Глава 5. Принятие

Белые льняные простыни были отвратительно тёплыми. Джинни лежала в своей кровати и смотрела на потолок, лишь слегка побелевший перед рассветом. Рядом ровно дышал Гарри, положив руку ей на живот — привычка, которая появилась с первой беременностью и так с ним и осталась. Дом на Гриммо давно перестал быть мрачным — Гарри вычистил его, отремонтировал, наполнил светом. Заменил шторы, снял портрет миссис Блэк, перекрасил стены. Он так гордился этим домом. Для него это было доказательством того, что тьму всегда можно победить, а из любого проклятого места можно сделать семейное гнездо. Джинни ему позволила, как позволяла всё остальное. Гарри сделал ей предложение на закате, на том самом берегу озера, где когда-то бросил её. Он стоял на одном колене, и его голос дрожал. В зелёных глазах стояли слёзы. Он произнёс длинную, сбивчивую речь о том, как она его всё время спасала, и что она была его единственной причиной, чтобы вернуться. Он жалобно говорил, как он хочет провести с ней остаток жизни. Джинни сказала «да», потому что другого ответа не существовало. Гарри Поттер — герой и спаситель магического мира. Он умер и вернулся ради них всех. Отказать ему означало бы предать всё, во что верила её семья, отречься от них, от Ордена, от самой победы. Джинни не питала иллюзий: ей бы простили что угодно, кроме этого. К тому же ей было всё равно. Когда тебе всё равно, так легко сказать «да». Их свадьба была такой красивой. Мама плакала от счастья, папа жал Гарри руку, братья шутили и пили огневиски. «Ежедневный пророк» вышел с их фотографией на первой полосе: «Герой магического мира женится на своей школьной любви». Джинни улыбалась на снимке так широко, что у неё потом болели скулы. Она научилась идеальной улыбке. Её мышцы запомнили нужное положение, и ей больше не приходилось об этом даже задумываться. Она ушла из квиддича, когда забеременела Джеймсом. У неё был отличный контракт с «Холихедскими гарпиями», и тренер уговаривала её вернуться. Гарри уверял, что поддержит любое решение, но она видела, что больше всего он хотел, чтобы она превратилась в свою мать. Даже мама смотрела на неё с немым ожиданием, а Джинни не видела смысла спорить. Квиддич когда-то был способом почувствовать себя живой: скорость, высота, ветер в лицо, — но она больше не жила. Джинни стала колумнисткой в «Пророке». Писала о некогда любимом квиддиче с трибуны. Работа была необременительной и позволяла оставаться дома с детьми. Все считали это зрелым, взвешенным решением. Джинни Поттер — достойная жена, прекрасная мать, бывшая звезда, которая с улыбкой уступила место следующему поколению. У них было трое детей. Когда Гарри предложил имя «Альбус Северус», Джинни лишь посмотрела на него долгим, пустым взглядом. Он говорил о храбрости и доблести, о прощении и о том, что Снейп и Дамблдор заслуживают, чтобы их помнили. Она слушала его и думала: «Ты хочешь назвать своего сына в честь тюремщика и двуличного шпиона». Она хотела рассмеяться, но просто кивнула. — Мне нравится, — сказала она. Ей было плевать, что её родители не будут увековечены в древе Поттеров. Гарри просиял. Его было так легко сделать счастливым. Достаточно кивнуть, улыбнуться, сказать нужное слово в нужный момент. Он никогда не задавал вопросов, потому что не хотел знать ответов. Его устраивала та Джинни, которую она ему показывала: сильная, весёлая, немного резкая, с острым языком и мягкими руками. Он не замечал, что за этим фасадом таилась пустая комната. Или замечал, но списывал на войну. Все списывали всё на войну. Она была хорошей матерью. Её дети были вкусно накормлены, хорошо одеты, они были здоровы и любимы. Она читала им сказки на ночь, водила с собой на матчи, помогала с уроками, целовала разбитые коленки. Её руки знали, что делать Иногда по ночам, укладывая Лили, она смотрела на спящую дочь и пыталась почувствовать то, о чём говорила мама, — ту всеобъемлющую материнскую любовь, с помощью которой та убила Беллатрикс. Джинни любила своих детей. Или, возможно, она просто знала, как надо вести себя, чтобы никто не заподозрил обратное. Настоящая любовь у неё была только одна, и она похоронила её в себе так глубоко, что даже Сыворотка правды не смогла бы до неё добраться. Однажды Гарри рассказал ей про Кингс-Кросс. Они сидели на кухне, когда дети спали. Он так редко вспоминал тот день. Гарри описал белый мраморный вокзал и Дамблдора на скамейке. Рассказал, что у него был выбор — остаться или вернуться, и он выбрал жизнь. Выбрал её. — Это было похоже на Кингс-Кросс, — сказал Гарри, крутя в руках чашку с остывшим чаем. — Там было так чисто и спокойно, как будто всё плохое осталось позади. — А потом? — спросила Джинни. — Я сел на поезд и вернулся. Джинни потом часто об этом думала. Много думала. Если после смерти есть Кингс-Кросс, если у каждого есть место, куда попадает его душа… Может, для Гарри это был залитый светом вокзал. Для неё это будет Тайная комната. Кап. Мокрые камни. Кап. Тусклый свет факелов на стенах, позеленевших от плесени. Кап. Он. Высокий, в чёрной мантии, с лицом, которое она больше не могла до конца вспомнить, но которое ждало её там, по ту сторону Завесы. Том. Он будет стоять, прислонившись к колонне, как в её ускользающих воспоминаниях, со своей снисходительной полуулыбкой. И он скажет: «Здравствуй, Джинни». Джинни не торопилась. Том научил её быть терпеливой. Она дождётся. Проживёт эту невыносимо пустую светлую жизнь до самого конца: вырастит детей, состарится рядом с Гарри. А потом — потом она наконец-то придёт домой. Джинни закрыла глаза и продолжила ждать.