Предательство (к части 40)

Мы выехали из Москвы вечером, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в тревожные оттенки красного и оранжевого. Я вел машину ровно, не превышая, держа постоянную скорость — совсем, как тогда, когда ехал за ее внедорожником из Припяти. Тогда я просто ехал за ней. В сейчас нам некуда было спешить, и я хотел, чтобы у нее было время подготовиться морально к тому, что нас ждало. Она сидела рядом, смотрела в окно — напряженная, молчаливая. Я чувствовал ее страх, он был почти осязаемым, заполнял пространство машины густой тревогой. Несколько раз я накрывал ее руку своей, сжимал пальцы — безмолвно говоря: я здесь, я рядом, все будет хорошо. Хотя сам не знал, будет ли. Через пару часов пути я заметил, как ее дыхание стало ровнее, голова склонилась к окну. Она уснула. Наконец-то. Я был рад, что она хоть ненадолго отключилась от этих тревожных мыслей, что терзали ее с самого утра. Во сне лицо ее расслабилось, стало мягче, — почти таким, каким я видел его утром, когда она появилась на кухне в моей рубашке. Утро казалось таким далеким сейчас. Как будто прошла целая вечность между той нежностью и этой дорогой в неизвестность. Я ехал в ночь, фары вырывали из темноты куски асфальта, обочины, редкие дорожные знаки. И думал. О том, как ехал в Припять почти два месяца назад — за ними. Тогда это был мой план. Я заманил их туда — Леру, Пашку, ребят. Все продумал. Рассчитал каждый шаг, каждое движение. Следил за ними через трекер ее телефона. Контролировал ситуацию полностью. Знал, что делаю и зачем. А теперь... Теперь я ехал туда по чужой воле. По плану этого Киняева, которого даже не знал. О котором помнил только из кошмаров — обрывками, фрагментами. Его голос, его усмешка, выстрел... По сути, это я все начал. Я виноват в том, что мы снова едем туда. В этот проклятый мертвый город, который должен был остаться в прошлом. Если бы я не запустил тогда ту цепочку событий, не вмешался, не попытался изменить реальность — мы бы не оказались здесь. Лера не знала бы о Зоне, о Киняеве, обо всем этом кошмаре. Я вздохнул. Глубоко и рвано. Но тогда бы ее не было рядом со мной. Совсем. Ни в какой реальности. Я посмотрел на нее — спящую, доверчиво прижавшуюся щекой к стеклу. И понял: я сделал бы это снова. Запустил бы эту цепочку заново. Потому что альтернатива — мир без нее — была невыносима. Даже если это означало ехать в ловушку. Даже если это означало встретиться с тем, кто обладал силой, которую я не понимал и не мог контролировать. Паранормальные способности. Я столько лет жил с другой логикой - с фактами, с тем, что можно просчитать и предсказать. А теперь ехал навстречу чему-то, что выходило за рамки обычного понимания. И у меня не было плана. Совсем. Впервые в жизни я шел вслепую, без подготовки, без запасных выходов. Только с пистолетом под курткой и смутной надеждой, что как-нибудь справимся. Потому что не ехать было нельзя. Она бы поехала одна. Я знал это. Чувствовал каждой клеткой. За Пашей, за братом — она бы поехала, даже если бы это означало верную смерть. А я не мог этого допустить. Не мог позволить ей уехать одной. Поэтому я здесь, веду машину по ночной дороге, зная, что еду в ловушку, из которой может не быть выхода. Но я с ней, мы вместе. И это единственное, что имело значение. Мы въехали в Зону утром. Лера проснулась, когда мы уже были на подъезде к Припяти. Выпрямилась, провела руками по лицу, посмотрела в окно. Лицо напряглось мгновенно — она узнала это место. Эти пустые поля, редкие деревья, знаки радиации на обочинах. Я бросил на нее быстрый взгляд: — Ты как? — Это все напоминает сценарий из плохого фильма, — призналась она, и в голосе слышалась усталость, почти отстраненность. — Не верю, что это происходит на самом деле. Припять, Зона, фантомы, Киняев... Бред какой-то. Иногда мне кажется, что все это происходит не со мной. — Понимаю, — коротко ответил я. И правда понимал. Потому что сам жил в этом "бреде" уже 27 лет. С того самого момента, как понял про их перемещение во времени. С того, как придумал, как изменить то, что случилось со мной тогда. — Я с этим уже 27 лет. Усмехнулся, но усмешка вышла невеселой, горькой. Потому что это была правда — вся моя жизнь после той первой встречи с ней в 1986-м была сплошным паранормальным безумием, в которое я сам себя загнал. — Но, — я снова бросил на нее быстрый взгляд, поймал ее глаза, — я не жалею об этом ни минуты. Чуть улыбнулся краем рта, вкладывая в эту улыбку все, что не мог сказать словами. — Ты — самое паранормальное, что случилось в моей жизни. И самое настоящее — ты рядом, со мной. Я видел, как что-то изменилось в ее лице, как смягчились черты, как появилась слабая, но искренняя улыбка. И на мгновение стало легче. Как будто мы не ехали в ловушку, а просто были в дороге — вместе, и этого было достаточно. — Сереж, а у нас есть план? — спросила она после паузы. План. Я провел пальцем по брови, нахмурился. У меня не было плана. Совсем. И это пугало больше, чем сама Припять. — План простой, — наконец сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Забрать Пашу. И выбраться живыми. Гениальный план, да. Только вот как его выполнить — я не знал. — Киняев не отдаст его просто так… — Знаю, — коротко кивнул я. Конечно, знаю. Этот ублюдок не просто так заманил нас сюда. У него есть план, цель, что-то, чего он хочет добиться. А мы — просто пешки на его доске. Повисла тяжелая пауза. Только ровный шум мотора разбавлял тишину. — А если... — начала она и не договорила. Я взглянул на нее, ожидая продолжения. О чем она? Ее интонация напрягала... — Если что? - уточнил я, боясь того, что она скажет. — Если он захочет меня? В обмен на Пашу... Мир на секунду сузился до этих слов. Если он захочет ее… В обмен... Охренела она что ли совсем? Меня прошиб холодный пот. — Нет, — перебил я резко, даже не дав ей договорить. Повернул голову, поймал ее взгляд. Посмотрел на нее жестко. Чтобы поняла, раз и навсегда, что это даже не обсуждается. — Но... – конечно, она пыталась спорить! Предсказуемо… Но без вариантов. И мне сейчас было абсолютно наплевать на границы, контроль и ее реакцию на мое давление. Я, в принципе, готов был развернуть машину и увезти ее подальше вот от этого всего. Но Пашка… Ладно, разберемся… — Я сказал — нет, Лера. Забудь, — отрезал я твердо, бескомпромиссно. Потому что это была единственная вещь, в которой я был абсолютно уверен. Единственная красная линия, которую я не переступлю ни при каких обстоятельствах. Она отвернулась к окну, и я знал, о чем она думает. Мы оба знали: если придется выбирать между Пашей и ней — я выберу ее. Всегда. Без колебаний. А она выберет Пашу. И это было проблемой. Большой проблемой. Потому что я чувствовал — она готова на жертву. Готова отдать себя, лишь бы спасти брата. А я не могу этого допустить. Не переживу, если потеряю ее. Пашку я готов потерять. Ее - нет. Мы ехали молча. Иногда она касалась моей руки — легко, словно искала подтверждение, что я рядом. Словно боялась отпустить. Я слегка улыбался в ответ и просто ехал, сжимая ее пальцы в ответ. Но тревога не отпускала. Чем ближе к Припяти — тем тяжелее становилось дышать. Не от радиации, нет. От предчувствия. От того, что впереди нас ждало что-то, к чему я не был готов. Припять встретила нас тишиной. Мертвой, абсолютной тишиной, которая давила на барабанные перепонки сильнее любого шума. Я ехал по пустым улицам — серые коробки домов, выбитые окна, проросшие сквозь асфальт кусты. Все было знакомо до боли. Это город, где я прожил почти половину своей жизни. Который отнял у меня всё. Но взамен подарил мне её... Мою Леру... Я ехал по этим улицам, знал, куда свернуть, где притормозить. Как будто память просачивалась сквозь барьеры реальности, давала мне обрывки того, что было в другой жизни. В той, до аварии, до Леры. Она сидела рядом напряженная, как струна. Лицо бледное, губы сжаты. Смотрела в окно, но я знал — она не видит города. Она видит что-то свое. Свои воспоминания, свой ужас. И я ничем не мог помочь. Только ехать дальше, в неизвестность. — Серёж, останови, — сказала она резко, внезапно. Я удивился, повернулся к ней: — Что случилось? — Мне плохо. Останови, — настойчиво повторила она. Голос странный — напряженный, срывающийся. Я не стал задавать вопросов. Прижал тормоз, машина послушно замерла у обочины. Повернулся к ней, собираясь спросить, что не так, но она уже распахнула дверь и выскочила наружу. Я рванул следом, даже не выключил двигатель. Холодный влажный воздух ударил в лицо. Она стояла в нескольких шагах от машины, обхватив себя руками, смотрела на город. Недалеко темнела высотка — я узнал ее. Дом Антоновых. Что она там увидела? Что с ней происходит? Я подошел к ней, запахнул поплотнее ее куртку, обнял за плечи, прижал к себе: — Лер, ты чего? Голос вышел хриплым, низким. Я зарылся лицом в ее волосы, вдыхая знакомый запах — единственное живое, настоящее в этом мертвом городе. Она вдохнула, и я почувствовал, как дрожит ее тело. Не от холода. От чего-то другого. Она была напряжена, как струна. А потом вдруг, она обняла меня за шею. Резко, крепко. Притянула к себе, прижалась губами к моим губам. Я ответил инстинктивно, раскрыл ее губы языком — нежно, настойчивo, глубоко. Пытаясь успокоить, согреть, показать, что я здесь, рядом, что все будет хорошо. Но что-то было не так. В этом поцелуе было что-то... отчаянное. Как будто она целовала меня в последний раз. Словно прощалась... Меня пробила дрожь — не от желания, от страха. Смутного, непонятного предчувствия чего-то непоправимого, который заполз под кожу холодными пальцами. — Подожди меня здесь, минутку. Мне надо кое-что взять из машины, — выдохнула она мне в шею. Дотронулась губами — легко, почти невесомо. И выскользнула из моих рук. Я замер, нахмурившись, не понимая, что происходит. В ее голосе, в движениях было что-то... неправильное. Но я не мог понять что именно. Она подошла к машине. Открыла водительскую дверь. И тут до меня дошло, что она задумала. Но слишком поздно. На долю секунды слишком поздно. — Лера, нет! — крикнул я, бросаясь вперед. Но она уже захлопнула дверь. Щелкнул замок — она заблокировала двери изнутри. Я ударил ладонью по стеклу: — Лера! Она не смотрела на меня. Переключила передачу, нажала на газ. Машина пробуксовала и рванула с места, обдав меня выхлопными газами. Я стоял на пустой дороге, глядя, как она уезжает. Как удаляются задние фонари, растворяясь в сером тумане мертвого города. В груди что-то разорвалось. Физически. Осязаемо. Болью. Страхом. Яростью. Идиот! Как же я мог повестись на нее и так потерять бдительность. Совсем забыл о ее виртуозной способности к манипуляциям и играм. Она всегда переигрывала меня. Даже ухитрялась обманывать, хотя я чувствовал ее, как самого себя. Вот и сейчас она сделала это. Поцеловала, усыпила бдительность. Уже зная, что сделает. Зубы сжались до скрипа. Дура ненормальная! Сейчас я готов был прибить ее сам. Придушить голыми руками. За то, что она сотворила. Она оставила меня. Здесь. Уехала к Киняеву. Одна. Потому что решила, что так будет правильно. Что так она спасет меня. Идиотка! Упрямая, безрассудная идиотка! Я сжал кулаки так сильно, что заболели пальцы, побелели костяшки. Хотел кричать, бить, разрушать. Но вокруг была только тишина. Мертвая тишина Припяти. Я остался один. С одной только болью в груди, которая разрывала изнутри. Стоял на дороге, глядя в ту сторону, куда она уехала, и чувствовал, как внутри все сжимается в тугой узел отчаяния. Она думала, что спасает меня. Жертвует собой, чтобы я остался жив. Но она не понимала одного. Без нее моя жизнь не имела смысла. Совсем. Я прошел через ад, через тюрьму, через изменение реальности — ради нее. Ради того, чтобы она была рядом. И она просто взяла и уехала. Оставила меня здесь. И это было как...предательство... Я опустился на колени прямо на асфальт. Провел руками по лицу. Дышал тяжело, прерывисто. Хотел кричать ее имя. Но знал — бесполезно. Она не вернется. Не услышит. Она уже там. У него. У этого Киняева, который хотел ее, который убил меня в другой реальности. А я здесь. С любовью, которая разрывала грудь изнутри, и страхом, который съедал заживо.