"Первая встреча"

Август 1777 г.

      Изнуряющая жара стояла уже третий день. Солнце палило столь нещадно, что порой создавалось ощущение, будто лето стремилось за последний летний месяц восполнить все свои теплые деньки. Генерал Джордж Вашингтон, стоя у открытого настежь окна, лишь вздохнул, чувствуя, что сегодняшний ужин пройдет в духоте. Сейчас, находясь в полном уединении, он позволил снять себе теплый генеральский мундир и жилет, оставшись лишь в брюках и рубашке с ослабленным воротником.       До званого ужина с конгрессменами и уважаемыми жителями Филадельфии оставалось чуть меньше полутора часов. Почти весь день Вашингтон потратил на написание многочисленных писем своим подчиненным. По большей части письма были похожи друг на друга: переброска континентальных войск, сетования на отсутствие нужного количества оружия и грамотных оружейников, которые могли бы чинить неисправные ружья и пистолеты.       Однако, еще со вчерашнего дня на столе лежало еще одно письмо, отписанное Конгрессом, на которое не нужно было писать ответ, но генерал из раза в раз возвращался к нему, пытаясь найти новый смысл в прочитанном. Главным образом, в тексте содержались сведения о новом добровольце, который пересек океан и желал присоединиться к их делу. Очередной французский аристократ, который будет больше требовать, чем выполнять, нарушать дисциплину и вступать в споры с начальством. Вашингтон уже не раз сталкивался с этим за годы этой войны, отчего негативное впечатление от любого французского добровольца уже сложилось. Впрочем, и до этой революции отношения с французами складывались у Джорджа не особо мирно… Но не это занимало мысли генерала.       «…маркиз де Лафайет…девятнадцати лет…служить в Континентальной армии в качестве добровольца…не требует платы…присвоено почетное звание генерал-майора…»       Вашингтон вновь взял бумагу и перечитал последние строки. И какому дураку пришло в голову назначить совсем еще юношу генерал-майором?.. Хотя звание, как заявляли господа конгрессмены, было лишь почетным, Вашингтон уже предвидел, что этот французский мальчишка потребует командования. Еще один избалованный аристократ, который ничего не смыслит в американском ведении боя, не желающий изучать английский язык, но мнящий себя блестящим тактиком. Тяжелый вздох вырвался из груди генерала от этих тяжелых мыслей. Стоило подумать над тем, как доходчиво, но не обидно обрисовать маркизу истинное положение вещей.       По правде говоря, будь последнее решение за Вашингтоном, он бы просто не подписал назначение и велел маркизу… Лафайету (надо бы запомнить это имя, чтобы не было неловкостей…) немедленно покинуть континент. Но, увы. Балом правил Континентальный Конгресс, которому Вашингтон подчинялся, как того требовали правила. И раз уж они решили привлечь француза на свою сторону… Вашингтон извлечет от этого странного союза максимум пользы.

***

На фоне синей формы генерал-майора Континентальной армии, которая была настолько новой, что до сих пор была жестковатой, бледность лица молодого человека, что осматривал себя в зеркало, была почти болезненной. Чуть подрагивающие пальцы поправили шейный платок, желая расправить каждую неугодную складку, которая могла испортить внешний вид.       До приема оставалось меньше часа, и маркиз де Лафайет начинал все более нервничать, судорожно прокручивая в голове различные варианты как вопросов на английском языке, которые ему могли задать, так и ответов на них. За последний месяц языковые успехи были все более явными, хотя дьявольский французский акцент то и дело мешал Жильберу объясниться с американскими гражданами с первого раза. Однако, к чести его собеседников, стоит отметить их терпение и явное удовлетворение от осознания того, что французский аристократ стремится говорить на их языке.       — Для меня большая честь быть представленным вам, Ваше Превосходительство, — голос Лафайета звучал тихо, почти неслышно, когда он попробовал в сотый раз за день выговорить дежурные любезности хоть сколько-нибудь понятно для собеседника.       Молодого человека прервал внезапный стук в дверь, заставив торопливо обернуться и сложить руки за спиной, скрывая таким образом дрожь.       — Войти! — произнес громче, прочистив вмиг пересохшее горло.       Маркиз, полагал, что это будет хозяин таверны, однако ошибся. В комнату заглянул незнакомец лет тридцати с правильными чертами лица. Хотя губы его были поджаты, глаза излучали дружелюбие, заставив молодого генерала чуть выдохнуть.       — Маркиз, добрый вечер. Я не имел удовольствия быть представленным вам ранее. Мое имя Тенч Тилман, адъютант его превосходительства генерала Вашингтона, — Тилман склонил голову, заговорив на чистом французском, заставив тем самым глаза собеседника широко раскрыться. — Мне приказано сопроводить вас до места встречи.       Жильбер несколько мгновений глядел на внезапного посетителя. Неужели генерал Вашингтон приказал своему адъютанту помочь ему, маркизу, освоиться в Филадельфии?       — Рад знакомству, мистер Тилман, — ответ последовал на пусть ломанном, но английском языке, отчего бровь адъютанта приподнялась в удивлении. — Прошу, я понимаю английский, вы можете говорить на нем. К тому же, мне нужно практиковаться.       На губах Тенча скользнула понимающая, хотьвсе же и удивленная улыбка. Этот французский аристократ сумел его удивить в первые же минуты. Возможно, генерал Вашингтон будет более благосклонен к своему новому генералу, который, в отличие от своих предшественников, не навязывал свои правила игры, а подчинялся обстоятельствам.       — Буду рад помочь вам в освоении языка, генерал Лафайет. Вы готовы отправиться?       — Думаю, да. Я… готов.       Мужчины вышли на улицу, где даже под вечер сохранялась духота. Нагретая за день брусчатка теперь отдавала свое тепло, обжигая своим жаром. Тенч Тилман исподтишка оглядывал своего спутника, которого вскоре придется видеть чаще. Лафайета довольно трудно было назвать мужчиной, скорее юношей. Мягкие, ровные черты лица и здоровый румянец на щеках свидетельствовал о том, что ему было не более двадцати лет. О его юности говорило и отсутствие щетины, не было даже намека на пушок. Естественный цвет волос был скрыт под обильным слоем пудры, но приглядевшись, можно было заметить медно-рыжий проблеск. Карие же глаза привлекали все внимание своим огнем. Казалось, под оболочкой этого юного тела горел такой яркий огонь, что он освещал все вокруг.       — Мистер Тилман, а… Вашингтон, какой он? Как мне следует выстроить свое общение? — голос маркиза прозвучал негромко, в нем явно чувствовалась нервозность.       Мужчина в ответ чуть заметно пожал плечами, заложив руки за спину. На этот вопрос было нелегко дать ответ. Генерал Вашингтон с уважением относился к каждому своему подчиненному, соблюдая все же незримую дистанцию, которую никто не смел нарушать. В первую очередь, это касалось различного рода физического контакта, который Вашингтон не жаловал даже от самых близких друзей.       — Думаю, я не могу помочь вам в этом вопросе. Генерал… человек, который выстраивает с каждым отношения по-разному, — Тилман старался говорить медленно и общими фразами, чтобы маркиз мог понять хотя бы большую часть из его слов. — Но одно могу сказать наверняка: не пытайтесь выдать себя за того, кем вы не являетесь. Его Превосходительство этого не любит. Будьте собой, и, уверен, этого будет достаточно.       Маркиз кивнул, подарив Тилману благодарную улыбку, на которую тот не мог не ответить, настолько заразительной она была.       Путь до городской таверны был недолгим, но мужчины успели найти общие темы для разговора. Их диалог сочетал в себе адскую смесь из английских и французских слов, которые были понятны только им двоим. Но, казалось, их самих забавляло такое ведение диалога. С каждой минутой адъютант Вашингтона все больше симпатизировал молодому генералу, рассуждения которого были очень мудры и взвешены. Возможно, новый французский доброволец будет куда более полезен для Континентальной армии, чем его предшественники.       В таверне уже было очень многолюдно. Шум разговоров, звон бокалов и взрывы смеха раздавались то тут, то там. Атмосфера царила расслабленная, заставляя маркиза де Лафайета слегка выдохнуть. Расправив плечи и поправив манжету, он вошел следом за своим проводником, невольно обращая на себя внимание своей почти щегольской новой формой. Жильбер, однако, даже не заметил повышенного внимания к своей персоне, поскольку взгляд сразу упал на главное лицо в этой комнате.       Генерал Континентальной армии Джордж Вашингтон сидел с парой конгрессменов в креслах с бокалами в руках. Портреты и выдержки из газет, которые попадались маркизу на глаза, не врали. Это был высокий, коренастый мужчина со строгими чертами лица, лоб пересекала морщина, визуально делая лицо генерала строже. Медно-каштановые волосы, уже тронутые сединой, были сколоты в косу и остались ненапудренными.       Дыхание маркиза перехватило. Человек, которым он восхищался последний год, теперь был перед ним. Но нет, все-таки, газеты врали… Вашингтон не выглядел дьяволом во плоти, как отмечали британцы. Глаза не отливали адским огнем, не было видно намеков на вспыльчивость и неуравновешенность.       От благоговейного созерцания своего кумира, Лафайета отвлек голос Тилмана, который решил нарушить возникшую тишину:       — Джентльмены, позвольте представить вам маркиза де Лафайета, генерал-майора, который пополнил ряды Континентальной армии.       Жильбер поклонился, стремясь скрыть румянец, вспыхнувший на щеках. Непривычно было находиться в центре внимания.       — Для меня… честь находиться в Америке и бороться за… правое дело, — несмотря на волнение, голос звучал ровно и четко, хоть маркиз и делал паузы, чтобы вспомнить правильные английские слова.       Кажется, это была верная тактика — говорить самому, а не полагаться на переводчика. Многие из присутствующих одобрительно закивали. Маркиз заметил, что Вашингтон чуть повернулся, обратив все свое внимание на своего нового генерала.       Еще совсем юнец, его было трудно назвать мужчиной, однако как он держался! Было видно, что маркиз в легком смятении, но быстро взял себя в руки. Его английский далек от совершенства, даже сносным его назвать можно с натяжкой, но его стремление говорить на чужом языке делала маркизу честь. Сдержанно, едва заметно улыбнувшись, генерал благосклонно кивнул юноше в знак приветствия. Что ж… Возможно, это назначение было не таким уж и глупым. И этот француз их всех удивит.       Уже через несколько минут всех собравшихся пригласили к ужину, и все проследовали в столовую.       Тенч Тилман положил руку на предплечье маркиза и склонился к его уху, когда заметил неуловимый кивок от Вашингтона. Понизив голос, он шепнул маркизу, что тот должен сесть по правую руку от генерала, на что Лафайет удивленно моргнул и неуверенно улыбнулся, кивая. Он не надеялся на что-то конкретное от сегодняшнего ужина, а теперь он должен был сидеть рядом с великим генералом. Возможно, даже удастся поговорить с ним пару минут и зарекомендовать себя как верного патриота…       — Скажите, маркиз, правда ли, что вы вызвались служить в нашей армии без жалования? — вдруг обратились к Лафайету с другого конца стола, заставив все разговоры притихнуть.       Казалось, все навострили уши и обратили вновь все свое внимание на молодого гостя, безмерно удивленные такой информацией. Обычно подобных альтруистов можно было пересчитать по пальцам, посему интерес был вполне оправданным. Вашингтон и сам перевел взгляд на маркиза, желая узнать его мотивы и цели на этом континенте.       Тенч Тилман было наклонился к Жильберу, чтобы перевести вопрос на случай, если тот не до конца понял, но получил лишь робкую улыбку и покачивание головой. -Нет, нет, mon ami, я… понимаю.       И снова полные удивления лица. Он не просто заучил вежливую фразу для приветствия, а действительно пытался говорить на их языке! Генри Лоуренс, один из членов Конгресса, поддерживающе улыбнулся маркизу, как бы призывая продолжить удивлять собравшихся.       -Я…приехать сюда не ради денег. У меня они есть. Я приехать ради справедливости. Когда год назад был званый обед у маршала де Бройля, я впервые услышал о событиях, что развернулись в Бостоне. И о принятой Декларации независимости, — маркиз спотыкался о свой английский, старательно выговаривая каждое слово, как прилежный ученик. — С того момента, когда я узнал о войне за свободу и независимость, мое сердце было завербовано. Республиканские идеи очаровали меня в один миг… Признаться, после этого не проходило ни дня, чтобы я не прочел хоть что-то об этом предприятии. И когда мне выпала возможность, я оставил родной берег и устремился сюда, в Америку.       — И что же, вы согласны с нашей Декларацией? — Вашингтон спросил это тихим и спокойным голосом, но другие голоса, которые хвалили ответ Лафайета, мгновенно стихли. Этот человек без особого труда мог получить внимание всех присутствующих даже не повышая голоса. Будто его энергетика накрывала всех, как тяжелым пуховым одеялом, заставляя сдаться и просто восхищаться этим человеком.       -Как можно быть несогласным с неотъемлемыми правами каждого человека, Ваше Превосходительство? — Лафайет теперь уже «законно» обратил свой горящий энтузиазмом взор на генерала, стараясь скрыть неподдельное восхищение и благоговение перед этим великим человеком. — «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью»… Эти слова должны высечь на камне, как вечный памятник разуму. И разве не является истинной правдой то, что «в случае, если какая-либо форма правительства становится губительной для самих этих целей… народ имеет право изменить или упразднить ее и учредить новое правительство, основанное на таких принципах и формах организации власти, которые, как ему представляется, наилучшим образом обеспечат людям безопасность и счастье». Я восхищаюсь народом Америки за смелость. Вы первые подняли столь важные вопросы общества, и… я был бы рад, если бы мои соотечественники когда-нибудь тоже пришли к этой мысли и поднялись на защиту своих прав.       Вашингтон окинул француза долгим взглядом, в котором проскользнула сложная эмоция для тех, кто его давно знал. Маска стоицизма на мгновение спала и наружу прорвалась некоторая нежность и тепло, направленная на Лафайета, что с такой легкостью цитировал выдержки из Декларации. Возможно, даже не каждый американец мог похвастать таким доскональным знанием этого документа. Но было явно видно, что слова были искренни: Лафайет действительно восхищался и разделял взгляды колоний и был готов отстаивать их интересы до последней капли своей крови.       — Искренне желаю, маркиз, чтобы и ваш народ осознал эти истины, — подарил генерал ему улыбку, поднимая свой бокал. — Я хотел бы предложить тост. За победу в этой войне, ибо правда за нами. За наши права, которые никто не посмеет отобрать. И за маркиза де Лафайета, что проделал столь тяжелый путь, чтобы присоединиться к нашей компании.       Маркиз сглотнул и неуверенно улыбнулся, когда Вашингтон упомянул его в тосте. Это было большой честью, которой, по своему скромному мнению, он не заслуживал. Однако все с воодушевлением выпили, весьма благосклонно приняв маркиза. Трапеза продолжилась уже на расслабленной ноте. Конечно, много вопросов еще было адресовано генерал-майору, но под действием вина Жильбер расслабился, и тиски нервозности ослабили свое давление, даже волнение о своих языковых способностях отошли на второй план, ведь Тилман всегда был готов помочь ему подобрать слова.       Лишь через три часа стали уходить первые гости, принося свои извинения. К одиннадцати вечера в зале остались лишь Вашингтон, Лафайет, пара адъютантов Его Превосходительства и несколько конгрессменов. Маркиз с Тилманом расположились у окна и негромко что-то обсуждали на французском языке, когда их прервал голос генерала, что неслышно подошел к ним.       -Маркиз, позволите вас на пару минут?       Лафайет быстро обернулся и невольно вытянулся по стойке смирно, поправив мундир.       -Oui, mon général… То есть… Да, сэр. Конечно.       Тилман поклонился мужчинам и отошел в сторону, оставив их наедине. Вашингтон занял его место у окна и взглянул на ночную Филадельфию, освещенную лишь мягким лунным светом. Стоило начать издалека столь важный разговор…       — Как вы находите Америку, маркиз? Думаю, очень отличается от вашей родины.       — Вы правы, сэр, Франция очень отличается. Париж отличается… Но… Я вырос в деревне, в месте, под названием Овернь, — Жильбер тоже обратил свой взор на улицу, сцепив руки в замок за спиной, чтобы скрыть дрожь. — И города Америки мне, признаться, ближе по…ближе по духу. Простота, практичность. Надеюсь, я смогу прижиться здесь, найти друзей и быть полезным.       Вашингтон искоса взглянул на профиль маркиза, обдумывая свой ответ. Признание Лафайета отозвалось какой-то теплой эмоцией в груди. Мальчик тоже был деревенским, пусть и имел дворянский титул. И, кажется, чувствовал себя неуверенно, тщательно обдумывал каждое слово, чтобы не получить дозу презрения или неодобрения кого бы то ни было.       — Надеюсь, что Америка станет для вас вторым домом. И… — Вашингтон даже не успел задуматься над своими словами, как выдал то, что не планировал говорить ни одному французу в жизни, — …если вам понадобится помощь друга, чтобы освоиться, я буду рад помочь. К сожалению, сейчас у меня нет свободных мест на руководящие должности, но ваше рвение сражаться делает вам честь, маркиз. Если пожелаете, вы можете присоединиться к моей военной семье в штабе, чтобы войти в курс всех наших дел.       Слова генерала были полны искренности и плохо скрытой нотки заботы. У него не хватило духу заявить Лафайету, что должность генерал-майора номинальная, что командования тот не получит. Потому что это означало огорчить молодого человека, а Вашингтону почему-то этого не хотелось делать. Кажется, этот француз сумел завоевать расположение генерала без особых усилий, просто появившись в его жизни.       Маркиз округлил глаза и взглянул на Вашингтона. Тот предлагал ему свою дружбу! Предлагал… присоединиться к его семье?.. Нет, абсолютно точно Лафайета не подводил английский, и прозвучало именно слово «семья». Стоит после спросить мистера Тилмана о других значениях этого слова…       -Ваше превосходительство очень добры. Я…Я буду счастлив принять ваше приглашение и прибуду в штаб в кратчайшие сроки. Спасибо… Спасибо!       Вашингтон подарил маркизу еще одну мягкую улыбку, кивая.       -В таком случае, решено. А сейчас, боюсь, мне пора откланяться, маркиз. И…добро пожаловать в Континентальную армию, генерал-майор, — намеренное упоминание звания заставило Лафайета гордо улыбнуться и склонить в благодарности голову.       Два человека с разницей в четверть века, с разными судьбами, разным социальным положением, но схожими взглядами на революцию. Что могло их сблизить столь быстро, что уже спустя пару месяцев они станут почти неразлучны?.. Пока ясно было одно: их дружба зародилась уже тогда, 5 августа 1777 года в городской таверне Филадельфии при непродолжительном разговоре в стороне от всех, глядя на ночной город за окном.