новый хруст. Он поднимает дрожащую руку с вывихнутым запястьем, рот в ужасе прикрывается, он жмуриться, чтобы сдержаться от вскрика боли, но всё же вопит во всю глотку: «Джекилл!». К приходу Генри Эдвард уже хрипит с осипшим голосом. — Кости... — он кашляет. — Кости, мать твою... Что-то не так с костями. — Как ты смог так вывихнуть запястье, Хайд? — Генри осторожно перевязывает его руку бинтом, вправив вывих. — На кровать рукой упёрся. Такое было и с пальцем, когда я взял кружку. — Возможно это всё ещё побочные действия после нашего разделения. У тебя хрупкие кости. Джекилл посмотрел на ногу Хайда. Демон опустил взгляд на Генри, переведя взгляд на свою ногу. До него быстро дошло. Он хватается за основание настольной лампы, из фигурной литой бронзы, со вставками из цветного стекла. Элементы ажурных «кружев» в миг впиваются в вспотевшие ладони Хайда. Текстильный абажур, из атласа, украшенным стеклярусом и бахромой уставился на Генри. – Только тронь меня, получишь по своему хребту... Джекилл. – его руки дрожат, взгляд острый и внимательный. – Тише, успакойся. – Джекилл перехватывает лампу, тянет к себе, чтобы отобрать. Эдвард едет по простыне следом за ней, не отпуская. – Сломаешь же, Хайд! Отпусти. – Ты хочешь сломать мне ногу! — напрямую кричит Эдвард, как Генри отбирает у него лампу. Лампа падает на пол, сминая атлас. Джекилл хватается за чужое колено. Эдварда трясёт ни то от боли, ни то от злости, кулаки сжимаются, лицо аллеет. Спустя два месяца Хайд смог подняться на ноги самостоятельно без помощи Генри. Он сильно отвык от ходьбы, поэтому ходил с перерывами, иногда быстро от угла к углу, иногда его заносило, как заносит двух годовалого ребёнка. Джекилл наблюдает за ним, параллельно вспоминая как Хайд всё это время стремился к жизни и свободе. Как выпрыгнул из окна в момент, после укуса Аттерсона и как не тормозил по мокрому щебню. Тогда Джекилл отдалённо чувствовал тряску и тяжесть дыхания. Он был где-то там, далеко, без возможности на что-то повлиять. Хайд лишь с испугу, пытался добиться сочувствия Джона, пытаясь перебирать роли, давя на воспоминания, смешиваясь в единое с помощью мимикрии голоса доктора. Хайд закашлял, вытащив Джекилла из воспоминания. Кот потёрся об ногу Генри, убегая вслед за Эдвардом. Эдвард резво сделал круг, чтобы зацепиться за перилло, чем заставил Генри вспомнить их посещения королевского совета и званых вечеров. Лёгкий реверанс и изящная рука в гепюровой перчатке поцелована чужими губами. Генри ведёт танец. Нежно-персиковое платье развивается по залу. Всё по началу идёт как положено. Всё под его контролем. Демон где-то внутри молчит. Пара вращений, пара вращений рюш на платье. Её нефритовые глаза не замечают изменения в партнёре. А он замечает, чувствует как его зубы заостряются, глаза меняют цвет на чёрный, кожа на тоны выше. Они всё кружатся-кружатся-кружатся. Отросшие ногти касаются хрупкой руки. Рука на узкой талии располагается более смелее, притягивает к себе. Шаг, поворот. Она почувствовала изменение. Но её юная, мечтающая душа распознала жест грубоватой близости обычной реакцией алеющих щёк. Ошибочное когнитивное искажение. Джекилл оставался Джекиллом. С каждого поворота движения мужчины всё резче и властней. Веер, висящий на её руке движется перламутровой полосой, ловит блики. Девица закружилась, позабыв цвет его глаз. Неосторожная робость. Демон голодно наблюдал за нежным бледным личиком, наблюдал, чтобы не выдать свои метаморфозы и соответственно он думал и о Генри. Это он взял его рукой её руку, он поцеловал. Кажется через оболочку творца его гнилость не просачивалась. Нефритовые глаза поднимаются веером пышных ресничек и кажется замечают его. Замечают Хайда чрез Джекилла. Они всё вращаются в середине богатой позолоты зала, среди «золотых» людей. Каждое вращенье по оси, каждая его улыбка всё неестественней растягивала уголки рта. Он не улыбался широко, но ей хватало того, чтобы видеть надменность. Танец подходит к концу, а глаза всё неотрывно наблюдают за светлеющим, насыщенно-карим. Моясь под душем от запаха пота, Эдвард почувствовал что скинул груз. Болезнь осталась позади. Сальные волосы намыкают водой, он приглаживает их руками, ощущая что-то лишнее на руках, хмурясь, под потоком воды рассматривает свои ладони. Странная тонкая плёнка поверх красноватой кожи. Хайд снимает плёночку за образовавшиеся «перепонки» меж пальцев. Плёнка тянется выше. Плёнка тянется по всему телу. Слой эпидермиса врезается в бинт на запястье. Оно уже зажило, не бьёт током боли по нервным окончаниям пальцев. Мокрый бинт падает на белый напольный кафель. Кожа тянется вверх к локтю, затем подымается по плечу. Мистер снимает плёночку землинистой кожи с щеки, наблюдая краем глаза за отслоением. — Что это... — Джекилл непонимающе выгибает бровь. — Почему у тебя красное лицо? — Котёл с ванной перепутал... — он помахал Генри рукой старой кожи, точнее тем, что от неё осталось. — Я линяю, как змея. — его губы растянулись в спокойной улыбке. — Мы все давно знаем Хайд, что ты у нас змея. — Ага, да, спасибо. — демон кидает свою кожу на Джекилла, на что тот лишь морщится с отвращением, стараясь не попасть под неё, отходит назад. *** Пасмурный день и «я больше не люблю тебя» слились воедино. Что-то обожгло, проходя межреберной невралгией. Отчаяние и ярость. Разлюбивший отчаян, тот, которого разлюбили, в ярости. Судорога, давно въевшиеся в тело и ставшая сигналом, дёргает за руку, роняя трость на щебень. Мистер Хайд безмолвно наблюдает за ней. Внутри разрастается острое, почти адреналическое чувство вогнать её любому прохожему в голову. Вогнать по самую резную ручку. Капли дождя скатываюся с цилиндра, он поднимает тёмные глаза, натыкаясь на карие, строгие глаза мистера Аттерсона, стоящего через дорогу. *** Кончик носа заостряется, лёгкая горбинка поднимается костью, натягивая земленистую кожу переносницы. Его взор падает на окно, на снег, на холодную белезну улицы, очерченные белым, чёрные ворота сияют чернотой. Губы удлиняются улыбкой, проявляются неровности. Волосы отрастают, завиваются кудрями, насыщаясь углём. Хайд, облокотясь на подаконник локтём, спокойно наблюдает за картиной зимы. Змеиные зрачки ловят мимо проезжающий кэб. Ему нравится зима. Ему нравится порой мёрзнуть на улице в метель. Джекилл, будучи мерзляком всегда тепло кутался начиная с осени и так до лета. Часто топил камин, чтобы греться, спал в свитере. Что сегодня предстоит и Хайду, если погода не смилуется, а камин не прогреет гостиную, дойдя до их комнаты к ночи. Джекилл со своей нелепой привычкой ворочаться во сне не спал на гостиничном диване. Впрочем и Хайда эта участь постигла тоже. — Да, я осознаю, что твоё тело всегда тревожно спало.... И я не могу его успокоить. — вёл Эдвард монолог с Генри в их голове, ровно проводя по ледяному стеклу под оконной рамой. Подушечка пальца становится мокрой от конденсата разных температур. Здесь, в доме, пахло печеньем и жжёном поленом. А там, за окном влажной морозностью и слегка, перебитым холодом ветра кисловатым запахом заледеневшей Темзы. «— Одевайся теплее, я не люблю каченеть на холоде и ты не вытерпишь этого. » — жестом указывая на Эдварда, напоминал создатель в зеркале. Синхронизируя движения альтер-эго надевая на себя красный свитер. Хайд молчит, закатывает нужную длину горла свитера. Вытаскивает спутавшиеся волосы. Всё бы ничего, если бы судорога не хватила ногу ближе к утру, не скрутила мышцы. Это могло означать только одно в их случае—время подхода к телесному перевёртыванию. Снег за окном ровно окрапывал подоконник. Хайд, сжав челюсти, наблюдал. Мрак и мягкий запах тепла. Ногу отпускает. Он встаёт перед окном. Низкий и бледный. Наблюдает за снегом. Мысленно готовясь, сквозь боль отодвинуться на второй план, отодвинуться и снова встать позади Джекилла. Наблюдать чрез чужое лицо чужими глазами. Эдвард проходит в зал. Пробегает пальцами по клавишам рояли, проходя к окну. Напевает лёгкую мелодию матери Генри. Она застревает в голове своим милым звучанием и динамичностью. Она раздражает. Мелодия связана с чем-то тёплым, с чем-то далёким, но не позволяет дотянуться до сердца воспоминанием. Эдвард её изменяет, искажает до дисгармоничности. Он мешает тинктуру, стуча по стенкам с лёгким звоном, устало смотря на кислотно-зелёный. Металл ложки отражается в прозрачных боках, стоящих на столе пробирок и колб. *** Ещё он что-то бурчал во сне. О чём-то спрашивал Генри с закрытыми глазами. В бессонницу Джекилла, Хайд тоже не спал. Из-за их связи, но связь совпадала не всегда. К примеру болели они по разному, но раны были одинаковы. Каждая царапина и каждый синяк. Генри сидел в лаборатории часами, чтобы понять что такое с ними происходит и он, уже устал от этого, ведь с самого создания Эдварда он постоянно думал только об этом. Доктор опускает взгляд на белый кафель. Трёт переносницу, сняв очки. — Ты сегодня говорил во сне. — спокойно говорит Джекилл, входящему Хайду, протирая платком диоптрии очков. — Что опять? И о чём я говорил? — Об кошке, я так полагаю нашей? — Не помню. — демон подходит к полкам шкафов, ставя купленные склянки с закупоренной пробкой химией. — Послушай меня, Эдвард. Если у нас есть нерушимая физическая связь, а есть ли мыслительная? Мы можем одновременно думать о чём-то одинаковом. К примеру, — он всё тёр линзы, рассматривая их чистоту от белых бликов отпечатков. — Надеюсь что нет. Я думал сегодня об солнышке, а ты о чём? — Эдвард не оборачивается. — Эдвард, я серьёзно. —Ну не знаю, я больше не могу читать твои мысли. Раньше мне было проще с тобой. Я знал что ты хотел сделать и о чём думал. — он наконец поворачивается к нему, упираясь ладонями в стол позади себя. — Те мысли, которые ты читал в дневнике меня больше не преследуют. — Какие ещё «те мысли», Генрри? — творение паноптикума отходит дурачком, фраза звучит двояко. Интонация просит сказать о этих мыслях, чтобы жестокие слова впитались в стены. — Ты знаешь о чём я, Хайд. Ты хочешь чтобы я извинился? — Нет, я этого не хочу. Хайд не искрит злостью, в его словах морское спокойствие. — У меня было что-то похожее, но это не было научным интересом, а скорее... — он поднимает чёрные очи на стекло окулюса, ища подходящие слова к объяснению. — Я хотел раздробить тебе череп, ещё тогда, давно. Навязалась эта мысль. — он возвращает взгляд к Джекиллу. — Ко мне тогда перетекла твоя подавленность, — мужчина спокойно заходил по лаборатории. — не думал даже, что тебе такое захочется, но я знал об этом, это не секрет. — Ммм, — он на мгновенье улыбается. — Почему тогда не расспросил меня об этом? — Ты был зол, отчаянно зол. — Злость-то не закрытая дверь, Джекилл. Что ж, теперь мы квиты в правде. *** Хайд забегает в кабинет, ему нужно переодеться как можно быстрее и принять сыворотку. Эдвард рвано стягивает с себя тёмно-фиолетовый жилет через голову, растрепав волосы. За несколько секунд раздевшись до наготы, мистер юркает в широкую рубашку. Ему нужно быстрее. Паника поджимает горло, пока что он ищет соль в привычном месте, но находит лишь пустые пакетики. Остолбевает на пару минут. — Ты чёрт.... Чёрт возьми... — Хайд заходил по комнате, пригладив кудри назад. Бросается рыться по другим шкафам, стёкла дверц стучат от грубых рывков локтями. — Да чтоб ты сдох... — Хайд закусывает губу, глаза намыкают от осознания отсутствия важного компонента его жизни. Эдвард скидывает колбы на пол, одним рывком. Упирается руками в стол. Думает, пока отчаяние полностью не заглотило его. Хайд мерит шагами кабинет, нарушая покой слуг. Не замечает как уже натупила ночь. Он всё ходит и ходит как неприкаянная душа, круголями. Проверяет дверь. Выхватывает перо, и снова пишет Пулу об аптеке и марке соли. Он бы симитировал голос Генри, но он не может. Всё пропало. Всё пропало. После просьбы к дворецкому, Хайд сидит перед дверью. Он больше не плачет, вытирая слёзы с опухших щёк. Каждый раз соль не та. — Джекилл, я требую, чтобы вы открыли дверь! Голос Аттерсона заставляет сердце Эдварда укатиться в пятки. И он только почувствовал, как его колени, под нятянутой рубашкой доктора замёрли от соприкосновения с холодными досками пола. — Я должен увидеть вас — и увижу! Если не с вашего позволения, так силой, выломав эту дверь! — Аттерсон! Сжальтесь во имя Бога! — и Хайд зарыдал смешивая свой плач с криком ужаса. Поцоканный металл топора влетает в красное сукно, первый удар. Он видит его остроту в дереве. Как удар по нервам. Напряжение в маленьком теле возрастает с каждым последующем ударом. Дверь дрожит. Осыпается щепками. Он смотрит в зеркало, опухшие глаза, головная боль. Он знает что делать, берёт в руки склянку с чем-то белым, глаза от слёз застилает туман, этикетка с крупными буквами двоиться. Он поднимает глаза на луч солнца. Узкие зрачки впиваются в окулюс и он задыхается, рухая на пол. Видит последнее перед тем как откатить в небытье лаковые чёрные туфли мистера Аттерсона. *** Джекилл собирается выйти, как замечает движение чужой головы в проходе. Творец медленно ведёт рукой с подсвечником и свеча освещает ноги, дрогает вместе с рукой и не гаснет. Медленно поднимается вверх. Дыхание замирает, сердце гулко падает вниз. Рука не послушно ведёт светом по чужим острым чертам. Рука поднимает свет над головами. Уродливо-прекрасное лицо, встаёт прямо, будто ожидая чего-то. Молчаливая тварь до ужаса реалистична. Генри тянет к ней руку, медленно, робко. И она улыбается ему. Неестественно растягивая уголки губ в полу-угрожающем оскале. Хайд хватает Джекилла за щёки, смотрит на него и Генри гадает, что ему вбрело в голову. Мистер Хайд отпускает лицо, беря доктора за руки, отставив подсвечник на тумбу, прикосается своими ледяными и маленькими ладошками к широким ладоням Генри. Переплетает пальцы, наблюдая за этим действием. Как ребёнок. Джекилл хмурится, пытаясь понять, что этому концентрированому злу от него нужно. Люди делают как-то так, и пальцы так делают. Эдвард пытается повторить жест прочитанный в книге, которую они читали вместе. Снова поднимает взгляд на Генри, пытаясь донести имитацию радости от этого жеста, с помощью физического проявления, но ничего получается. Искренность привязанности не просачивается через его мимику, не тянет мыщцы лица как нужно, не смягчает их. Всё упирается в неумелость проявлять добро. — Что тебе нужно, Хайд? Больше не смей меня так пугать. — Генри раздражённо вздыхает, выхватывая свои руки. Эдвард читает книги, наблюдает за людьми на улице, каждый раз долго и внимательно. Последние два месяца Хайд попытался проявить то, чего по своей сути не мог. Но он верил своим чувствам, которые не могла отобрать у него природа. Джекиллу было проще, навесив на Эдварда ярлык зла. Такой ярко-красный, пламенный. И даже после разделения проблема оставалась открытой. Эдвард сидит на гостиничном диване, напротив Генри осматривает больное колено. Надавливает пальцами на миниск. Демон дёргается. Крепче сжав трость. — Именно здесь болит. — констатирует Джекилл по гримассе Хайда. Эдвард наблюдает, чувствует себя рыбой на разделочной доске. Он вздыхает. — Я же сильнее чувствую как болит, да? А ты как? — Эдвард пытается отвлечься от неприятных прикосновений разговором. — Не сильно. — Оно бывает стреляет, сильно, а иногда вступает и немеет. На ногу сложно наступить. — Хайд упирается руками в мягкое, вышитое цветочными узорами красное сиденье, но не расслабляется. — Может быть такое. — доктор выуживает из кармана маленький молоточек и Эдвард тут же хмуриться. — Не нужно мне это, убери. — Я лучше знаю, что нужно твоему телу. — Ах, да, доктор. Если кость не поддаётся, то навались посильней. Убери, я сказал. — Мне нужно закончить осмотр, Хайд. Эдвард под импульсом выхватывает молоточек из рук Генри и не отдаёт, когда Джекилл протягивает к нему руку. — Это моё тело и ты не имеешь права так со мной обращаться. — мистер чуть ли не рычит, не моргая уставившись на Генри. — Сколько же в тебе зла, почему ты не можешь быть благодарен хоть раз? Эдвард поднимается на ноги. Губы на мгновение дрогнули. Генри встаёт перед ним. Высокий, так что Хайд запрокидывает голову. И вместо того, чтобы поговорить о истинных чувствах нежности, Эдвард бьёт по больному, по тому, чего Генри не может не то что терпеть, а даже слышать. — Да ты вообще ничего не понимал и не понимаешь! — Хайд тыкает Генри в грудь обломанным ногтём, неосознанно царапая его кожу сквозь рубашку. Джекилл крепко перехватывает его запястье и получает рефлекторную пощёчину. — Ты такой же жалкий и глупый как он! Ты жалок! Генри срываетя с цепи, поняв к чему косит Хайд и ударяет его в нос. И Эдвард раскатисто смеётся. — Да что с тобой!? — Генри получает обратку удара, утирает разбитый нос, кровь мажет по белому рукаву. Хайд отшатывается, кривится, не вытирает кровь, капающую каплями на паркет. Смотрит вниз. Ухмыляется кривым уголком губ. Рывком прижимает Джекилла к стене. Доктор морщится. — Как твой папаша, да? — Хайд всё же произносит это, хмурится, опуская учёного. Разводит руки по сторонам. Клыки пачкаются кровью. Генри поднимает взгляд, там, куда Хайд грубо прижимая его, любезно продвинул: картина. Портрет с двумя людьми. Холодным отцом и милым юношей. Лучики бледного солнца мягко касались гравировки золотой рамы. Лучики касались бледного лица творца, оглаживали синяки на лице. Под скрипучий и режущий смех твари, её создатель видит, ясно видит схожие черты лица отца со своим, когда его личный демон поворачивает его подбородок, мажа его кровью с пальцев и держа в руке осколок разбитого зеркала. Призывая смотреть. *** «Оторвал от себя кусок плоти и начал гнить.» Да уж, не очень прекрасные мысли с начала утра и ленивого переворачивания глазуньи ложкой. Джекилл поглядывает на покрапывающий дождь за окном. Там серость, размытая водой и реки на дороге. Учёный вздохнул, отсчитывая дату начала эксперимента по нахождению двоих близнецов друг от друга, под тиканье часов. Тик-так, тик-так. Тяжело. Он словно надышался свинцом, но сегодня не был в лаборатории. Отложил исследования чего-то там, из-за простого желания смирно лежать и ничего не делать. Такое было не по нему. Совсем не для него. Да и ещё эта глазунья с жёлтыми глазами. Ему совсем не хотелось есть. Хайд спал до двенадцати, а потом просто бесцельно гулял по улицам с зонтом. Промыкать не хотелось. Он подметил, что с ним сейчас две трости и какая-то тоска. На улице становится чуть душно, из-за испарения и Эдвард завернул за угол. Он перекусил сегодня днём куском сладкого пирога и более ничего не хотелось. Во рту ещё держалось послевкусие сладкого и какой-то запах слякоти словно спелый, треснувший арбуз.