ГЛАВА 2. ДЕТСКАЯ ТРАВМА

Школа… Та заветная дверь в мир взрослых, пропахшая свежей краской, воском для паркета и едва уловимым запахом чьего-то завтрака. И такая горькая иллюзия, которая рассыпается в прах с первым же звонком и глухим стуком ранца о деревянную крышку парты. Я возненавидела школу почти сразу. В моих смелых фантазиях я, конечно, была первой умницей и всеобщей любимицей. Но реальность скромно кашлянула в кулачок и предложила свой вариант. Хуже всего было осознание, что я читаю медленнее всех. Это стало настоящим предательством. Ведь мама с бабушкой сажали меня за книжку чуть ли не с четырех лет. Помню, как мы сидели с мамой над «Азбукой». Буквы прыгали перед глазами, не желая складываться в слова. — Машунь, ну давай же, всего одно словечко, — ласково уговаривала мама, водя пальцем по странице. — Не буду! — упиралась я, чувствуя, как подступают слёзы. — Они все одинаковые! — Смотри, «М» — как две горки, с которых мы с тобой катаемся. А «А» — как домик с острой крышей. Давай попробуем: «М» и «А» вместе — «МА»... Но моё внимание уже улетало к окну, где за стеклом происходила настоящая жизнь — пробегала собака, качались ветки. Чтение казалось мне бессмысленным заточением. Мне до сих пор кажется, что технику чтения придумала не наша учительница, а самый настоящий демон, который питался слезами и самооценкой медлительных детей. Вряд ли кому-то из нас в детстве это действительно нравилось. Ещё была физкультура. Бывало пробежишь стометровку — а лицо красное, будто его часами держали в раскалённой печке. Ребята смотрят и сдерживаются, чтобы не крикнуть: «Помидорка прибежала!». Картина, достойная кисти великого мастера. Но все это меркло рядом с поиском друзей. Здесь во мне уже жила железобетонная установка: «Я не та — кто может нравиться». И виной тому был один-единственный случай, который врезался в память навсегда. Выпускной год в детском саду. Нашей воспитательнице вдруг пришла в голову блестящая, как ей казалось, идея — устроить шоу «Холостяк: группа „Подснежник“». И она затеяла опрос, где называет имя девочки, а мальчики голосуют руками, кто им нравится. В общем, стандартный детсадовский рейтинг одобрения. Всё начиналось хорошо. Говорят имя одной девочки — лес рук. Называют другую — снова. Доходит очередь до меня... И наступает тишина. Такая громкая, что в ушах звенит. Я сижу посреди ковра и чувствую, как по щекам разливается жар, а в горле встаёт колючий комок. Смотрю на свои ноги и думаю: «Вот бы не расплакаться, вот бы они не увидели». И в этой страшной тишине поднимается одна-единственная рука. Гена. Самый тихий мальчик в группе. Он не смотрит на меня, он смотрит в пол, и его рука дрожит. Но она поднята. Воспитательница радостно говорит: «Ой, смотри, Машенька, у тебя есть друг!». А я понимаю, что это не друг. Это просто мальчик, которому меня жалко. И от этого осознания становится еще тошнее. С этой мыслью — «я не такая, как все» — я пошла в школу. Девочки вокруг были красивее, громче, с ними все рвались дружить. А я сидела за партой и рисовала в тетрадке. Целый мир в клеточку, где у меня были друзья, где меня любили, где я была смелой и весёлой. ____________________________________ — Ну как дела? — мама расстёгивает мою куртку в прихожей. — Хорошо, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что-нибудь интересное было? Завела парочку друзей? В животе у меня всё сжалось. Я посмотрела на её глаза, в которых так явно читалась надежда, и не смогла ее разочаровать. — Да, — сказала я, глядя куда-то мимо. — Даже двое. Девочка... Катя и... мальчик Серёжа. — Правда? Вот здорово! — мама сразу оживилась, её голос зазвенел. — А какие они? Расскажешь за ужином? — Конечно, — кивнула я быстро и прошла в свою комнату, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В груди было тяжело и горько от лжи. Подойдя к окну, я упёрлась лбом в холодное стекло. Во дворе, освещённом фонарём, два мальчика гоняли мяч. Они кричали, смеялись, их голоса доносились сквозь стекло приглушённо, будто из другого мира. Я смотрела на них, и в глазах стояла тихая, беззвучная грусть. У меня теперь было двое друзей. Катя и Серёжа. Такие настоящие, что я почти могла расслышать их смех. Но он звучал только у меня в голове, а в комнате была лишь тишина, нарушаемая чужим, не для меня, весельем за окном.