Часть 2. Убийца и жертва внутри

***

      Элли показалась Баки привлекательной: невысокая, с копной пушистых рыжих волос средней длины, с веснушками на чуть вздёрнутом носу, глубокими карими глазами и забавным чувством юмора, которое его всегда привлекало в женщинах. — И я ему говорю: «Тебе лучше убрать свою тачку, чувак, иначе моя старшая сестра засунет биту тебе в задницу!» — Барнс наблюдал за тем, как постепенно щёки девушки приобретали розовый оттенок, и ему это показалось безумно милым. Ну, или он выпил слишком много пива. — А потом выходит Эбби с двумя стаканчиками кофе и говорит ему: «Ты, блять, вонючий кусок старого дерьма! Когда я говорю «старого», то имею в виду пиздец, какого старого. Убери свою развалюху, пока я не засунула биту тебе в задницу!»       Вытерев слёзы, собравшиеся в уголках глаз, мужчина усмехнулся. Он почти представил себе эту сцену: старая заправка на окраине Атланты, очевидно дерьмовый кофе и мужик, который не умеет парковаться — этим девушкам явно было скучно. — И чем всё закончилось? — поинтересовался Барнс, уже представляя себе возможный финал этой истории. — Эбби засунула ему биту в задницу? — он действительно еле сдерживался, чтобы не засмеяться — Сэм точно в это не поверит. — Ну, — девушка как-то слишком неопределённо пожала плечами, будто уже пожалела, что начала рассказывать именно эту историю, которая, на самом деле, пришлась к слову, — Эбигейл вылила ему на ноги один стаканчик кофе, тот разорался, вышли сотрудники этой заправки, попросили нас покинуть их территорию… — Ты расстроилась, что никому не засунули биту в задницу? — усмехнувшись, Джеймс отправил пару орешков себе в рот и медленно прожевал их. — Я расстроилась, что всю дорогу Эбби причитала, — закатив глаза, Андерсон будто окунулась в прошлое: — «Тебе не нужно было вообще вступать с кем-то в диалог, пока ты тут одна, Элли», — вот, что она сказала мне, — изображая голос сестры, девушка чуть усмехнулась. Барнс смотрел на неё так внимательно, что на секунду она даже забыла, о чём говорила. — Это была дерьмовая поездка, если честно.       Никто не тянул Элли за язык, но будто прочитав в светлых глазах собеседника живой интерес, она начала рассказывать все детали: какой ужасный номер их ждал в гостинице Атланты и как чертовски жарко было тем летом, а потом и вовсе решила поделиться подробностями поездки. — Я всегда говорила Эбби, что ей нужен другой мужчина, но она такая упёртая, Баки, ты себе представить не можешь! — на этом моменте Барнс весело ухмыльнулся, потому что действительно не мог представить кого-то более упёртого, чем он сам. — Ей всегда нравились откровенно странные персонажи. Она открыто насмехалась над мистером Дарси, представляешь? — отчасти, Баки представлял. — И выбирала просто абсолютных идиотов. Один Мэнни чего стоил… Но когда она начала встречаться с Оуэном, я поняла, что это не тот случай, — девушку уже было не остановить, но Джеймс не хотел перебивать её, ведь тогда придётся говорить ему: — Спасать надо было Оуэна. Правда, вскоре он и сам понял, что Эбигейл слишком сложная для него, и тогда он встретил другую… — и только тут Элли смогла замолчать. Больше говорить о Мел не хотелось — хотелось забыть всё это, как страшный сон. Мел еле пережила утрату, Оуэн мёртв — конец истории. — Всё это звучит так себе, если честно, — пожав плечами, Баки сделал глоток пива. — Я имею в виду, вашу поездку. Преодолеть такое расстояние, чтобы жариться в таких же джунглях, как и эти — ужасно.       Элли выдохнула с облегчением. Часть её хотела рассказать ещё что-то отстойное про старшую сестру, но другая часть, та, которая ещё помнила, как Эбигейл читала ей сказки на ночь, противилась. — Меня всё-таки больше расстроил тот факт, что биту в задницу никому так и не засунули…       Когда Баки вернулся домой, ночь уже опустилась на Вашингтон. Открывая дверь в квартиру, мужчина осознал, что действительно сходил на свидание — звучало это почти невероятно. Он не был на свиданиях со времён сороковых годов. С того времени, конечно, многое изменилось, но Барнс был почти готов с этим смириться — всё равно другого выхода не было. Написав сухую смску Уилсону о том, что свидание прошло хорошо (ведь иначе Сэм бы сам начал звонить и писать), мужчина помыл руки и отправился на кухню, чтобы покормить Альпин. Кошка сидела посреди кухни с обиженным видом, будто точно знала, что хозяин потратил вечер на другую. Вздохнув, Джеймс достал из нижнего шкафчика её любимый корм. — Не смотри так, — пробормотал он, насыпая еду в миску.       Альпин мяукнула в ответ и принялась за ужин. Наблюдая за довольным животным, Баки налил в стакан воду из холодильника и задумался. Элли Андерсон была живой, весёлой, искренней, может, излишне болтливой, но все его бывшие из сороковых любили потрепаться языком. У этой рыжей девушки была чуть нахальная улыбка и умение рассказывать ужасные истории так, что хотелось смеяться.       Да, Элли точно была очень милой. Он даже поймал себя на том, что чувствовал себя нормально в её компании. И Джеймс не мог не заметить того, как поменялся голос девушки, когда она начала рассказывать про свою старшую сестру. Барнс очень хорошо знал эту интонацию… Он не был психологом, но догадывался о том, что отношения между сёстрами были сложные. Судя по рассказу Элли, её старшая сестра была её полной противоположностью: сдержанная, холодная, всегда будто на шаг в стороне. Элли говорила о ней с той смесью раздражения и нежности, которая бывает только у тех, кто вырос в тени другого человека. — Эбигейл всё делает правильно, — сказала девушка тогда, делая глоток пива. — Правильно говорит, правильно молчит, правильно злится. Наверное, если бы у жизни были инструкции, она бы их все заучила наизусть.       Баки тогда усмехнулся. — Звучит как человек, которому тяжело быть неправым.       Девушка подняла глаза и чуть прищурилась. — Да. И, наверное, тяжело прощать и себя, и других.       Барнс не стал спрашивать, почему в её голосе прозвучала тень грусти. Зато теперь, стоя на кухне с полупустым стаканом в руке, Баки снова слышал эти слова. «Тяжело прощать». Они застряли где-то в глубине, как будто откликнулись на что-то собственное, очень и очень старое.       Альпин, сытая и довольная, обошла его по кругу, потёрлась о ногу и скрылась в спальне. Баки посмотрел на часы — была почти полночь. Он не был уверен, что стоит придавать значение одному свиданию, но что-то внутри не давало расслабиться. Элли была слишком лёгкой и слишком настоящей — это его пугало. Мужчина подошёл к окну и отодвинул занавеску одним движением. Вашингтон за стеклом мерцал огнями. Баки поймал себя на мысли, что хочет увидеть Элли Андерсон снова. Сэм сказал бы, что он опять придумывает себе драму на ровном месте, и, наверное, был бы прав, но Барнс не мог не думать о том, что у каждой сестры своя история. Он выдохнул, поставил стакан в раковину и пошёл в душ.       Горячая вода стекала по коже, стирая остатки чужих слов, запаха пива и лёгкой неловкости. Он стоял под струёй, не двигаясь, пока пар не заполнил всё пространство. В такие моменты тишина казалась ему почти священной. Внутри что-то зудело. Барнс доверял своему чутью — ещё никогда оно его не обманывало. Так и сейчас оно ему подсказывало, что от Элли стоило бы держаться подальше, стереть её номер или и вовсе заблокировать — в интернете это, кажется, сейчас называли гостингом. Но Джеймс был воспитан иначе. Отчасти он смирился с современными реалиями, но это было вне его моральных принципов и устоев.       Когда он вышел из душа, Альпин уже спала, свернувшись клубком на соседней подушке. Баки усмехнулся и лёг рядом, глядя в потолок. — Элли, значит… — пробормотал он сонно. — А у неё, выходит, есть старшая сестра. Эбби.       Имя снова зазвучало в голове, будто что-то знакомое, будто он уже где-то его слышал. Перед тем как уснуть, Джеймс подумал, что, может быть, стоит дать этой всей затее шанс, ведь не зря Сэм и Сара старались, но где-то глубоко внутри о себе напомнила старая привычка — не верить в совпадения и никому не доверять.

***

      Когда в дверь Эбби постучали, она не хотела открывать по нескольким причинам. Во-первых, была почти полночь, и после работы она мечтала только о душе и тишине; во-вторых, она знала этот быстрый и нетерпеливый стук. Женщина прикрыла глаза, устало потёрла переносицу и, выдохнув, пошла к двери. — Элли, — произнесла она, даже не успев повернуть замок, — если ты опять потеряла ключи или решила, что у меня «остался тот шоколад с орехами», то…       Дверь распахнулась, и на пороге действительно стояла Элли: взъерошенная, в лёгкой куртке поверх платья и с тем самым сияющим лицом, на котором уже читалось: «Угадай, что со мной произошло?» — Даже не хочу знать, — устало сказала Эбигейл, но сестра лишь закатила глаза. — Хочешь, — объявила Элли и, не дожидаясь приглашения, проскользнула внутрь. — Баки Барнс проводил меня.       Старшая Андерсон с приподнятой бровью захлопнула за ней дверь. — О, Господи, — пробормотала она, проходя на кухню. — И зачем мне это знать так поздно? — Потому что ты обязана послушать! — Элли сбросила куртку, села на край стола и, подперев щёку рукой, начала с выражением: — Мы пили пиво…       Эбби замерла посреди кухни. — Серьёзно? — переспросила она медленно, будто не понимая, о чём говорила сестра. — И? — И ничего, — пожала плечами Элли так, словно говорила о каком-то просто парне, а не человеке, имя которого когда-то звучало во всех новостях. — Баки очень милый.       Эбигейл молча налила себе воды и сделала глоток. В голове тут же промелькнули обрывки из прошлого. — «Милый», — повторила женщина бесцветно. — Так обычно описывают соседского пса. — Ох, только не начинай, — простонала Элли, скатившись со стола. — Я знала, что ты скажешь именно это.       Эбби отвернулась, чтобы спрятать нахлынувшее напряжение. — Эл, — тихо сказала она, — ты вообще понимаешь, с кем ходила на свидание? — Конечно понимаю, — упрямо ответила сестра. — И знаешь что? Джеймс не чудовище.       Женщина, сложив руки на груди, лишь прищурилась. — Ты решила за вечер разобраться в человеке, которого мир пытается понять десятилетия?       Элли посмотрела на неё с каким-то странным вызовом. — Я решила, что если кто-то и заслуживает шанс начать заново, то это он.       Эбби замолчала. В груди неприятно кольнуло, ведь когда-то она сама хотела, чтобы кто-то сказал эти слова про неё. — Ладно, — наконец произнесла она, качая головой так, что светлые пряди выбились из хвоста. — Только, ради всего святого, не приводи его сюда. — Обещаю, — с самым невинным видом ответила Элли.       Андерсон на это только фыркнула. Она знала свою сестру слишком хорошо: если Эл что-то пообещала, это означало одно — скоро всё пойдёт к чёрту. И, конечно, Эбигейл ещё не знала, что встретиться с Джеймсом Барнсом лицом к лицу ей придётся куда раньше, чем хотелось бы.

***

      Оуэн бросил её по смс: «Прости, я так больше не могу, Эб». Никаких объяснений, никаких криков или скандалов — он просто не смог. Или не смогла Эбигейл. Она никогда не претендовала на звание самой лучшей женщины в мире, не стремилась стать хранительницей домашнего очага или родить трёх лапочек-дочек, а именно этого Мур и хотел. Поэтому Андерсон поняла, почему он так быстро сошёлся с Мел. Не понимала она только её искреннее желание продолжать работать вместе с ними на военной базе, где иногда становилось очень опасно, а для беременной девушки — тем более.       Эбигейл никогда не выбирали.       Ни в школе, ни потом, ни где бы то ни было. В средней школе мальчики предпочитали смотреть на хрупких, звонко смеющихся девочек с блестящими волосами и короткими юбками, а не на высокую, слегка угловатую Эбби, которая всегда носила кеды и джинсы. Ну, или потому что всю среднюю школу она проходила с брекетами.       Она не умела быть «милой», не умела хихикать в ответ на тупые шутки и обижаться «по правилам». Когда один из парней, Джейми Смит, как-то сказал ей: — Эй, Андерсон, ты, наверное, могла бы дать в морду любому парню в классе, — Эбби лишь усмехнулась. — Могла бы. Начну с тебя?       С тех пор она перестала быть просто «высокой девчонкой» — она стала «той, с которой лучше не связываться». На школьных танцах девушка сидела у стены, делая вид, что ей это всё неинтересно, что громкая музыка раздражает, а парочки на танцполе выглядят глупо, но внутри ей хотелось хотя бы раз, хотя бы один раз, чтобы кто-то подошёл и протянул руку, чтобы выбрали её.       Никто не подошёл.       Учителя ценили её за упорство, но сверстники лишь завидовали, а когда кто-то пытался подружиться, это было либо из жалости, либо ради списывания. К выпуску Андерсон научилась не ждать. Она сама начала выбирать: друзей, работу, мужчин. И всё же, когда Мур написал то короткое сообщение, это ударило в то самое место, где когда-то сидела девочка с брекетами и длинной светлой косой. Потому что внутри она всё ещё надеялась, что однажды кто-то выберет её не вопреки, а потому что. И каждый раз, когда она ловила себя на этой мысли, ей хотелось с горечью рассмеяться.       Ведь Элли выбирали абсолютно всегда.       Если Эбигейл с детства казалась слишком серьёзной, слишком высокой и слишком прямолинейной, то Эл была всем тем, чем старшая сестра никогда не могла бы стать: солнечной, лёгкой и чертовски обаятельной. Там, где одна видела проблему, другая видела возможность. Там, где Эбби закрывалась, Элли звонко смеялась. В школе мальчики носили младшей сестре рюкзак, писали признания на полях тетрадей и устраивали драки из-за того, кто сядет рядом с ней на лабораторных. Она всегда знала, что сказать, чтобы понравиться, всегда знала, как улыбнуться, чтобы её простили, а Эбби… Эбби просто наблюдала со стороны, делая вид, что ей всё это безразлично. Она никогда не завидовала по-настоящему — просто не умела завидовать, — но каждый раз, когда слышала, как отец хвалит Эл за мягкость и «женственность», в груди что-то сжималось. — Ты слишком резкая, Эбигейл, — говорил он, глядя поверх очков. — Мужчины такого не любят.       А Элли поджимала губы, стараясь не встречаться с сестрой взглядом. Но жизнь, как назло, всё перепутала. Младшая Андерсон, которая всегда всё делала «ради веселья», застряла в больнице, среди стерильных коридоров и непредсказуемости рабочего графика. Эбигейл, та, кого называли упрямой и абсолютно неуживчивой, — ушла на войну. Одна умела лечить, другая — защищать, и обе, по-своему, спасали людей.       Только вот Элли, когда возвращалась домой, могла снять маску врача и снова стать той лёгкой, доброй девчонкой, которую все любили. А Эбби, когда снимала бронежилет, оставалась с тишиной, в которой слишком громко звучали имена тех, кого спасти не удалось. Между ними всегда была тихая, сестринская любовь, но израненная постоянными сравнениями. Старшая сестра всегда знала: Элли была лучше, Элли — правильнее, Элли — та, кого выбирают. Но, как это часто бывает, именно Эбигейл первой научилась выживать, когда всё рухнуло, а Элли сломалась первой, когда поняла, что старшая сестра больше не вернётся прежней и что родной отец стал забывать почему-то именно её.       Близилось Рождество. То самое время, когда все вокруг будто сговорились быть счастливыми, но только не Эбби. Для неё зима всегда пахла одиночеством. Календарь показывал двадцать третье декабря, на улице валил плотный снег. В квартире старшей Андерсон пахло табаком и пивом. Мэнни, развалившись на диване, держал в одной руке банку, в другой — пульт от телевизора. Они молчали, как обычно. Между ними давно не было ничего, кроме привычки делить одиночество на двоих. В постели, как правило. — Ты опять будешь игнорировать Элли? — спросил мужчина, не отрываясь от экрана. — Да, — коротко ответила Эбби, стараясь не думать о младшей сестре. — Она же твоя семья, — заметил он, хотя звучало это без осуждения, просто как констатация факта. — Семья — понятие растяжимое, Мэнни, — хмыкнула женщина, поднимаясь и направляясь на кухню. — К тому же, ей и без меня весело.       Она сделала глоток холодного пива, когда в дверь постучали, но Эбби даже не шелохнулась. Обычно соседи не заходили без предупреждения, а Мэнни, судя по его равнодушному лицу, не ждал кого-то третьего. Стук повторился, но уже гораздо настойчивее. — Может, откроешь? — лениво спросил он.       Блондинка вздохнула, поставила банку с пивом на стол и пошла к двери, но не спешила открывать, а просто стояла, прислушиваясь. Голоса за дверью звучали приглушённо, но один из них она узнала сразу.       Элли. — Эбс! — донёсся её звонкий голос. — Я знаю, что ты дома! И не пытайся сделать вид, что ушла! — Господи, — пробормотала женщина, глядя на ухмыляющегося Мэнни. — Только не сейчас.       Он усмехнулся, не отрываясь от телевизора. — Может, твоя сестрёнка принесла ещё пива. Или там Санта…       Эбигейл на этот неуместный комментарий Альвареза закатила глаза, но дверь всё-таки приоткрыла. Правда, вместо Санты на пороге стояла Элли в красной вязаной шапке, с покрасневшими от мороза щеками и пирогом, а рядом, придерживая ёлку одной рукой, стоял высокий мужчина, которого Эбби узнала не сразу.       Джеймс Бьюкенен Барнс.       Бывший Зимний Солдат.       Он был в тёмно-синем пальто, из которого виднелся высокий ворот серого свитера. Волосы были чуть короче, чем на старых фотографиях и записях, но всё ещё достаточно длинные, чтобы непослушная прядь падала ему на лоб. На ярко выраженных скулах виднелась лёгкая небритость, придающая лицу ту самую резкость, свойственную мужчинам, которые слишком многое видели и не привыкли говорить об этом вслух, потому что они были, блять, мужчинами. Этот Барнс не был тем ледяным призраком из досье, которое когда-то читала Эбигейл, он не был безликим убийцей из хроник. На пороге перед ней стоял живой человек: высокий, крепкий, с внимательным взглядом серо-голубых глаз и чуть обветренными губами.       Мысленно старшая Андерсон ухмыльнулась, потому что всё в его виде говорило о том, что он не хотел быть здесь — в этом она его понимала. — Сюрприз, — радостно выдохнула Элли, заходя внутрь. — Я сказала Баки, что ты ненавидишь Рождество, а потом мы решили, что никто не должен скучать в эти праздничные дни! — переводя взгляд с сестры на Мэнни, девушка усмехнулась. — Но ты, кажется, и не скучала тут в компании Альвареза. — Привет, Элли. — Привет, — Андерсон помахала мужчине рукой, а после снова переключила своё внимание на старшую сестру. — Надеюсь, ты не против, что я не одна?       Эбби перевела взгляд с сестры на Барнса. Он встретил её взгляд и коротко кивнул. — Джеймс, — представился мужчина, будто не знал, что она и так знает, кто он такой. — Эбигейл, — сухо ответила женщина, всё ещё не веря в то, что бывший убийца стоит в её гостиной. — Хотя, думаю, тебе это имя уже знакомо.       Элли, как всегда, прервала затянувшуюся паузу: — Ну, хватит стоять! Забирай пирог, сестрёнка!       Баки едва заметно усмехнулся, облокотив ёлку о ближайшую стену. Эбигейл отметила про себя, что он явно делал это впервые за долгие годы. — Отлично, — пробормотала старшая Андерсон, наблюдая, как Элли попросила Барнса поставить ёлку у окна. — Осталось только оленей пригласить, и вечер будет закончен, — закончив мысль, женщина осознала две вещи одновременно: первое — на ней была только старая растянутая футболка и стринги, и второе — Мэнни всё ещё сидел на диване в одних джинсах. — Отличный тайминг, кстати, Эл.       Барнс, между тем, неловко переступил с ноги на ногу, не зная, куда ему теперь смотреть. — Я знаю, чем вы тут занимались, — наигранно прищурившись, Элли посмотрела сначала на Альвареза, а потом на старшую сестру. — Только, пожалуйста, предохраняйтесь!       Эбби молча схватила Мэнни за руку и потащила его в спальню, но сквозь приоткрытую дверь она слышала, как её младшая сестра болтает без умолку, смеётся и вовсю ищет коробку с новогодними игрушками. Голос Джеймса звучал чуть хрипло, но с лёгким оттенком неловкости — он явно не понимал, куда его втянули. — Это ведь тот, о ком я думаю? — надевая футболку, процедил Альварез. — Я всегда знал, что у Элли проблемы, но чтобы такие… ¡Mierda! — Держи себя в руках, Альварез, — запустив руку в распущенные волосы, явно видавшие лучшие времена, Эбигейл покачала головой. — Я, блять, сама не в восторге от того, с кем моя сестра связалась, но, видит Бог, я говорила ей! — Плохо, это очень плохо, Эбби, — брюнет прикрыл лицо рукой, издавая звук, похожий на вымученный стон. — Не могу не думать, что этот мудак сделал с моим другом, понимаешь? ¡Bastardo! — Это был не Джеймс Барнс, а Зимний Солдат, Мэнни, — не веря собственным словам, прошептала Андерсон, натягивая растянутые лосины. — Никаких драк в моём доме, ясно?       Альварез ощетинился. Эбигейл знала это выражение лица и эту ухмылку, которые не сулили ничего хорошего. — Ты трахалась с Оуэном, детка, — не найдя что сказать, женщина продолжила молчать. — И, кажется, ты даже любила его, хм? — С тобой я тоже трахаюсь, детка, — пытаясь поставить точку в этом неприятном разговоре, Эбигейл потянулась к ручке двери, но Альварез в последний момент перехватил её руку. — Ты прекрасно знаешь, что я могу уложить тебя на лопатки за две секунды. — Посмотри на меня, — положив одну руку на щёку женщины, Мэнни попытался заглянуть в её голубые глаза, чтобы найти там ответы. — Прости, что сказал то, что сказал. Ты же знаешь, что я… — Редкостный мудак, — заканчивая предложение за ним, Андерсон ухмыльнулась. — И терплю я тебя только по двум причинам: ты мой друг и ты классно трахаешься. — Приятно знать, что тут у нас полная взаимность…       В гостиной же между Элли и Джеймсом царила атмосфера абсолютного понимания и гармонии: девушка указывала, куда вешать новогодние шарики — мужчина молча вешал, она указывала, как повесить гирлянду — он выполнял указание. Младшую Андерсон это устраивало, Барнса, видимо, тоже. Как раз, когда мужчина закреплял гирлянду на верхних ветках ёлки, сквозь тонкие стены донеслись приглушённые голоса. Слова были неразборчивы, пару слов было на испанском, но интонации были слишком узнаваемы. Джеймс не собирался подслушивать, но он был суперсолдатом с обострённым слухом. — Ты трахалась с Оуэном, детка, — Баки вздрогнул.       Лишь на секунду он закрыл глаза. Таких сцен он слышал сотни абсолютно в разных домах, странах и десятилетиях. Люди всегда ругались одинаково, независимо от эпохи, но здесь, в этой квартире, это звучало слишком личным. — Эбби и Мэнни — это как пожар и бензин, — будто прочитав его мысли, сказала Элли, не оборачиваясь.       Баки старался сосредоточиться на гирлянде, а не на глухих звуках за стеной. — Я уже догадался, — отозвался он, и в его голосе мелькнула тень усмешки. — Да, но ты же знаешь, как бывает. После гибели Оуэна Эбс просто закрылась. Я пыталась её вытащить из этого дерьма, но она словно решила доказать миру, что может быть камнем, и вернулась к этим недоотношениям с Альварезом.       Барнс посмотрел на девушку внимательнее. — Оуэн — это тот, кто… — Да, — кивнула Элли. — Тот самый. Он был хорошим, — и что-то во взгляде Андерсон заставило Джеймса вздрогнуть от воспоминаний, которые, кажется, даже не принадлежали ему. — Мэнни был их другом. После смерти Оуэна они стали… ну, типа помогать друг другу. Только я уверена, что ни одному из них это не помогло.       Баки перевёл взгляд на приоткрытую дверь спальни. Было слышно, как кто-то передвигает мебель или, скорее, просто уходит от разговора. Он знал это движение, знал это желание сбежать от собственных чувств. — Вы совсем разные, — тихо сказал мужчина, будто больше себе. — Знаю.       В этот момент из спальни вышла Эбби. Мэнни шёл за ней, поправляя волосы, и при этом демонстративно не смотрел в сторону Барнса. — У вас тут уютно, — произнёс он сухо, проходя мимо. — Поздравляю с новым бойфрендом, Элли.       Дверь хлопнула, и в комнате стало тише. Эбигейл посмотрела на сестру, а потом на Баки, на ёлку и на гирлянду, сверкающую в полумраке. — Надеюсь, что пирог ты просто купила, а не готовила, — поморщив нос, произнесла блондинка. — Не хочу умереть от пищевого отравления, понимаешь? — Ты, как всегда, чертовски мила, Эбс, — закатив глаза, девушка внимательно изучила сестру. — А куда ушёл Альварез?       Эбигейл выдохнула так, словно не хотела это обсуждать. — Туда, где ему место, — отрезала она, проходя мимо Баки и Элли на кухню. — Подальше от меня.       Элли тихо хмыкнула, но не стала настаивать, а вот Баки не сводил взгляда с Эбби. Не из любопытства, а потому что узнал в ней то, что когда-то жило внутри него самого: холод в голосе, отточенные до автоматизма ответы, сарказм, которым прикрывают старые шрамы — всё это выглядело до боли знакомо. Шатен видел, как женщина опускала плечи, но тут же выпрямлялась, словно кто-то невидимый следил, чтобы она не позволяла себе слабости, видел, как её пальцы дрожали, когда она открывала банку с пивом, и как быстро она отводила взгляд. Внутри неё билось то, что он знал слишком хорошо — убийца и жертва, живущие под одной кожей. — Что? — грубо спросила блондинка, поднимая бровь. — У меня на лбу вырос член, что ты так смотришь, Джеймс? — с акцентом на имени закончила женщина. — Эбби! — Элли свела брови к переносице и поджала губы в немом осуждении. — Ты не должна срываться на других. Я не знаю, что там произошло между тобой и Мэнни, но Баки не виноват в этом. — Да, — тихо, но с упрямой горечью сказала Эбби, опуская взгляд. — Он не виноват.       Она сделала глоток пива, но жидкость показалась горче обычного. Горло обожгло, будто от расплавленного металла, и вместе с этим вкусом внутри поднялось то самое чувство, которое она годами пыталась задавить — ненависть, но не к кому-то конкретному, а к самой себе.       Баки не виноват. Но кто-то, кем он был когда-то, виноват, тот, кто стрелял, тот, кто убивал по приказу, тот, кого потом оправдывали словами вроде «не он, а программа». Эбигейл знала эти фразы наизусть, ведь они были в каждом отчёте, на каждом слушании, где обсуждали дело Зимнего Солдата. И вот теперь этот человек сидел на её голубом диване посреди гостиной. Женщина почувствовала, как в груди что-то защемило. «Ты ведь тоже убивала, Эбигейл», — голос в голове звучал спокойно, как будто просто констатировал факт. «Ты делала это во имя долга, во имя приказа, во имя тех же слов, которыми оправдывали его». Она стиснула пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. — Я не срываюсь, Эл, — сказала она наконец. — Просто не люблю, когда на меня смотрят так, словно видят насквозь.       Барнс чуть приподнял брови, но не ответил — только коротко кивнул. — Извини, — тихо сказала Эбби, сама не понимая, кому адресовала эти слова: ему, сестре или себе.       Джеймс отвёл взгляд, но в его голове эхом отозвались её слова. «Не люблю, когда на меня смотрят так, словно видят насквозь». Он прекрасно знал это чувство. Знал, каково это — бояться, что кто-то разглядит внутри тебя то, что ты сам пытаешься забыть. И, может быть, поэтому он не сказал ничего, а просто помог Элли нарезать пирог, стараясь не смотреть на её старшую сестру, потому что понимал: иногда взгляд — это тоже оружие. Эбигейл же, находясь в компании бывшего убийцы и жертвы в одном лице, пришла к ужасному выводу: Барнса хотя бы пытались спасти, а её просто списали.       Некоторые вещи нельзя простить, но с ними всё равно приходится жить. Эбби стояла у окна, глядя, как за стеклом медленно падает снег: он напоминал ей пыль из Афганистана — всё тот же оседающий осадок на душе. Она слышала, как Эл смеялась в прихожей, натягивая шапку, как Баки вежливо благодарил за вечер, хотя никто из них по-настоящему не знал, за что именно в этом вечере можно было бы благодарить. — Спасибо, — голос Барнса прозвучал сдержанно. — И прости, что помешали. — Забей, — коротко ответила Эбигейл, не поворачиваясь.       Дверь за ними закрылась почти беззвучно. В образовавшейся тишине стало так тихо, что собственные мысли зазвучали слишком громко. Некоторые вещи действительно нельзя простить. Можно научиться улыбаться, можно говорить, что всё позади, но внутри всё равно будет жить то, что потерял. Эбигейл повторяла сама себе: «Прости и просто живи», но внутри было ощущение, будто каждый вдох — это очередной компромисс. Она вспомнила уставший и слишком знакомый взгляд Барнса — он тоже жил с этим дерьмом. И Эбигейл, и Джеймс были двумя призраками.

***

      Ночь опустилась на город мягко, как тёплое шерстяное одеяло. Баки не спеша шёл рядом с Элли, пока снег хрустел под ботинками, а редкие фонари отбрасывали на тротуар золотистые круги света. Он засунул руки в карманы пальто, а девушка рядом натягивала шапку посильнее, то и дело зябко втягивая носом морозный воздух. Они оба молчали, будто все слова закончились. — Извини за неё, — вдруг сказала Элли, не глядя на него. — Эбби… она не со зла. Просто у неё свои демоны.       Джеймс чуть склонил голову, усмехнувшись уголком губ. — У кого их нет? — У неё — особенные, — вздохнула девушка. — После Оуэна она будто выжгла всё внутри. А потом… как будто ей стало всё равно, кто рядом, кто уходит, а кто остаётся.       Баки шёл, внимательно слушая. Он знал это состояние: это просто напускное равнодушие, за которым прячется боль, это броня, которую надеваешь, чтобы не умереть от очередной потери. — Иногда я думаю, что она ненавидит меня, — продолжала Элли. — А потом вижу, как она смотрит, и понимаю, что просто не знает, как любить. — Она любит, — тихо сказал он. — Просто по-своему.       Андерсон удивлённо взглянула на мужчину. — Ты видел её всего час, Баки.       Он просто кивнул. — Этого хватило.       Они свернули к дому, где жила девушка. Эл остановилась у подъезда, повернувшись к нему. — Ты не обязан был идти со мной, — сказала она. — Я знаю, — ответил Джеймс спокойно. — Но, наверное, мне нужно социализироваться, если я хочу стать конгрессменом.       Девушка кивнула, чуть улыбаясь одними уголками губ. — Знаешь, я правда хотела, чтобы вы с Эбс познакомились. Может, зря… но ты единственный, кто хоть немного понимает, что такое жить с прошлым, которое не отпускает.       Баки опустил взгляд на её варежки, на которых были вышиты маленькие снежинки. — Дерьмо случается. — Ты посмотрел «Форрест Гамп»?       Джеймс закатил глаза, но всё равно улыбнулся. — Спасибо, что пришёл, — сказала младшая Андерсон на прощание. — Даже если всё пошло не по плану. — Всё редко идёт по плану, — усмехнулся Баки, кивая.       Мужчина коротко рассмеялся, но когда Элли скрылась в подъезде, его улыбка погасла. Он постоял немного, глядя на снежный город, потом поднял ворот пальто и пошёл в сторону дома. В груди знакомо тянуло тем самым тяжёлым чувством, которое появляется, когда видишь чужую боль, слишком похожую на твою собственную.       Эбигейл Андерсон не нравилась ему, но что-то в её холодных глазах не отпускало. Потому что Джеймс знал этот взгляд, ведь видел его в зеркале каждый день.