Глава 4. Депрессия

Шорох газетной страницы показался громче взрыва Бомбарды. На полог кровати было наложено Заглушающее заклинание, а значит, соседки по спальне ни за что его не услышат, но Джинни всё равно старалась вести себя как можно тише. Даже в Гриффиндоре могли быть вражеские уши. Тише воды, ниже травы — именно так проходил каждый её день в этом аду. С приходом Пожирателей в Хогвартс в её жизни совсем не осталось ничего, чему можно было радоваться. Она водила палочкой по строчкам «Ежедневного пророка», и бледный свет на её кончике выхватывал из темноты колонки мелкого текста. Газета была двухдневной давности — свежие выпуски в Хогвартс теперь приходили с опозданием, а почти все новости и вовсе были откровенной ложью. Джинни это не интересовало, ведь не правды она искала на тонких страницах. Её интересовало лишь имя. Гарри Поттер, Гарри Поттер, Гарри Поттер. Пока его имя не появлялось в списках «задержанных нарушителей», пока его фотография сопровождалась подписью «Нежелательное лицо №1», он был жив. А пока жив Гарри, жив и тот, кого она на самом деле ждала. Джинни сверилась с часами, аккуратно сложила газету и спрятала её под матрас. Затем достала крошечный приёмник, который ей передали с собой близнецы, и подкрутила колёсико. Треск. Помехи. Обрывок чужой передачи. Наконец знакомая фраза: «С вами ‘Поттеровский дозор’!» — прорвался сквозь шум далёкой голос Ли Джордана. Джинни прижала ухо к решётке динамика. Этот ритуал она проделывала каждый грёбаный вечер. Она ждала лишь упоминания Гарри. Иногда проскальзывали слухи: кто-то видел троицу, кто-то слышал о взломе Министерства. Джинни цеплялась за каждый обрывок, выжимая из него только одно подтверждение: жив, жив, жив. Это было единственное, на что её тело ещё откликалось тоскливой болью под рёбрами. Всё остальное давно онемело. Днём она продолжала играть свою роль. Ходила на собрания ОД в Выручай-комнате, где самозабвенно отрабатывала боевую магию и обменивалась новостями; писала лозунги на стенах несмываемыми чарами; дерзила ублюдочным Кэрроу на уроках. Невилл смотрел на неё с восхищением, Луна отвешивала лишь понятные ей комплименты, а младшекурсники восторженно шептались в коридорах. Храбрая Джинни Уизли. Она знала свою роль наизусть. Джинни произносила нужные слова, производила нужные действия, и при этом чувствовала себя марионеткой, у которой отрезали половину ниточек. Она двигалась, но всё, что приводило её в движение, — привычка, её личный Пиертотум Локомотор. Её руки и ноги словно сами помнили, что им нужно делать, внутри же не было ничего: ни полного страха гнева, ни мстительного азарта. Бледная копия жизни, которую она вела для окружающих. Поначалу её хотя бы грело чувство цели: каждая надпись на стене была способом доказать Тому, что она достойна, что она сильная и жестокая, как он. Его хищница. Но теперь она стирала за собой следы сажи с пальцев и не чувствовала ничего. Она делала это потому, что не делать было бы подозрительно. Гриффиндорская храбрость была ещё одной её маской. Только ночью Джинни позволяла всем своим маскам расколоться. Лёжа в темноте, она закрывала глаза и пыталась вызвать Тома. Воскрешала в памяти всё, что только могла вспомнить: его обволакивающий каждую каплю её души голос; терпкий привкус его губ; шелковистую мягкость волос; то, как он произносил её имя, растягивая «ж» в свистящий шёпот. Джинни слизывала капли чернил с пальцев в надежде приблизиться к нему. Она звала его с отчаянной, отчаявшейся настойчивостью, но ответом была тишина. Первой пропала точная интонация его голоса. Джинни помнила, что он был низким и властным, но произнесённые им слова похвалы звучали в её голове теперь собственным внутренним голосом. К ноябрю она уже не могла с уверенностью сказать, какого оттенка были его глаза: чёрные? Карие? Тёмно-синие? Она лишь помнила, что тонула в них. Это было невыносимо. Потом стало терпимо. А потом — просто привычно. Пустота перестала причинять боль, потому что даже для боли нужны силы, а у Джинни их не осталось. Это было хуже, чем страдание. Страдание хотя бы было чем-то. У неё не было ничего. Она нарывалась на наказания, чтобы хоть что-то почувствовать. Однажды она написала: «Отряд Дамблдора жив» — в коридоре, и Амикус лично применил на ней Круциатус. Джинни лежала на каменном полу, пока проклятие рвало каждый нерв в её теле, и ей казалось, что она наблюдает за собой откуда-то сверху. Она вспомнила, как Том причинял ей совсем другую боль: точную и изощрённую, превращавшую каждый нерв в натянутую струну. Проклятие Кэрроу было грубым, но бессмысленным. Когда всё закончилось, она поднялась, вытерла кровь из прикушенной губы и молча ушла. В другой раз Алекто отправила её к Хагриду в Запретный лес, чтобы Джинни «научилась бояться». Она всю ночь бродила между деревьями. Ей хотелось забраться глубже, туда, где темнее и тише, где кроны смыкаются так плотно, что не видно звёздного неба. Темнота успокаивала. Но Хагрид шёл следом, шумно сопя, и его присутствие не давало ей раствориться в лесу. Под Рождество Пожиратели сняли Луну с поезда, чтобы подобраться к её отцу. У Невилла тряслись руки, даже отстранённые обычно рейвенкловцы были в ужасе. Они выглядели как люди, у которых ещё осталась способность бояться за других. Джинни ожидала от себя хоть какой-то человечной реакции: злости, тревоги, сочувствия, ужаса — чего угодно. Но её первая мысль была: «Значит, Гарри ещё не нашли». Она подождала, пока придёт стыд, который всё никак не шёл. Его место заняло уже знакомое ничего. — Мы вытащим её, Невилл, — сказала Джинни ровным голосом, и он благодарно кивнул, принимая её спокойствие за уверенность. Дни сливались в одно пятно. Джинни ела, потому что тело требовало еды. Спала, потому что тело отключалось само. Посещала уроки, потому что отсутствие привлекало лишнее внимание ко всем её однокурсникам. Иногда, в особенно плохие дни, она ловила себя на том, что сидит на кровати и смотрит в стену, не в силах вспомнить, сколько прошло времени: минута или час? Мир вокруг неё тускнел, теряя цвета и контуры. Она стала замечать, что её тело живёт отдельно от неё. Утром оно поднималось с кровати и застёгивало ремешок форменных туфель. Руки намазывали тост размягчённым маслом. Рот открывался и произносил: «Доброе утро», — хотя ни одно утро давно не было добрым. На уроках она записывала конспекты аккуратным почерком, но ни одного слова из них не помнила. Однажды вечером Джинни осознала, что не помнит, когда в последний раз смеялась. Она изо всех сил попыталась вспомнить и не смогла. Тогда она попыталась найти в своей памяти день, когда в последний раз плакала — тоже не смогла. Между смехом и слезами простиралась ровная, мёртвая пустыня, и Джинни шла по ней уже так давно, что перестала замечать песок под ногами.

***

Раскрылась ложь Уизли: Рон не лежал больной дома, а где-то скрывался с Гарри. Её семья оказалась в опасности. После Пасхи Джинни не смогла вернуться в Хогвартс. Ей пришлось остаться за сотни миль от замка, под которым простиралась Тайная комната — единственное место на земле, которое она могла бы назвать домом. Даже без Гарри в школе она изредка могла потянуться к тени Тома в толще камня. Теперь у неё забрали и это. Джинни ждала, что внутри поднимется ярость — та чёрная волна, которая захлёстывала её, когда Гарри бросил её после похорон. Она хорошо её помнила: боль разодранного кулака, хрипы своих рыданий в траву. Но теперь не было ничего. Та Джинни умела злиться. Эта — нет. Даже гнев требовал энергии, которой у неё больше не было. Дом тётки Мюриэль пах нафталином и старостью. Тёмные коридоры, тяжёлые шторы, портреты на стенах, чьи глаза следовали за Джинни по комнатам. Мать не отходила от неё ни на шаг: кормила, гладила по голове, подсовывала чашки с какао, которое Джинни выпивала, потому что сопротивляться было труднее, чем терпеть. Еда не имела вкуса. Сны не снились. Информации не было никакой: ни газет, ни радио, ни сов. Мать и отец устроили им полную изоляцию, ведь любая связь с внешним миром ставила семью под удар. Отец заходил к ней по вечерам, садился на край кровати и молчал. Иногда клал руку ей на плечо. Бывало, говорил: «Мы справимся, Джинни». Она кивала. У неё не хватало сил даже просто соврать, что она в порядке. Дни в этом доме были одинаковыми. Джинни вставала, завтракала, помогала с уборкой, ужинала, ложилась спать. Между этими точками простиралось ничем не заполненное время. Она бродила по комнатам и не могла усидеть на месте, но при этом любое действие казалось ей бессмысленным. Джинни брала книгу и через десять минут замечала, что глаза прошлись по трём страницам, а в голове не осталось ни слова. Садилась помогать маме на кухне и замирала с ножом в руке, уставившись в стену, пока её не окликали по имени. Она перестала пытаться вызвать Тома. Каждая неудачная попытка углубляла пустоту на долю дюйма, и этих долей накопилось столько, что Джинни боялась провалиться в неё окончательно. Она не сдалась, но не могла позволить себе рисковать. Надеяться и не получать ответа было хуже, чем просто не надеяться. Самым страшным было то, что она начала забывать, каково это — хотеть. Раньше её желание увидеть Тома было нестерпимым, всепоглощающим, оно жгло её изнутри и заставляло действовать. Теперь она знала, что хочет его, — понимала это умом, но само чувство ускользало сквозь её пальцы. Она не тосковала, лишь помнила, что тоскует. Разница была чудовищной. По вечерам Джинни сидела у окна, прислонившись виском к холодному стеклу. Снаружи шумели деревья, иногда ухала сова. Живые, бесполезные звуки, которые заполняли её сознание, заставляя её забывать его голос. — Джинни, солнышко, может, спустишься? Я испекла пирог. — Позже, мам. Позже не наступало. Мать уходила, а Джинни оставалась у окна, пока за стеклом не темнело. Она не знала, жив ли Гарри. Не знала, существует ли ещё Том. Не знала ничего, и незнание было хуже всего, потому что любой исход ставит точку. А она жила в бесконечном многоточии. «Я забываю тебя», — однажды подумала она. Это было всё, что ей удалось по-настоящему почувствовать за последние месяцы.

***

Монета обожгла карман. Ощущение было таким непривычным, что Джинни вздрогнула и тут же замерла, не сразу поняв, что произошло. Потом сунула руку в карман и вытащила фальшивый галлеон. На его ребре мерцали свежие цифры: сигнал ОД. Гарри в Хогвартсе. В ней что-то шевельнулось, но Джинни не могла подобрать этому слова. Что-то вроде предсмертной судороги. Она не понимала, как спустилась по лестнице. Ноги несли её, пока разум ещё не включился. Через считанные минуты Джинни уже шагала по душному тоннелю за портретом. Выручай-комната встретила её десятками лиц, но она видела только одно. Гарри стоял в дальнем конце. Он был грязным, осунувшимся, в рваной одежде, весь в ссадинах. Он говорил с Люпином, а его руки нервно сжимали палочку. Рядом маячили Рон и Гермиона, оба измотанные, с тёмными кругами под глазами. Джинни хотела броситься к нему, но одновременно — нет. Она просто стояла и смотрела. Он был здесь, целый и почти невредимый. Где-то внутри этого измождённого мальчика хранилось всё, ради чего она из последних сил дышала восемь месяцев. Она не могла проверить наверняка, но само его присутствие заполняло комнату чем-то, от чего её онемение впервые дрогнуло. Том был жив. Жив! Жив-жив-жив! И это было единственное, что имело значение. Начался бой. Стены дрожали, потолки обваливались, каменная крошка царапала лицо. Повсюду свистели и сияли заклятия, окрашивая воздух разноцветными вспышками. Коридоры, которые Джинни знала наизусть, превратились в лабиринт из обломков и дыма. Она не думала о том, за что дерётся. Не думала о справедливости, о магическом мире, о свободе. Её тело выполняло то, чему его научили: уворачивалось и атаковало. Онемение сослужило ей хорошую службу: ей нечего было терять, нечего бояться, и потому каждое движение было выверенным, лишённым паники и сомнений. Рухнула стена. Грохот, от которого заложило уши, и облако разъедающей глаза пыли. Джинни увидела Фреда раньше, чем поняла, что произошло. Он лежал на полу, и на его лице застыло выражение, которое было почти улыбкой, — незаконченная шутка, навсегда замершая в уголках губ. Бледный как мел Перси стоял над ним и тряс его за плечо. Как будто можно разбудить мёртвого, если трясти его достаточно упрямо. Рон упал рядом на колени. Из его открытого рта не раздавалось ни звука. Джинни ждала, что что-нибудь почувствует: горе, ужас — хоть что-нибудь, что она должна ощутить, когда перед ней лежит мёртвый брат. Её Фред, с которым они воровали мётлы из сарая, подслушивали родителей и тайком пробовали сладости. Внутри что-то шевельнулось. Джинни знала, что это горе, но оно напоминало голос из-за толстого стекла. Она осознавала его, до неё доносились его отголоски, но она не могла его ощутить. Она опустилась на колени рядом с Роном и положила ладонь на остывающую руку Фреда. Ей так отчаянно хотелось заплакать, но слёзы не шли. Она смотрела на спокойное лицо брата и пыталась почувствовать то, что чувствовали Перси и Рон, но между ней и этим горем по-прежнему маячило толстое стекло. «Мне жаль, Фред», — насколько возможно искренне подумала она. А потом, прежде чем успела себя остановить, она мысленно добавила: «Где Гарри?» Раньше такие мысли пугали её, ведь она замечала, как мало в ней осталось человеческого. Теперь она приняла это как данность и пошла дальше, оставив Рона и Перси рядом с братом. Тело уже несло её к следующей минуте этого бесконечного дня. Битва продолжалась. Время от времени Джинни различала в толпе знакомые лица. Все они за что-то сражались. Она же дралась потому, что остановиться было невозможно: если она остановится, её тело осядет, и она больше не встанет. Где-то между вторым и третьим часом боя Джинни потеряла Гарри из виду. Он был здесь — и вдруг его не стало. Она искала его в коридорах, в Большом зале, во дворе, в пустых классах, сквозь хаос, кровь и крики, но его нигде не было. Потом объявили перемирие, и раненых начали стаскивать в зал. Джинни помогала, чтобы занять руки. Она перевязывала порезы и отпаивала зельями незнакомых людей, но глаза обшаривали каждый угол. Гарри нигде не было. А потом раздался высокий голос Волдеморта. Он звучал отовсюду и ниоткуда: — Гарри Поттер мёртв. Три слова. Джинни приготовилась, что мир рухнет. Ничего не случилось. Вместо ярости и безумия просто стало глубже её онемение. Как будто дно, на котором она лежала, оказалось ещё не дном, и она провалилась на следующий уровень. Там не было ни боли, ни пустоты, ни даже тишины. Мир корчился от горя, а Джинни стояла с ровной спиной, потому что её ноги просто не получили команды упасть. Гарри мёртв. А значит, Том… Она не додумала. Мозг отказался продолжать эту мысль.

***

Гарри был жив. Каждую секунду бесконечной дуэли Джинни думала только одно, снова и снова: «Живи! Пусть Том уцелеет. Пожалуйста, пусть!». Волдеморт упал, и его тело ударилось об пол с глухим звуком. Джинни рванулась вперёд, расталкивая людей. Они все бежали к Гарри — Рон, Гермиона, Луна, Невилл, — все хотели до него дотронуться, убедиться, что он настоящий. Но ей нужно было первой. Она схватила его за руку. Мокрая от пота ладонь, шершавые мозоли, мелкая дрожь уставших пальцев. Ни холода. Ни покалывания. Ни единого отзвука того, что она искала. Джинни сжала его руку крепче, как будто могла выдавить из него остатки Тома. Ничего не менялось. Просто тёплая, живая, человеческая рука. И больше ничего. Джинни подняла глаза. На неё смотрел измученный, покрытый пылью и кровью Гарри со съехавшими на кончик носа треснувшими очками. Его глаза были зелёными. Просто зелёными. Яркими, изумрудно-зелёными, без затаившейся в них тьмы, без мелькающей в глубине высокомерной усмешки. Шрам на лбу потускнел — просто тонкий белёсый след. «Том. Том. Ответь мне. Я здесь. Я пришла. ТОМ!» — молила она из последних сил. Ничего. Она не узнавала Гарри без Тома. Это был совершенно другой человек — мальчик, которого она не выбирала и не хотела. На его лице сияла открытая, беззащитная улыбка. Он выглядел так, словно сбросил какую-то невообразимую тяжесть со своих плеч. Он даже как будто стал моложе. — Джинни, — сказал этот незнакомец дрогнувшим голосом. В нём было столько любви, что нормальный человек не смог бы сдержать слёз. Джинни оценила иронию: он любил её так, как она любила Тома, — безоглядно, безумно, всем сердцем, не задумываясь, достойна ли она этой любви. Она обняла его, уткнулась лицом в его плечо и позволила неловким рукам сомкнуться на его спине. Он пах пóтом, кровью, гарью и слабым отзвуком страха. Больше ничем. Наконец пришли такие долгожданные слёзы. Они текли по её щекам, едко впитываясь в грязную ткань его мантии. Впервые за месяцы лицо Джинни почувствовало настоящие слёзы, а не выжатые, как того требовала роль. Она даже не знала, что всё ещё умеет плакать. Джинни не понимала, радоваться ей этому или бояться того, почему она плачет. Гарри гладил её по волосам и что-то в них шептал, что-то, но она не разбирала слов. Все вокруг ликовали. Победа! Джинни стояла в эпицентре этого торжества. Возле неё бурлил праздник жизни, но никак не с ней. Всё кричало от радости, а она стояла на своих похоронах, прижимаясь к пустому мальчишке. Все думали, что она плачет от счастья. Какая удобная вещь — слёзы. Они всегда выглядят одинаково.