ГЛАВА 4. КАРТОЧНЫЙ ДОМИК

Вечером я рассказала маме про Катю и Серёжу. Мне повезло, что они действительно учились в нашем классе. Их имена, случайно пойманные мной в школьной суете, теперь стали моим прикрытием. Серёжа сидел за той же партой, что и я. Он был высокий, с тёмными волосами, которые будто никогда не знали расчёски. Его карие глаза редко задерживались на чём-то надолго: то скользили по доске, то убегали в окно, то возвращались ко мне — обычно в тот момент, когда я писала в тетради. Он списывал открыто, без стеснения, будто это было естественным порядком вещей, как дышать или моргать. Он был шумным. Не злым, не агрессивным — просто неспособным быть тихим. Его голос, смех, даже шаги будто не помещались в школьные стены. Он первым бежал на перемену, первым возвращался с хлебом из столовки — и не просто с булкой, а с целой горсткой кусков, которые потом раздавал мальчишкам, будто это был добытый трофей. Он бубнил себе под нос на уроках, рисовал что-то в углу тетради, а иногда, не дожидаясь звонка, начинал собирать портфель. Однажды на математике он толкнул меня локтем: — Эй, дай ручку, - сказал он шепотом. — Меня зовут Маша, — сказала я, не отрываясь от тетради. — А… да. Маша. Дай ручку. — Зачем? — Решение списать с доски. У меня кончилась… Вот смотри, не пишет. Я молча протянула ручку. Он начал что-то чёркать, но через пару минут снова: — А листочек не дашь? — Ты же только что взял ручку… — Ну да, я все написал. И теперь решил карту нарисовать. — Какую карту?! — Где я спрячу пенал Димы. Он же вечно орёт, что я его пенал ворую, так вот, я решил ему задачу упростить. Вот умора будет! Он посмотрел на меня с такой гордостью, будто только что изобрёл вечный двигатель. Потом нахмурился: — А карандаша не будет? Ручкой карту не нарисуешь. — Ты что, всё забыл дома? — Ну… — он почесал затылок. — Думал, в школе есть всё. Я вырвала лист из своей тетради и протянула вместе с карандашом. Он тут же начал чертить что-то вроде школы с лестницей ведущей наверх и двух скамеек по бокам . На полях крупно написал: «ДИМА — ПЛАЧЕТ». В этот момент он показался мне не глупым и не раздражительным — а каким-то просто не от мира сего. А я… я просто сидела, молчала и временами поглядывала, как Сережа выводит свои каракули. Катя сидела позади нас. Она была совсем другой. Её длинные тёмные волосы всегда были аккуратно собраны в два хвостика с белыми бантами — то крупными, шелковыми, то маленькими, будто пришитыми иголочкой. Её пенал открывался, как шкатулка с сокровищами: ручки с помпончиками, карандаши выстроены по тону, линейка без единого залома. Она часто поднимала руку, выходила к доске, отвечала быстро и чётко. Я смотрела на неё с тихим восхищением — не потому что она была умнее, а потому что её жизнь казалась настоящей. Я знала, что она ходит на какой-то кружок, где что-то делают руками — шьют, клеят, вырезают. Ещё недавно она начала ходить на карате. Мне это казалось невероятным: одна и та же девочка — и с иголкой, и с кимоно. А я никуда не ходила. Мои вечера проходили за книжкой, чтобы нагнать технику чтения, и письмом, потому что бабушка считала важным красиво и чисто писать в тетрадках. ______________________________________ — Так вы с Катей теперь лучшие подруги? — спросила мама за ужином, помешивая суп. Я чуть не подавилась. — Ну… мы… да, вроде… — Отлично! — оживилась она. — А ты бы не хотела вместе на кружок записаться? Ты же всегда любила рисовать. В садике у тебя были самые красивые работы. — Мам, это же садик! Там всё проще. — Ну и что? — она посмотрела на меня мягко, но настойчиво. — Лучше попробовать, чем всё время сидеть дома в четырёх стенах. Если не понравится — уйдешь. Никто держать не будет. Я молчала. Хотелось сказать «нет», громко и чётко. Хотелось спрятаться в свою комнату, но в глазах мамы читалась такая надежда… И я не выдержала. — Хорошо, — тихо сказала я. Через время, когда я уже успокоилась и думала пойти спать, услышала — в соседней комнате звякнул телефон. Потом — тихий стук клавиш. И снова уведомление. Я замерла в дверном проёме, пижама холодно липла к спине. — Мам? — тихо позвала я. — Что ты делаешь?— я очень сильно надеялась, что она забыла про наш вечерний разговор. Мама обернулась, улыбаясь, как будто всё было хорошо, как будто мир не рушился у меня под ногами. — Пишу классному руководителю. Уточняю про кружок. Хочу, чтобы ты с Катей пошла завтра! Её голос звучал так легко, так уверенно. Она даже не представляла, что за этим простым вопросом — пропасть. Я стояла, сжимая край двери, и думала: «Она уже написала. Уже спросила. Уже всё решила. А я даже не успела придумать, что делать, если Катя скажет: “Я с ней не дружу”». — Ладно, — прошептала я и быстро отошла, будто боялась, что мама услышит, как стучит моё сердце. Я залезла под одеяло и прижала ладони к груди, будто так можно было заглушить стук… Лежала я очень долго и в конце-концов не заметила как заснула. Мне снилось, что я стою в классе, а Катя смотрит на меня и смеётся — не злобно, а так, как смеются над чем-то нелепым, неловким, неуместным. — С такой девочкой я бы никогда не захотела дружить, — говорит она, и вокруг встают другие, тоже смеются, а их банты будто становятся больше, ярче, будто подчёркивают: она — настоящая, а ты — нет. Я проснулась в холодном поту. За окном было ещё темно. Я лежала, глядя в потолок, и думала: «Может, заболеть? Может, спрятаться в ванной и не выходить весь день?» Но утром, когда зазвенел будильник, всё это ушло — вытесненное срочностью: опоздаю.. забыла форму… где носки? За завтраком, размешивая кашу, мама вдруг говорит: — Сегодня в два тебя ждут в 124-м кабинете. Первое занятие по рукоделию. Ложка выскользнула у меня из пальцев и звонко стукнула о тарелку. Я не дружу с Катей… Я даже не разговаривала с ней… Просто однажды в прихожей, чтобы мама не грустила, я назвала её имя — как будто оно уже что-то значило. А теперь мне предстоит войти в ту же комнату, сесть рядом с ней и делать вид, что мне там комфортно. Что я не чужая. Что я — та самая Маша, у которой есть подруга по имени Катя, и они вместе решили пойти на кружок, как это делают обычные девочки.