8

Фил пальцами надавил на веки. очки скользнули на лоб, поплыли разноцветные круги. может, действительно в этом и истина. все великие открытия были совершены либо нарциссами, либо шизоидами. Маркиз де Сад тридцать лет провёл в дурке, у Бобби Фишера была мания преследования, а Хэмингуэй даже после нескольких курсов лечения выстрелил себе в голову из ружья. может, зря Достоевский разбил теорию о дрожащих тварях. кто они - в конце-то концов, - если не общество потребления лживых чувств. может, «иметь право» - это новая тихая революция, но революционеров можно пересчитать по пальцам.  может, всё стоящее в этом мире рождается не из озарения, а из болевой реакции, и это - цена, которую стоит заплатить. честно сгореть в аду в одиночку или мучать себя в рае чужих. Фил отнял руки от лица, очки сползли обратно на переносицу. по привычке поправил бровями чёлку. колёса последней электрички Малая Вишера - Санкт-Петербург стучали о рельсы. он взглянул на Асю.  может, и правда, стоимость подлинности - это боль. и, может, и правда, все, что причиняет боль - оживляет. чтобы иметь право на свою истину, нужно заплатить возможностью быть понятым. честность - это валюта.  быть отвергнутым, но собой, или соглашаться на ценности, которые презираешь. признать, что чувствуешь глубже, или врать, что не устал слушать бессмысленный трёп.  иметь право или дрожать. Ася молча глядела в ответ.  все эти дни, с тех пор, как они встретились - непрерывная молчаливая шахматная партия, и чем дольше она идёт - тем лучше ты понимаешь того, кто по ту сторону доски. пытаться играть по своим правилам - это иллюзия. и выход из этой партии лишь один. Фил видел её. Фил чувствовал. практически понимал. казалось, потерялся последний пазл. или он зевнул ладью там, где можно было взять ферзя. он смотрел на неё ледяным взглядом, а она остро ему отвечала, но на деле в этом мире они были ближе друг другу, чем кто-либо.  её взглядом можно было порезать вены. чёрные волосы, белая чёлка, спадающая на ресницы, ярко-серые ледяные глаза, выглядывающие из-под чёрных теней и алые губы - как капли крови на лице. она откинулась назад и не защищалась от его взгляда ни одной закрытой позой, а он смотрел на неё сквозь белые пряди своих волос и пытался нащупать в её образе последнюю недостающую деталь. он так не хотел узнавать её, но теперь эта деталь была его единственным шансом на спасение. его пешкой, которой остался ход до последнего поля. нужно только уйти из-под шаха.  эпитафия их динамики - не любовь и не дружба. это близость двух вражеских солдат в окопе, брошенных перед лицом смерти, и - внезапно - не такие уж они и разные. может, поэтому Хэмингуэй и выстрелил себе в голову. и все его романы о потерянном поколении - может, он тоже был единственным, кто понимал.  их загнали в ловушку абсурда. весь мир кричит о своём желании быть особенным, а они ищут обычной человеческой истины без масок в инсте. да и в целом, без масок. их близость не в симпатии, а в обречённости. и Ася сидит, холодно смотрит ему в глаза. а Фил смотрит в ответ, но не видит, хотя она и не защищается вовсе.  её открытая поза - не капитуляция и не признание. это очередная провокация, жест жестокой щедрости, негласное «я вижу, что ты изучаешь меня. вот я. вся. бери. но ты всё равно не справишься».  и кровь Фила бурлит от этого, но взгляд остаётся холодным, а мышцы лица - непроницаемыми, и Ася укалывает его своей лёгкой, но угрожающе-острой улыбкой. он всё ещё ей не дался. мат ещё не поставлен. партия не закончена. интеллектуальный поединок на краю пропасти. смертоносное равновесие. новая дорожка её наркотика. испытание, в котором каждый шаг «к».