Часть 1. Судья, присяжные и палач

***

      Когда Баки закончил с именами из списка, когда смог сказать правду Йори, когда Шерон… Одним словом, когда его жизнь стала более-менее стабильной, Сэм заметил, что его другу чертовски не хватало чего-то. Ну, или кого-то. Сэм не сразу понял, чего именно. Баки ел, спал, помогал на пристани, даже шутил иногда — пусть и так, будто всё ещё не был уверен, заслуживает ли он второго шанса. Ночные кошмары практически исчезли, он раздумывал о будущем и, о чудо, начинал верить в то, что мог быть полезным — Уилсону это показалось очень хорошим знаком. Иногда, среди прочего, Баки подолгу смотрел вдаль: на реку, на горизонт, на небо, неважно. — Ты знаешь, — сказал Сэм как-то вечером, сидя на капоте старого пикапа, — тебе бы завести кошку.       Баки вскинул бровь. — Это сейчас диагноз или совет? — Совет.       Барнс тогда отмахнулся, но спустя неделю, когда Сэм рассказал, что в местном приюте пристраивают животных, он задумался. — Просто поедем, а ты глянешь. Ты же не обязан сразу кого-то брать.       Баки не спорил. Наверное, потому что спорить означало признать, что Сэм Уилсон прав, а этого Барнсу хотелось меньше всего. Их отношения были… странными. Сэм не был Стивом. И, наверное, именно поэтому эти отношения сработали правильно. Ведь со Стивом всё всегда было слишком… просто. Он понимал с полуслова, не задавал вопросов и практически никогда не требовал объяснений, а Уилсон — наоборот. Лез в душу, спорил, смеялся в лицо, заставлял злиться и, что хуже всего, никогда не сдавался. Иногда Джеймс хотел сказать ему, что не нуждается в опеке, что он не ребёнок, не проект, не пациент и больше не жертва, но каждый чёртов раз, когда Сэм в очередной раз звал его на ужин к Саре, подсовывал очередную книгу или — как сегодня — тянул в приют для животных, Баки понимал, что возражать просто бессмысленно. Может, потому что внутри — глубоко, там, где он давно не копался, — ему это было нужно. — Совет первый, чувак: не выбирай ту кошку, что тебя боится. — То есть, скорее всего, я никого не выберу.       Сэм хрипло рассмеялся, ударив кулаком по рулю. — Ну, может, найдётся хоть одна, у которой нет инстинкта самосохранения.       Баки закатил глаза, но привычно усмехнулся, слегка расслабляясь на пассажирском сиденье.       В приюте, конечно, их узнали. После событий с Разрушителями флагов, после всего, что уже случилось — не могли ни узнать. Администратор, молодая женщина с бейджем «Кайла», округлила глаза и сразу перешла на радостное: — О, Боже, вы… вы же Капитан Америка! И… — Просто Сэм, — перебил милую женщину Уилсон с доброжелательной улыбкой. — А это Джеймс. Мы тут по делу государственной важности — выбираем кота.       Кайла растерянно моргнула, а потом рассмеялась. — Конечно, проходите, у нас сегодня как раз появились новенькие.       Баки последовал за ней, чувствуя на себе десятки внимательных взглядов. Он до сих пор не привык к ним. Когда тебя полвека видят в досье с пометкой «убийца», тяжело поверить, что теперь кто-то смотрит с добротой. Кошачье отделение оказалось удивительно тихим. Несколько животных потягивались на полках, кто-то спал в домике, а кто-то лениво следил за посетителями. — Они всё чувствуют, — уверенно сказала Кайла, оборачиваясь. — Кто нервничает, кто добрый, а кто просто пришёл из вежливости.       Барнс стоял посреди помещения, не зная, что делать. Выбирать себе питомца оказалось сложнее, чем он думал. И тогда мужчина вспомнил пса, которого родители подарили ему с сёстрами. Большой, лохматый, с добрыми карими глазами, как пуговки. Джеймс тогда был мальчишкой и считал, что это — навсегда. Собаку звали Расти. Она всегда бежала за ним, когда он катался на велосипеде по улице, гавкала на соседей и спала у его кровати. Потом случилась война. Расти умер от старости, пока Баки воевал где-то за тысячи миль от Бруклина. Он не успел даже попрощаться. С тех пор у него больше не было животных. Ни собак, ни кошек — ни времени, ни права на них.       Мужчина сделал шаг вперёд. Животные смотрели на него с интересом и любопытством, но не подходили. Кто-то отступал, а кто-то замирал, и он уже подумал, что Уилсон был прав — инстинкт самосохранения. Пока одна белая, худая, с чуть обломанным левым ухом и зелёными глазами кошка не спрыгнула с полки. Она подошла прямо к нему и ткнулась носом в его металлическую ладонь. Джеймс замер. Сработал привычный импульс — отдёрнуть руку, не дать прикоснуться, но кошка не испугалась. Она потёрлась о металлические пальцы и приятно замурлыкала. — Кажется, кого-то выбрали, — тихо сказал Сэм у него за спиной.       Баки только смотрел и восхищался тем, сколько ласки и любви в этом несчастном маленьком создании. Он смотрел, как это живое существо доверяло ему так, как не доверял никто за последние десятки лет. — Её зовут Альпин, — сказала Кайла, заглядывая в планшет. — Была подобрана на улице, недавно стерилизована. Спокойная, но немного своенравная.       Барнс хмыкнул, улыбнувшись краешком губ. — Звучит знакомо.       Сэм на этот комментарий тихо рассмеялся. — Ну, поздравляю, чувак, теперь ты официально котоотец.       Баки покачал головой, но не возразил. Кошка всё ещё тёрлась о металлические пальцы, не отходя ни на шаг, и он вдруг понял, что не может просто уйти. — Я хочу её забрать, — сказал наконец Джеймс, поглаживая Альпин за ушком правой рукой.       Уже сидя в машине с кошкой на коленях, Барнс не мог поверить в то, что действительно это сделал. Это был шаг, и довольно-таки ответственный. Во-первых, теперь Баки будет заботиться не только о себе, во-вторых, теперь ему будет с кем помолчать. Сэм краем глаза посмотрел на него и улыбнулся так, как умел только он. — Никогда не думал, что увижу день, когда ты станешь кошатником, Бак. — А я не думаю, что доживу до дня, когда ты перестанешь болтать, — спокойно парировал Баки, поглаживая Альпин левой рукой. — Ха! Значит, ты всё ещё умеешь шутить. Прогресс, — Сэм на секунду притих, а потом, как бы невзначай, спросил: — А ты вообще когда-нибудь выбирался на свидание после… всего?       Джеймс оторвал взгляд от кошки. — Это был бы интересный эксперимент, Уилсон: сначала кофе, потом я рассказываю, как убивал полвека и был не в себе, а после спрашиваю, не хочет ли она десерт.       Сэм задорно хмыкнул. — Ты слишком драматизируешь, Бак, люди не такие уж хрупкие, а современные люди — подавно.       Мужчина покачал головой, чуть хмурясь от нахлынувших воспоминаний, которых в его черепной коробке было бесконечное количество. — Люди, а особенно женщины, хотят верить, что всё можно исправить, а потом в конечном итоге понимают — нет. — Это не так, — мягко поспорил Сэм, поворачивая к дому Барнса. — Иногда просто нужно время.       Баки не стал спорить. Он привык, что Уилсон всегда видит свет даже там, где давно погасли лампочки и перегорела вся проводка. Впрочем, именно это и спасало их обоих. Иногда Барнсу казалось, что ничто не могло сломить дух этого мужчины, ведь во всех ситуациях он находил выход. А бывали дни, когда Джеймс не узнавал весельчака Уилсона, и думал: «А что бы сделал в этой ситуации Стив?» И именно сейчас, когда Баки услышал протяжное «чувааааак» из уст друга, он устало закатил глаза, готовясь к всплеску очередных нравоучений или, хуже того, комплиментов. — Знаешь, тебе нужна женщина, — они только заехали в квартал, где Баки снимал небольшую квартиру, и машина замедлила ход. Альпин всё так же сладко спала на коленях, изредка подёргивая хвостиком. Сэм словно выжидал именно этого момента. Барнс громко выдохнул, чуть приподнимая бровь. — Не удивляйся, чувак, просто факт. — Это не твоя забота. — Я знаю, но я твой друг, — сказал Уилсон тоном, не требующим возражений. — А друзья иногда вмешиваются, когда видят, что ты застрял.       Джеймс взглянул на него. Улыбка у Сэма была мягкая, но решительная, поэтому мужчина мог только догадываться, что он задумал. — И что? Я должен найти кого-то, чтобы чувствовать себя лучше? — Нет. Ты должен найти кого-то, с кем не придётся прятаться. Кого-то, кому можно доверять. С кем можно будет помолчать, понимаешь?       Баки опёрся на спинку сиденья, посмотрел на Альпин и снова на Сэма. — С женщинами всегда было сложно, Сэм, — когда машина остановилась у подъезда, мужчина отстегнул ремень, но выходить из салона не торопился. — В сороковых, например… — О, нет, — застонав, Уилсон опустил голову на руль, несколько раз ударившись об него. — Бла-бла-бла, Баки. Ну хватит, я уже тысячу раз слышал эту историю про Долорес, которую ты называл Дот, про красавицу Эмили, дочь фермера, про рыжую бестию Милли, которая разбила твоё сердце, потому что пошла на танцы с другим… Кого я ещё забыл? — потерев подбородок для комичного эффекта, Сэм вскинул палец вверх: — Ах, конечно, твоя любимица — Константа. Что это вообще за имя такое? Её родители были математиками?       На удивление, Баки это искренне развеселило. — Ты ещё забыл Сьюзен с тех времён в Германии.       Сэм приподнял бровь. — Та самая, что зашила тебе карман на мундире? — Да.       Уилсон рассмеялся, наконец убирая голову с руля. — И которую ты благодарил за это всю ночь? — увидев взгляд друга, Сэм поспешил замолчать. — Ну, мне это Роджерс рассказал…       Баки Барнс из сороковых любил красивых женщин. Любил их, как солдат любил редкие минуты тишины на фронте: коротко, ярко и с трепетом, который не мог ни с кем разделить. Каждое знакомство оставляло свой след. Он помнил их имена: Дот, Эмили, Милли… Любовь тогда была роскошью, которую могли позволить себе только на короткие мгновения, прежде чем кто-то переставал отвечать на письма.       И вот теперь, спустя десятилетия, Баки сидел в машине с кошкой на коленях и думал о том, как странно всё-таки устроена была жизнь. Красивых женщин стало ещё больше, но теперь дело было не только в красоте. Дело было в доверии, принятии и понимании, что мир не делится только на чёрное и белое. В мире, чёрт бы его побрал, гораздо больше оттенков и цветов, и все они несли смысл. В сороковых Джеймс мечтал о том, чтобы вернуться с войны, всё-таки уговорить рыжую бестию Милли пойти с ним на танцы и, может, даже отблагодарить её за это, но всё это так и осталось лишь мечтами сержанта. Теперь мужчина мечтал лишь о покое вроде того, который у него был в Ваканде.       В его абсолютно пустом календаре не было места для женщины. Во-первых, современные женщины его отчасти пугали с их уверенностью, независимостью и с тем, что они не ждали рыцарей с белым флагом, а сами знали, чего хотят. Во-вторых, он сам был… гораздо сложнее, чем мог показаться на первый взгляд. И хотя белая кошка на коленях напоминала о тепле и заботе, мысль о том, чтобы впустить в жизнь нового человека, по-прежнему казалась непривычной и пугающей. — Одна хорошая знакомая Сары как раз недавно рассталась со своим парнем, — издалека начал Уилсон, надеясь на то, что Барнс его хотя бы выслушает. — Моя сестра умеет разбираться в людях, знаешь сам, верно? — пытаясь найти хоть какой-то отклик в глазах друга, Сэм задержал на нём взгляд. — Я знаю, что свидания вслепую редко заканчиваются чем-то хорошим, но, может, вам стоит познакомиться? Она в Вашингтоне буквально пару недель…       Джеймс громко выдохнул, набираясь терпения, ведь грубить Уилсону не хотелось. Как и спорить. Поэтому Баки пробормотал что-то вроде «как-нибудь», и выскочил из автомобиля, уже думая о том, как пойдёт в магазин за кормом и игрушками для Альпин.       Временами он действительно был палачом для самого себя.

***

      Эбби делила мир на чёрное и белое. С детства отец говорил ей: «Серого не существует, милая. Есть правда и ложь, добро и зло. Всё остальное — оправдания». Андерсон долго верила ему. Верила, что если поступаешь «правильно» — значит, на стороне света, а если оступился хоть раз, то тьма поглотит тебя целиком. Но с годами линии начали размываться. Люди, которых она считала врагами, плакали по ночам, а те, кого она называла друзьями, лгали с улыбкой, и Эбби впервые задумалась — может быть, серый всё-таки существует? Она задумалась об этом слишком поздно — где-то между выстрелом и криком, который до сих пор звучал у неё в ушах.       После войны Эбигейл поняла: справедливость не всегда совпадает с добром. Иногда, чтобы защитить кого-то, нужно стать тем, кого другие назовут чудовищем. Поэтому она вернулась домой другой: с усталостью в глазах и грузом на плечах, от которых не спасали ни терапия, ни алкоголь, ни бессонные ночи, ни секс. Андерсон честно пыталась служить дальше, но командование настояло на реабилитации. «ПТСР», — сказали врачи, «Ты просто устала», — сказала Элли, которая тогда уже заканчивала ординатуру.       Но Эбби Андерсон не умела «просто отдыхать». Поэтому она начала вести группы поддержки для ветеранов, таких же, как она — потерянных, сломанных, но не окончательно. Женщина слушала чужие истории, и в каждой слышала свою. И каждый раз, когда кто-то говорил: «Я не знаю, как жить дальше», ей хотелось ответить: «Я тоже не знаю. Но, блять, давай попробуем», а внутри оставалась пустота. То самое место, где когда-то был Оуэн, пустовало. Она редко произносила его имя, с годами боль не исчезла, просто стала тише, как старая рана, что болела на погоду.       А ещё был человек, которого она никогда не видела, но лицо которого знала по старым записям, обрывкам досье и шёпоту среди военных.       Зимний Солдат.       Сёстры Андерсон следили за слушанием его дела в палате отца, конечно, когда тот был в сознании и узнавал их. Как правило, они сидели молча, уставившись в небольшой экран настенного телевизора, который иногда показывал очень плохо. Новости шли без остановки, а имя Зимнего Солдата звучало в каждом выпуске, а рядом были слова вроде «амнистия», «внушение» и «искупление». Джеральд, нахмурившись, лишь качал головой. — Промыли ему мозги, значит? Удобная отмазка.       Эбби не ответила, а Элли продолжила заинтересованно смотреть в экран. Андерсон часто задумывалась о том, что когда-то их отец был выдающимся хирургом, а теперь едва мог вспомнить, что Элли — такая же его дочь; что его первая жена погибла в аварии, а вторая умерла при родах. Джеральд Андерсон был одной ногой в могиле, но не знал этого, и обе девушки завидовали ему, ведь это был именно тот случай, когда незнание шло только на пользу.       Андерсон знала, что каждое движение скальпеля — всегда борьба за жизнь, а каждое имя в списке «ликвидированных» — чья-то история, которую уже никто не расскажет. Зимний Солдат пролил много крови, поэтому его судили по всем статьям, но тяжело было судить того, кого уже не было в голове этого Джеймса Бьюкенена Барнса. — Думаешь, он понимал, что делает? — наконец спросила Эбигейл тихо.       Джеральд пожал плечами и устало потёр лицо. — Может, и нет. Но ведь кровь всё равно на его руках. Ты не можешь стереть это просто словом «контроль».       Она тогда кивнула, а слова хорошо запомнились. Простые и жестокие — отец редко говорил подобные вещи. И всё же, когда Андерсон смотрела на лицо этого мужчины на экране — холодное, отстранённое, будто замороженное временем — она не могла понять, что чувствует. Ненависть? Да. Жалость? Возможно. Но больше всего она чувствовала непрошеное и опасное любопытство.       Со временем Эбигейл Андерсон пересмотрела свои чувства к этому человеку. На место ненависти пришло нечто тихое, вязкое, больше похожее на усталость. Она больше не могла смотреть на экран с тем же пылом, с каким когда-то слушала отца. Ненависть требовала сил, а у неё их уже не осталось.       Теперь, глядя на Джеймса Барнса — не Зимнего Солдата, а именно Барнса — она видела не чудовище, а пустоту, человека, в котором выжгли всё человеческое, а потом велели отвечать за чужие грехи. И, возможно, именно это пугало её сильнее всего: осознание, что грань между чудовищем и жертвой не просто тонка — её вообще можно стереть приказом, программой или даже одним неправильным выбором.       Тогда девушка начала читать всё, что могла найти о нём: отчёты, стенограммы, даже отрывки допросов. Поначалу просто из профессионального интереса. Ну, так она себе говорила. Но чем больше она читала, тем сильнее внутри росло чувство, что за каждой строкой был не просто обвиняемый, а человек, потерявший себя.       В один из вечеров, когда новости вновь говорили о «реабилитации Барнса» и о его сотрудничестве с Сэмом Уилсоном, Эбби с тяжёлым вздохом выключила телевизор, и пустая комната погрузилась в тишину. Девушка задалась вопросом: «А если бы кто-то переписал мою жизнь так же, как его? Если бы кто-то заставил меня убивать, а потом велел помнить всё это — я бы выдержала?»       Ответа не было. Только холодная дрожь, пробежавшая по позвоночнику. Именно в той тишине Эбигейл поняла: она больше не ненавидит Зимнего Солдата. Она начала бояться того, что когда-нибудь сможет его понять. И, по правде говоря, девушка не знала, что страшнее: то, что она смогла перестать ненавидеть его, или то, что уже задумалась о прощении. Прощение всегда казалось Эбби чем-то наподобие измены — изменой воспоминаний и самому себе. Отец говорил: «Прощение — это уступка злу», и она долго верила в это, но с каждым годом убеждение трескалось, как старое стекло. Андерсон задумалась об этом, когда увидела, как Джеймс Барнс начал свою политическую кампанию: «Может быть, прощение — не слабость, а просто форма выживания?»       А потом, совершенно случайно, когда Эбигейл меньше всего того ждала, фамилия «Барнс» снова всплыла в разговоре, но на этот раз не из новостей, а из уст Элли: — В субботу у меня свидание с тем самым Баки Барнсом.       Эти слова застряли в голове Эбби, как осколок. Она хотела что-то ответить, но не смогла. Всё, что осталось — это тишина и мерный стук старых часов в углу. В тот вечер она долго не могла уснуть, мысли путались, всплывали обрывки воспоминаний: отцовский голос, который наставлял, больничный запах антисептика, маленький экран, на котором снова и снова мелькало лицо Зимнего Солдата, и собственные слова: «Некоторые вещи прощаешь, а с остальными просто учишься жить».       Если присяжные оправдали Барнса, значит, мир решил, что он достаточно страдал, что грехи можно уравновесить болью, а прошлое просто перечеркнуть новым именем, но глубоко в душе Эбигейл знала: никакое решение суда не отменяет её ночных кошмаров.       Андерсон подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. На дорогу медленно опускался снег — ничего нового для их города: белые хлопья кружились, ложась на подоконник и на старые перила. Это всё было похоже на забвение, а новость о свидании Элли и Зимнего Солдата будто бы стала невидимой трещиной между единокровными сёстрами.       Эбигейл рассказывала о том, что он сделал.       Элли, кажется, этого не понимала.