Часть 8. Первый день оставшейся жизни

***

      Эбигейл написала Мэнни скупую смс-ку, говоря о том, что их «отношения» подошли к логическому завершению, и Альварез, на удивление женщины, даже не устроил истерики. Элли рассказать о том, что случилось между ней и Баки, оказалось сложнее, но за бокалом вина Эбби всё-таки поведала свою тайну и встретилась с удивлённым взглядом уставших карих глаз. Барнс же время от времени удивлял старшую Андерсон: сначала он сказал, что абсолютно стерилен после всех экспериментов, а потом добавил, что его и без того высокое либидо стало очень высоким, но Эбби не жаловалась, полностью отдаваясь Джеймсу и его жаждущему нутру.       Иногда они проводили вечера на диване в квартире Эбби, укрывшись одним пледом на двоих, и смотрели старые чёрно-белые фильмы. — Ты смотрел это в кино? — спросила Эбби, положив голову ему на плечо, когда на экране высветилось «Касабланка». — Ага, — толкнул он её плечом.       Эбби поймала себя на том, что впервые видит в нём мальчишку из Бруклина, которого никто не должен был отнять у мира.       Ночи были другими. Никто не спешил и никто ничего не доказывал. Баки лежал на спине, а Эбби обхватывала его бёдра, изучая его прикосновение за прикосновением. Ему казалось, что он растворяется под ней, но не только из-за телесного удовольствия, а ещё потому, что Эбби смотрела на него так, как будто видела мужчину, а не Зимнего Солдата.       По утрам они громко слушали музыку. — Это что? — спросил однажды шатен, зажмурившись. — The Weeknd, — Андерсон улыбнулась и добавила громкости. — Учись жить, старина. — Господи… — Баки сел за кухонный стол и показательно прикрыл уши. — Это вообще музыка?       Эбби засмеялась и потянула его за руку: — Иди сюда, — она обняла его за шею и начала раскачиваться в такт. — Видишь? — прошептала женщина. — Не так уж и страшно быть живым.       Барнс хотел сказать «с тобой — нет», но не сказал, а просто притянул её ближе. Во многих аспектах, о которых они не говорили вслух, что-то неуловимо менялось. Он жарил яйца, а Эбби сидела на столе и ела виноград. Иногда она поправляла ему волосы, а он укрывал её ноги пледом, чтобы не мёрзла. Они делили одну чашку кофе и спали, переплетаясь ногами, как люди, которые давно забыли, что такое сон рядом с кем-то, но оба знали, что это не норма, а чудо, а чудеса долго не живут. Оба верили, что смерть подождёт хотя бы до завтра…       Но чуда не случилось.       Стив уходил тихо, а отец девочек до последнего пытался шутить, делая вид, что всё не так страшно. Все вокруг справлялись по-разному: Элли металась между больничной палатой и кухней, пытаясь занять руки, а Эбби… Эбби стала колючей, излишне прямой, резкой и грубой, но только потому, что иначе пришлось бы говорить словами, от которых она ломалась внутри. Женщина приходила, садилась на край постели отца, делала вид, что злится на него за то, что он так быстро уходит, и каждый день она становилась чуть более разбитой.       Вечером, сделав себе чашку горячего чая, Эбби сидела на диване и смотрела в одну точку. Баки тихо подошёл и сел рядом. Минуты три оба молчали, а потом он сказал: — Ты злишься. — Я в ярости, — прошептала Андерсон. — На него? — На всё: на то, что это с ним случилось, на то, что мы ничего не можем сделать, на то, что я должна спокойно ждать, пока мой отец… — она сглотнула, — умрёт.       Баки кивнул, ведь знал это чувство наизусть. — Есть этапы, — тихо сказал он. — Отрицание, злость, торг, депрессия, — замолкая, мужчина посмотрел на свои руки. — Потом… смирение. — А ты на каком?       Он бессильно улыбнулся и сказал: — На всех сразу.       Что-то между ними умирало прямо на глазах, и это была не любовь, не привязанность и не привычка, а то, что позволяло им быть рядом и понимать друг друга без слов.

***

      Баки молча выбирал кофе, а Эбигейл лениво катала тележку, но ровно до тех пор, пока не подняла взгляд. Между рядами стояла Мелани с ребёнком на руках. Она качнула головой, словно выносила вердикт, а Эбигейл почувствовала, как внутри поднимается тяжёлая, удушающая смесь вины и злости — такая, от которой обычно хочется убежать, но некуда. Баки сразу же заметил перемену. — Эбби?       Андерсон не сразу смогла выдавить слова. — Она никогда мне этого не простит.       Мелани ещё раз покачала головой, прижимая ребёнка ближе, будто защищая от них двоих, и ушла, так и не сказав ни слова. — Ты не обязана никому объяснять, — сказал мужчина наконец. — Но они всё равно судят. Всегда будут судить. — Пускай судят, — произнёс Джеймс, глухо выдохнув. — Мы не для них живём.       Эбигейл посмотрела на него, на его уставшее лицо, чуть тронутое болью и неожиданной нежностью, и смогла выдохнуть. — Баки… — только прошептала она. — Спасибо, что ты здесь.       Переступив порог квартиры, Эбби сразу же ушла в душ, а Баки отправился на кухню, чтобы разобрать покупки и навести порядок в голове. Его телефон завибрировал, и Барнс увидел там одно короткое сообщение от Сэма. Мужчина замер и несколько долгих секунд просто смотрел на экран, пытаясь убедиться, что прочёл всё правильно. Из душа вышла Эбби, вытирая волосы полотенцем, и увидела его лицо раньше, чем телефон в руках. — Баки, что случилось?       Мужчина поднял взгляд, и это был тот редкий момент, когда он не пытался казаться спокойным. — Торрес в больнице — Сэм просит приехать. — Всё будет хорошо, — поглаживая мужчину по щеке, Эбигейл вспомнила, как пару недель назад сказала ему, что он не должен пытаться быть лучше, ведь это не вернёт тех, кого уже нет, но Барнс сказал, что это хотя бы не вернёт и его туда. — Торрес выкарабкается. Мы ведь всё ещё здесь, а это должно что-то значить.       Потому что дело было не в конце, а в тех моментах между. Говорят, что чудовища не рождаются — их создаёт боль, как река вытачивает камень, и как война меняет человека. — Эбби, я… — Ты не должен это говорить, Джеймс, я и так знаю.       И чудовище появляется не сразу, а растёт медленно и почти незаметно. Оно питается страхом, одиночеством, сожалением, оно смеётся, когда ты думаешь, что снова можешь доверять и что снова можешь любить, и вот ты стоишь перед ним — лицом к лицу — и понимаешь, что единственный способ не стать им полностью — это научиться прощать, хотя бы немного.       Поэтому, когда Баки официально стал конгрессменом, его лицо стало мелькать на билбордах и в газетах, а график был расписан по минутам, что-то неуловимо подходило к концу. Эбби жила с ним в небольшой, но уютной квартире: кухня с видом на город, запах свежего кофе по утрам и книги на полках, где каждая значила что-то для них обоих, но что-то висело в воздухе, что-то, о чём они оба молчали. Ни разу за всё это время никто из них так и не сказал: «Я тебя люблю».       Однажды вечером, когда его карьера конгрессмена уже подошла к концу, Баки вошёл на кухню в униформе, которую придумала Валентина, и привычно улыбнулся. — Поужинаем? — спросил он, посмотрев на женщину. — Нет, — слишком коротко ответила Андерсон. — Не сегодня.       Барнс замер на месте, ощущая лёгкое напряжение. Он знал, что Эбби не поддерживала его деятельность, но всё равно не мог отказаться. — Эбби… — начал шатен тихо, стараясь выбрать слова. — Я знаю, это сложно, но… — Сложно? — холодно переспросила блондинка. — Баки, я знаю, что это твой путь, твоя новая жизнь, но я не могу просто сидеть и смотреть, как ты снова погружаешься в это. Я просто не могу…       Он посмотрел на неё, ощущая одновременно раздражение и нежность. Барнс знал, что Эбигейл боится, что он снова потеряется, боится, что история повторится, и всё же часть него хотела услышать, что она поддерживает его, хотя понимал — она не сможет. — Я не прошу, чтобы ты принимала это, — опуская плечи, прошептал мужчина. — Просто хочу, чтобы ты знала, что я всегда буду стараться вернуться домой. К тебе.       Эбби отвернулась, сжав руки в кулаки. Она не знала, что сказать. Андерсон не могла сказать «я люблю тебя», потому что это означало бы признать, что она готова доверять ему, несмотря ни на что, а доверять — значит отпустить страх потерять его.

***

      Ничьей вины, конечно, не было. Эбигейл не могла знать, что влюбится в Оуэна, которого, по жестокой иронии судьбы, убьёт Зимний Солдат, которого она позже полюбит. Она должна была ненавидеть его, и искренне пыталась, до изнеможения, но ненависть — капризная вещь.       Эбигейл хотела всем рассказать о том, каким на самом деле замечательным человеком был Джеймс Бьюкенен Барнс, но знала, что этого никто не поймёт. Для большинства он навсегда останется Зимним Солдатом — оружием, призраком, тенью из старых хроник. Люди впиваются зубами в удобные ярлыки, потому что так проще: не надо разбираться, не надо видеть боль, не надо признавать, что монстров иногда создают сами обстоятельства.       Но она видела его иначе.       До последнего вздоха.       Она видела, как он просыпался по ночам, хватаясь за голову, будто пытаясь вытащить из неё чужие голоса, видела, как он осторожно держал чашку двумя руками, словно боялся, что металлические пальцы снова станут инструментом разрушения, видела, как редко он улыбался… Андерсон знала его способность к состраданию, его тихую доброту, знала, как он каждый день пытался быть лучше, чем вчера, как будто это был единственный путь искупить то, что на самом деле никогда не было его виной. Но рассказать об этом? Кому? Людям, которые предпочитают легенды, а не истину? Героям, которые сами боятся признать, что не всё в мире чёрное и белое? Прессе, которая в любой искренности видит сенсацию? Нет, они бы не услышали.       О Судном дне говорили сухо: о Докторе Думе, разрушенных городах и последней битве, в которой герои сделали всё, что могли. Баки Барнс значился среди погибших, как строчка в списке, как ещё одна цена, уплаченная за спасённый мир, но погиб он как человек, который вышел навстречу катастрофе, зная, что может не вернуться домой. Мир двигался дальше, а Джеймс Бьюкенен Барнс, возможно, наконец стал свободен.       Поэтому, когда Элли в очередной раз сотрясала воздух словами вроде «он герой», «Баки не хотел бы, чтобы ты плакала из-за него» и «для Баки войны окончены», Эбби, кажется, не понимала… как сказать вслух то, что так долго жило у неё внутри, не понимала, как объяснить, что скучает по человеку, который научился жить с бесконечной тяжестью на плечах и всё же находил в себе силы улыбаться ей. Старшая Андерсон смотрела на Элли и только качала головой. Как рассказать, что её боль — вовсе не слабость? Что все их раны — не повод стыдиться, а доказательство того, что они жили, боролись и любили. И, главное, как объяснить, что ни в её слезах, ни в его шрамах, ни в их истории не было ничего неправильного, не было ошибки или греха?       Потому что ничьей вины тут не было, но Эбигейл не знала, как это объяснить.