ГЛАВА 5. ЛИСТЬЯ

Утром, когда я шла в школу, мне впервые в жизни захотелось исчезнуть. Не просто спрятаться — а раствориться в воздухе, как туман под утренним солнцем. Прогулять. Уйти и не возвращаться больше в школу. Но если бы родители узнали… Лучше и не думать. Четыре урока прошли, как кошмар в замедленной съёмке. Я вертелась на стуле, сжимала ручку до побелевших костяшек, стучала пяткой по ножке парты. Всё внутри дрожало. За спиной — Катя. Катя, чьё имя я сказала, чтобы мама не грустила. А теперь мне предстояло самое тяжелое испытание. В два часа дня я стояла перед дверью 124-го кабинета. Руки были ледяные и мокрые, будто их вытащили из снега. Во рту — сухо, как после бессонной ночи. Казалось, что даже стены коридора сжались, чтобы не пустить меня внутрь. Я постучалась. Дверь открыла женщина. Высокая, с волосами цвета серебра, уложенными в мягкие локоны. На ней сидел свитер цвета выцветшей глины, с лёгкой вязкой, будто сотканной из осенних сумерек. От неё пахло лавандой, тёплым хлебом и чем-то безумно уютным — как от старой книги, что долго лежала на подоконнике под солнцем. Глаза — светло-голубые, почти прозрачные, но в них не было ни оценки, ни ожидания. Только тихая, глубокая внимательность. — Привет! Ты Маша? — спросила она, и в голосе звенела мягкость. — Здравствуйте… да. — Отлично! Пока никого нет — выбирай себе место. Меня зовут Тамара Федоровна, я сейчас вернусь, только сбегаю за всеми предметами. Она улыбнулась — не вежливо, а так, будто знала - я напугана, и это в порядке вещей. Я вошла. Кабинет был небольшой — поместилось бы человек десять. Стены — тёплого зелёного оттенка, как первый мох на склоне после дождя. Потолок — белый, но не больнично-стерильный, а слегка желтоватый от времени, будто его касались солнечные лучи десятки лет. Линолеум местами потёрт, но чистый, с запахом воска и воды после уборки. Всюду — поделки. На подоконнике — цветы из фетра и гофрированной бумаги, среди настоящих герани и фикуса. На доске — гирлянда из осенних листьев, высушенных и обведённых золотой краской. На полках — коробки с пуговицами, клубки ниток всех цветов радуги и ножницы с затупленными концами. Здесь пахло творчеством. Я присела в угол у окна, где можно было смотреть на природу и не привлекать много внимания. Потихоньку начали подходить девочки. Сначала — маленькая худенькая второклассница с лицом, будто вырезанным из тонкой бумаги. Она держала ранец обеими руками, как щит. Потом — две девочки постарше. Лет десяти-одиннадцати. Они вошли, болтая и смеясь, и сразу устроились за одну парту, и весь мир будто свёлся к их шёпоту. А потом — Катя. Моё сердце остановилось. Она вошла тихо, почти бесшумно, и оглядела комнату. Её тёмные волосы были собраны в два хвостика, перевязанных белыми бархатными лентами. На ней — бордовая жилетка первоклассницы, чистая, без единой складки. Всё в ней выглядело безупречно. Но когда её взгляд упал на меня — я увидела: …облегчение? Она подошла, слегка замедлив шаг, как будто боялась спугнуть момент. — Привет… Ты же сидишь передо мной в классе?.. Маша, по-моему? — Да, — ответила я, и в груди что-то дрогнуло. Она запомнила моё имя. — Можно к тебе присесть? Я кивнула и переложила ранец на соседнее место. Она села — аккуратно, почти без звука. Положила пенал на парту. Он был гладкий, белый, с рисунком вишнёвых веток, и застёгивался на магнит. Мы молчали. Потом она тихо сказала, глядя в стол: — Я уже третий день здесь одна. Все… либо давно ходят вместе, либо вообще не приходят. А я… просто сижу и делаю, что мне скажут. И всё время думаю: а вдруг сегодня опять никого не будет? Она замолчала, поправила бант на левом хвостике — не для красоты, а чтобы волосы не лезли в глаза. — А когда увидела тебя в дверях… мне вдруг стало легче. Просто… не одна. Я посмотрела на неё. В её глазах не было ни превосходства, ни насмешки. Только тихое облегчение. В этот момент дверь снова открылась. Вошла Тамара Фёдоровна, держа в руках деревянную коробку с выжженным узором — листья клёна. Она поставила её на стол, и открыла. Внутри лежали кусочки фетра всех оттенков осени: бордовый, охра, оливковый, тёпло-коричневый, даже бледно-золотой. — Девочки, — сказала она, и голос её был как тёплый чай с мёдом в холодный вечер, — добро пожаловать. Хочу напомнить меня зовут Тамара Фёдоровна. Здесь мы не будем бояться делать что-то криво, лохмато или «неправильно». Здесь всё, что вы создадите, будет важно — потому что оно ваше. Она посмотрела на нас — не на класс, а на каждую. И в её взгляде не было ни ожидания, ни требований. Только: «Ты здесь. Ты важна. Делай, как можешь». — Сегодня начнём с простого: каждый сошьет себе листик. Какой захочет. Осенний, весенний — или тот, что ещё не рос ни на одном дереве. Она раздала нитки. От них пахло воском и сухой травой. — Хочешь, я тебе покажу, как зашивать уголок, чтобы не торчал? — предложила Катя, не поднимая глаз. Я кивнула. Мы начали шить. Не болтая. Не оправдываясь. Просто рядом. А за окном, как будто в ответ, упали первые настоящие осенние листья — рыжие, хрупкие, ещё тёплые от солнца. Впервые за долгое время мне стало не так страшно. И Катя, кажется, почувствовала то же самое.