Глава 5

      В его воспоминаниях она всегда была в движении, пальцы беспокойно барабанили по ее коленям или ногам, несущим ее через зеленые джунгли и каменные лабиринты так быстро, как только она могла. Даже когда она стояла неподвижно, ее рот выдавал слова со скоростью мили в минуту – Бен, что ты об этом думаешь, Бен, ты никогда не догадаешься, что произошло, Бен, перестань быть таким ворчуном – или ее невероятный ум витал где-то вдалеке от этих огромных глаз цвета тропического леса. Она постоянно двигалась и в его снах, то убегая, то падая, его пальцы на мгновение касались ее запястья или задней части ее одежды, прежде чем она исчезала. В своих снах он так и не поймал ее, несмотря ни на что.       Когда он видит, как она мчится по дюнам, такая маленькая за иллюминатором, его первая мысль о том, что у нее все такая же прическа. Его вторая мысль заключается в том, что это не может быть реальностью, это больше похоже на видение тоски его сердца, и ему приходится сжать руки в перчатках в кулаки, чтобы удержаться от того, чтобы не потянуться к ее удаляющейся спине, как он всегда делает в том уголке своего сознания, который он держит в секрете от Сноука.       Это все еще кажется нереальным после удара, когда он выбирается из обломков своего шаттла и направляется к Кладбищу. Нет никакого Кайло Рена, есть только жалкое скопище стальных костей и полых вен, подталкиваемое потоками времени и пространства, действующее на автопилоте или, возможно, по памяти. Разве я не всегда знал, где ты, разве я не всегда следовал за тобой, куда бы ты ни пошла...       Он не выходит из своего состояния, похожего на транс, пока они не оказываются лицом к лицу и ее имя не срывается с его губ в выдохе отфильтрованных звуковых волн. Она стоит перед ним под огромной металлической башней типа «Коса», старше и тоньше, с поднятым тонким подбородком и приоткрытыми мягкими губами. Она не двигается. Он не знает, что делать.

***

      В пустыне царит тишина, таящаяся глубоко в сердце земли. Тела и звездолеты остаются там, где падают, сохраненные на века засушливым климатом; столбы пыли, поднятые спидерами и караванами, остаются висеть в воздухе, пока их не унесет случайный ветерок. В ясный день, как гласит старая шутка, можно увидеть прошлую неделю. Время теряет всякую линейность в месте, где горизонт никогда не меняется. Энакин Скайуокер и его сын знали это – разделенные главами истории, они оба стояли под солнцами-близнецами Татуина и мечтали в будущем.       Рей с Джакку это знает. И, возможно, Рей с Явина IV на какое-то время об этом забыла, но теперь все возвращается, прошлое и настоящее сталкиваются в бесплодных землях, где время течет тонко и плоско, от него некуда деться. Рука мальчика прикрывает глаза от яркого дневного света, когда девочка идет к нему с охапкой вещей и сердцем, бьющимся где-то в горле, пойдем со мной, я обещаю тебе величие, я обещаю, что ты никогда не будешь одинока. Четырнадцать лет спустя, на фоне того же горизонта, Магистр Рыцарей Рен и Меч Джедая смотрят друг на друга, оба неподвижные, как статуи, под темнеющим небом, края их плащей развеваются от порывов ветра, который с каждым мгновением становится все сильнее, как ты мог, ты обманул меня, неужели все это вообще ничего не значило?       Появление нескольких штурмовиков выводит ее из задумчивости. Ее обучали этому, как справляться с несколькими противниками одновременно, но все это неважно, ее мир сузился до него и только до него. Она вскидывает руку; оторванный кусок крыла истребителя поднимается с дюны и отправляется в плавание по потокам Силы, сбивая его с ног.       Штурмовики собираются броситься на нее, но его резкий приказ останавливает их. «Стоять». Не успел он это произнести, как башня ближайшего грузового корабля треснула пополам, заставив его откатиться, прежде чем он окажется под ней.       («Я не буду сдерживаться», – предупредил он ее во внутреннем дворе, усыпанном звездами, их световые мечи пылали.       «И не надо», – ответила она с ухмылкой. – «Я училась у лучших».)       Рей приближается. Обломки поднимаются в воздух металлическим вихрем, ударяя Кайло Рена, когда он отползает назад на четвереньках.       – Какой в этом был смысл? – она кричит ему сквозь вой усиливающегося ветра. – Ты нашел меня в пустыне, – острые осколки ранят его руки, – ты привел меня в новый дом, новую семью… – Тупые дюрастиловые панели врезаются в его торс. – Какой был смысл во всем этом? – треугольный флюгер статичной сваи скользит по его боку, вызывая резкое шипение, – если ты просто собирался все это бросить? – В прощальном выпаде, ржавый ствол сенсорного устройства бьет его по голове, заставляя пошатнуться.       – Сэр! – один штурмовик встревоженно кричит, поднимая бластер.       – Я сказал, стоять, – рычит Кайло, каким-то образом умудряясь казаться грозным, несмотря на то, что его фигура лежит скрюченная и истекающая кровью на песке, опираясь на один локоть, в то время как другая рука, затянутая в перчатку пересекает грудь, чтобы отразить следующую помеху.       Рей больше не может связно мыслить. Если бы могла, она бы заметила, что небо теперь полностью затянуто тучами и что вокруг них надвигается шторм, а вдалеке сверкают молнии. Но ее внимание сосредоточено на мужчине, над которым она возвышается, ее чувства притуплены этим ужасным жжением в груди и глазах. Ей хочется наброситься на него и изрыгать проклятия — e chu ta — dopa maskey-kung —       («Какой же у тебя грязный рот, sweets patogga», – растягивая слова, произнес он из-за плеча и поймав профилем косой солнечный луч.)       Она пинает его. Это ее ошибка. Она забыла, как он сражается, как он не задумываясь использует конечности своего противника в качестве рычагов. Он хватает ее за лодыжку своими большими руками и вскакивает на ноги, лишая ее равновесия. Она готовится к боли, к той боли, которую он еще может ей причинить, но она не приходит. Ее спина так и не касается земли.       Вместо этого он хватает ее своими руками и швыряет их обоих через узкий вход в разбитый иллюминатор дредноута как раз в тот момент, когда Кс'ус'Р'ийя обрушивает свою мощь на Кладбище, затопляя землю тьмой, ревом и яростью.

***

      Ей было семь лет, когда он научил ее плавать, и это произошло совершенно случайно. Листья хрустели, а ветки ломались под ее сапогами, когда она погналась за похожей на обезьяну вуламандрой, которая схватила ее посох, пока она отдыхала в тени дерева массасси, и которая теперь металась по ветвям над ней во вспышках голубого и золотого меха.       Озорному существу надоела их игра, как только они достигли водной границы, отделявшей джунгли от Великого храма Явина IV; оно швырнуло посох в реку и исчезло за высоким пологом крон, а Рей, не раздумывая, нырнула в воду. Она сама сконструировала это оружие, и ей не хотелось терять его в пучине. Ей даже в голову не приходило, что она совершает ужасную ошибку, пока ее руки не сомкнулись вокруг посоха, а холодная вода, в свою очередь, не накрыла ее голову. Течение тащило ее тело вперед и под воду, наполняя легкие, пока она тщетно брыкалась.       В этом воспоминании – в этой милой старой жизни – Бену Соло оставалось еще пару лет до принятия обета рыцаря-джедая. Он и другие ученики практиковались в рукопашном бое на берегу реки; позже Ганнер Райсод расскажет Рей, что они все обернулись на звук всплеска, и Бен оказался первым в воде, прежде чем остальные успели даже моргнуть.       Он вытащил ее на поверхность за воротник ее мантии, прежде чем закинуть ее руку себе на шею и раздраженно заворчал, когда посох, который она держала, ударил его по основанию черепа. Он вырвал у нее оружие и выбросил его на берег, оставив ее руки свободными, чтобы вцепиться в его мокрую одежду, в то время как она, отплевываясь, добиралась до мелководья, испуганно цепляясь за него. Ее было нелегко напугать, но то, что она чуть не утонула, выбило ее из колеи – стремительная темнота реки, внезапная сила подводного течения.       Бен не слишком осторожно толкнул ее на грязный берег реки, потому что это было еще до того, как он научился мягкости, до того, как Рей сумела вытянуть из него это. Она могла сказать, что он был в ярости: его глаза цвета бренди сузились, а пряди черных волос прилипли ко лбу, капая на пару больших ушей, до которых он так и не дорос. Но он молчал, пока она не выкашляла остатки воды из легких, а затем рявкнул:       – Снимай ботинки и залезай обратно.       У нее отвисла челюсть.       – Зачем?       – О, извини, я не знал, что ты предпочтешь, чтобы тебя унесло в море, когда в следующий раз окажешься в такой ситуации, – пробормотал он, уже стаскивая собственные ботинки. – У меня уроки, так что поторопись.       – Не хочу, – надулась она, его воинственность обострила ее уязвленную гордость.       – Дуреха. – Он слегка ухмыльнулся, потрепав ее за подбородок. – Давай, – солнечные блики отразились на его бледном лице, – я не всегда буду рядом.       Он повторит это еще через несколько лет, пытаясь отговорить ее от возвращения в черный храм на серебряном озере. Но ты будешь со мной, собиралась пошутить она, и он сначала казался удивленным, а затем встревоженным, говоря ей, чтобы она не привыкала к этому. Возможно, я не всегда буду рядом. На этот раз в этом не было и следа шутки, поскольку они подбирались все ближе и ближе к миссии Корбоса и к судьбе, которая ждала его в конце того пути.       Возможно, он все-таки пытался ее по-своему предупредить. Возможно, он пытался подготовить ее, чтобы, когда это, наконец, произойдет, ей было не так больно.       Но ей было.

***

      Теперь они старше – намного старше, прошло больше десяти лет, как же так?, – и она чувствует, что снова тонет, но на этот раз он не является ее спасением. Она тонет в нем, когда он прижимает ее к дюрастиловой стене, жар его тела одновременно чужой и знакомый, гладкая жесткая кожа обтягивает те же места, где должны быть грубошерстные одежды джедаев, неровный ритм его дыхания резким искусственным хрипом отдается у нее в ухе.       Пахнет от него тоже по-другому, металлом и дымом вместо чистого белья, дождя и теплой кожи, но все остальное, о, все остальное. Размах его плеч. Медленный подъем и опадание его груди. Худая колыбель его бедер, заключающих ее в клетку. То, как ее нервные окончания вспыхивают, искрятся и поют в каждой точке соприкосновения.       Если какая-то маленькая часть ее и допускала мысль, что за маской может скрываться кто-то другой, то теперь все эти сомнения развеяны. Ее тело помнит. Нет другого человека в Галактике, который бы заставлял ее чувствовать себя так, когда они так близко.       Все осталось по-прежнему, и это, пожалуй, самое большое предательство.       – Отпусти меня, – шипит Рей.       Он не подает никаких признаков того, что услышал ее. Дневной свет, льющийся через обзорные иллюминаторы дредноута, затхлый и слабый, мерцающий среди волн песчаной бури, как десятки неисправных голопроекторов; он лихорадочными импульсами отражается от тонких серебристых полос на его шлеме, когда он опускает голову так, что холодный обсидиановый металл касается ее виска. Сначала его руки в перчатках обхватывают ее плечи по бокам, но вскоре они начинают двигаться – толстые пальцы в кожаных перчатках обхватывают ее щеку, скользят по впадинке на шее, спускаются по лестнице ребер. Настойчивые, ищущие прикосновения, и она почти позволяет себе поверить, что он проверяет, нет ли травм, хотя именно его она избила практически до полусмерти тоннами металлолома.       Но это нелепая мысль, и, в любом случае, вскоре его бесстрастная хватка превращается во что-то другое – становится судорожной и отчаянной, как будто он не может решить, к какой части ее тела он хочет прикоснуться в первую очередь, к чему он хочет прикоснуться больше всего. Его большие пальцы оставляют синяки на внутренней стороне ее запястий и выступах бедер, его дыхание становится более прерывистым, чем раньше. Он снова подносит руки к ее лицу, левая касается ее подбородка, а правая трясущимися пальцами заправляет выбившиеся пряди волос ей за ухо.       Рей понятия не имеет, в какую игру он играет. Она знает только, что комок в горле опасен, как и мурашки по спине и инстинктивное желание прильнуть к его прикосновениям. Тело помнит. Тело предает ее, даже когда сердце старается этого не делать.       Она отталкивает его, как ей кажется, из последних сил. Он отступает назад, из его горла вырывается странный звук – что-то вроде сдавленного хныканья протеста или рыдания. Она подавляет желание обнять себя, чувствуя холод и пустоту от потери его тепла, а затем осторожно продвигается дальше по наклонному коридору корабля, не сводя взгляда с его неуклюжего силуэта в полумраке. Никогда не отводи глаз от врага. Никогда не поворачивайся спиной.       Она знает эти руины. Корабль называется «Разоритель», и она не раз укрывалась в его развороченном подбрюшье во время прошлых штормов. Это звездный разрушитель типа «Палач», длиной девятнадцать тысяч метров и вооруженный до зубов – или, во всяком случае, был им до аварийной посадки на Джакку. Они стоят где-то в кормовой части, у трапециевидной командной башни с ее геодезической сетью и дефлекторными щитами.       Судно наклонено, он находится над ней, и она уже сожалеет, что оттолкнула его на место повыше. Он молча наблюдает за ней через разделяющее их расстояние, склонив голову. Гром стонет, низкий и приглушенный, доносящийся из потустороннего мира. Ветер царапает стены.       – Ты убил Лор Сан Текку, – выпаливает Рей, и ее слова эхом разносятся по внутренностям «Разорителя». – Он был хорошим человеком.       – Ты встречалась с ним всего один раз. – Через голосовой модулятор ответ Кайло звучит как ледяной скрежет, от которого у нее покалывает затылок. – Я знал его дольше. Это мое бремя.       Она помнит Лора примерно девять лет назад, когда он пролетал мимо Явина IV, чтобы доверить Тионне горсть реликвий и свитков. Добрый и достойный ученый, он потчевал ее и других студентов задумчивыми рассказами о старых джедаях.       («Конечно, юный Соло уже все это знает», – прервался он, улыбнувшись Бену, который заерзал, наклонил голову и пробормотал что-то уклончивое, как он всегда делал, когда оказывался в центре внимания.)       – Лор был другом мастера Тионны. Она никогда тебя не простит.       Мгновение спустя она понимает глупость своего замечания; Кайло набрасывается на него почти сразу.       – Я думаю, есть очень много вещей, за которые Тионна Солусар никогда меня не простит.       – В том числе смерть ее мужа! – Рей рычит. – Ты знал это? Ты знал, что мастер Кам мертв? – Конечно, он знал, но ей нужно было услышать это от него. – Твои рыцари убили его перед тем, как тот, у кого были бластеры, разнес на куски ее руку и ногу. Ты это знал?       – Да.       – Ты был ее любимым учеником, – с горечью продолжает Рей, уязвленная абсолютной холодностью его ответа. – У магистров не должно было быть любимчиков, но ты все равно им был. – Потому что ты любил историю. Потому что ты так жаждал знаний. Где он сейчас, этот угрюмый мальчик, уткнувшийся носом в голокниги, с таким странным огнем в глазах? Она не видит и следа его в этом скелетообразном приверженце Темной Стороны, маячившем на склоне. Она слышала леденящие душу истории о его свирепости в бою от солдат Сопротивления, которые пережили такие стычки – ему еще не приходилось скрещивать клинки ни с кем из джедаев, хотя Кип Дюррон видел его однажды, мельком, на запачканном сажей и кровью поле боя во Внешнем Кольце.       – Ты ошибаешься. Тионна не заботилась обо мне. Никто из мастеров не заботился. – Голос Кайло звучит так же, как и ее собственный, но это тихий голос, машинный голос, пробивающийся сквозь лучи дрожащего дневного света. – Они завидовали, потому что я был сильнее их всех. Они стремились ослабить эту силу удобными банальностями о долге и контроле.       «Я не нарушаю ничего, кроме избитых запретов, которые сдерживали меня все эти годы», – Рейнар Тал насмехается над Люком Скайуокером в воспоминаниях Рей, болезненный, с желтоватым лицом и очарованный Темным Человеком. – «Этот ваш Орден относился к моим способностям как к обузе, а не как к дару, которым они на самом деле являются. Старые пути, медлительность в действиях, боязнь подчинять себе больше не для меня».       – Это говорит Сноук, – возражает она. – Это та же самая ложь, которую Экзар Кун скармливал Рейнару. – Разве ты не помнишь? – Он настроил тебя против нас, чтобы использовать твои способности для собственной выгоды.       – Разве не это сделала Республика? – спрашивает он. – Разве я тоже не был их оружием, обученный с детства побеждать их врагов?       – Чтобы сохранить мир! – она ощетинивается. – Чтобы принести в Галактику безопасность...       – Галактика была более безопасной и мирной во времена Империи. Все системы были объединены под властью одного правителя, одного кодекса законов. По сравнению с анархией и коррупцией, которые преследуют нас сейчас, был социальный прогресс, более низкий уровень преступности...       – Потому что люди жили в страхе! Палпатин был безумцем, который применял грубую силу к тем, кто осмеливался бросить ему вызов. – Ее разочарование комом застревает в горле, затрудняя речь. – Как ты думаешь, за что боролись твои родители? Твой дядя...       – ...глупый человек, – резко перебивает он, – оторванный от политических реалий и ограниченный своим узколобым взглядом на Силу. – Он наклоняет голову в ее сторону. – Как ты думаешь, почему мы с Алемой...       Она впечатывает его в стену телекинетическим толчком. Он кряхтит от удивления и боли, еще один синяк добавился к коллекции травм, которые она нанесла ему на Кладбище.       – Ты смеешь произносить ее имя, – кипит она про себя, а затем чувствует, как прикосновение его сознания касается ее сознания, сбитого с толку, как и он, яростью ее реакции. Слишком поздно она воздвигает барьеры; он считывает образы из ее сознания прежде, чем она успевает отгородиться от него: Алема посреди горящего Арториаса, вспышка синего и красного: «В конце концов, у нас одинаковые вкусы на мужчин».       Некоторое время он молчит, его поза напряжена, как будто одно неверное движение заставит его упасть. Она вызывающе поднимает подбородок, хотя от явного унижения ее щеки покраснели. Быть задетой замечанием тви'лечки, значит ревновать.       – Я не поддамся на твои уловки, – наконец говорит он, пугая ее, искусственный голос теперь грубее, с более статичным оттенком. Он отводит взгляд, его маска повернута в профиль к покрытым пылью иллюминаторам над ними. – Я уже знаю, что...       – Что? – требует она, когда он замолкает. – Что, по-твоему, ты знаешь?       – Что ты не чувствовала того же, – шепчет он.       Ужасное ощущение пустоты гложет ее внизу живота. На нее накатывает волна онемения, такого, которое охватывает тело, когда боль становится слишком сильной, слишком невыносимой.       – Ты с ума сошел?       – Знаешь, все в порядке, – его голос звучит почти великодушно. – Я понимаю. Ты потешалась надо мной. Потому что хотела, чтобы я остался. Мастера, вероятно, сказали тебе сделать это, и ты доверилась их так называемой мудрости. Я не осуждаю тебя за это.       («Я должен был уйти давным-давно», – хрипло пробормотал он, когда они оба стояли на коленях, а мир вокруг рушился.       «Твоё место здесь», – говорит она со слезами, – «С Орденом. Со мной».)       Рей на себе испытала, как может быть искажена правда, как все хорошее может показаться гнилью. Лорд Ситхов тоже однажды прошептал ей на ухо.       – Ты помнишь все искаженно. Темная сторона всегда лжет – ты сам так говорил.       – Я ошибался, – он должно быть бросает на нее взгляд, слабый свет падает на шлем, когда он движется в ее направлении. – Ты погибла в бою, не так ли?       И внезапно Рей больше не может этого делать, не может оставаться здесь и продолжать дышать осколками прошлого, не может слушать, как жестоко промыли мозги человеку, который теперь называет себя Кайло Реном, как было испорчено их время, проведенное вместе, еще одним сумасшедшим за те два года, что они были в разлуке. Она больше не может выносить напоминаний о том, как пал Бен Соло. Что он сделал, чтобы спасти ее.       И как велика ее вина.       Она начинает пятиться назад, ее взгляд все еще сосредоточен на его неподвижном силуэте. Одна рука тянется за ее спину, слепо хватаясь за угол, в который, как она знает, она в конце концов должна врезаться. Достигнув его, она разворачивается и убегает глубже в недра корабля. Тяжесть его пристального взгляда в маске давит на ее затылок, пока она не исчезает из поля зрения, и даже тогда она чувствует укол тревожного возбуждения, полусумасшедшего облегчения – что на этот раз именно он смотрит, как она уходит.