Кофе со льдом (к части 39)

Я проснулся около девяти, но не открывал глаза, просто лежал, слушая ее дыхание. Ровное, спокойное — наконец-то она спит без кошмаров, без той дрожи, которая пробегала по ее телу всю прошлую ночь. Я чувствовал, как она прижимается ко мне во сне, как ее рука лежит на моей груди, как ее тепло проникает сквозь кожу, согревает изнутри. Открыв глаза, я посмотрел на нее — волосы растрепаны по подушке, губы чуть приоткрыты, лицо расслабленное и спокойное. Красивая невероятно. Я лежал неподвижно, боясь разбудить, и думал о том, что произошло за последний месяц. Все это было на грани моего понимания, балансировало между реальностью и безумием. 1986 год — я помнил его ярко, четко, будто это было вчера. Встреча с ней в Припяти, потом допрос, на котором я сорвался... Взрыв на ЧАЭС, хаос и страх, пропитавший воздух. Трибунал, холодная камера, стены, которые давили на психику сильнее, чем любые кандалы. А потом был мой план. Безумный, фантастический план, который не должен был сработать по всем законам логики и здравого смысла. Я не знал, получится ли, не мог знать — но рискнул, потому что альтернатива была хуже смерти. И он сработал. Но совсем не так, как я ожидал. Гораздо лучше — настолько лучше, что я до сих пор не мог поверить. Потому что вот она лежит рядом, теплая, живая, реальная. Здесь, рядом со мной, дышит в унисон, прижимается во сне. Я протянул руку и осторожно убрал прядь волос с ее лица, кончиками пальцев коснулся щеки. Это было больше, чем я заслуживал, больше, чем мог надеяться получить. Но было — здесь и сейчас.

Мне нужно было сделать пару звонков по работе — срочных, не терпящих отлагательств. Я осторожно высвободился из ее объятий, двигаясь медленно, стараясь не разбудить. Она что-то пробормотала во сне и потянулась за мной, но не проснулась. Я накрыл ее одеялом, поцеловал в висок и тихо вышел из спальни. Звонки заняли минут двадцать — рутинные дела, решения, согласования. Я говорил на автомате, но мысли были там, с ней, в спальне. Закончив, посмотрел на часы — почти десять. Решил сварить себе кофе, пока она спит. Сидел за столом, держа в руках горячую кружку, и думал о вчерашнем дне — о ее лжи, о том, что она скрывала, о напряжении, которое висело между нами, как туго натянутая струна. Я все еще не знал правды, полной правды, но чувствовал — скоро узнаю. Рано или поздно она скажет, и тогда... Я не знал, что будет тогда, но был готов к любому повороту. Услышав легкие шаги — босые, осторожные, — я поднял взгляд и замер. Она стояла в дверях — сонная, взлохмаченная, в моей рубашке. Черной, той самой. Пуговицы расстегнуты почти до пояса, рукава закатаны, ноги голые. Невероятная. Я поставил кружку на стол — вышло громче, чем планировал, резко. Не мог оторвать от нее взгляда, внутри все скрутилось в тугой горячий узел, перехватило дыхание. Выдохнул медленно, пытаясь контролировать себя, но это было бесполезно. Она молча подошла и устроилась у меня на коленях, привалилась к груди — теплая, мягкая, податливая. Ткнулась губами в угол моего рта, даже не открывая глаз, просто нашла меня инстинктивно, вслепую. У меня перехватило дыхание от этой доверчивости, от того, как беззащитно она прижималась ко мне. — Лерка, это откровенная провокация, — простонал я в ее волосы, чувствуя, как голос срывается, становится хриплым. Я уже не мог сдерживаться — мое тело напряглось, дыхание участилось, руки сами потянулись к ней. — Угу, — кивнула она, не открывая глаз, вдохнула и расслабилась еще больше, как будто досыпала у меня в руках. Господи. Я провел ладонью по ее спине, пальцы скользнули под рубашку — горячие, настойчивые. Кожа под моими руками была гладкая, теплая, податливая. Она отозвалась мягким движением, прижалась ближе, доверчиво, беззащитно, отдаваясь мне полностью. — Лерка, — проговорил я срывающимся голосом, чувствуя, как дрожат руки, — ты такая... уступчивая... послушная... Совсем не похожа на себя. Моя упрямая, своенравная девочка сейчас была другой — мягкой, податливой, сонной. И это сводило меня с ума сильнее любых провокаций. Я чуть отстранился, повернул ее к себе — мне нужно было увидеть лицо, убедиться. Она открыла глаза медленно, сонно — взгляд затуманенный, потемневший, губы приоткрыты. От этого взгляда по телу побежали мурашки, внутри все загорелось. Я поцеловал ее осторожно, будто пробуя вкус ее сна. Она подставляла губы, плавилась в моих руках, позволяя делать все, что я хотел. Поцелуй стал глубже, настойчивее. Мое тело дрожало от напряжения, от сдерживаемого желания. Она улыбнулась, прикрыв глаза, и я сорвался. Подхватил ее на руки, прижал к себе крепче и понес в спальню, чувствуя, как она обвивает меня руками за шею, как доверчиво прижимается.

Уложил ее на кровать осторожно, бережно — как самое ценное, что у меня есть. Она расслабленно скользнула ладонью по моей шее, по плечам — легко, нежно, оставляя горячий след. Я задышал чаще, сдерживая себя из последних сил, не желая спешить, хотя тело требовало совсем другого. Рубашка сползла с ее плеча, открывая кожу. Я провел пальцами по этой линии — едва-едва, почти невесомо. Она напряглась на мгновение, а потом расслабилась снова, позволяя мне вести ритм, задавать темп. Я разделся и лег рядом, чувствуя, как тепло ее тела обжигает мою кожу. Каждое движение было медленным, обдуманным — я не хотел спешить, хотел запомнить каждую секунду этого утра, каждое ее дыхание. Потянулся к ней и накрыл ее губы своими, целовал медленно, чувственно, вкладывая в каждое прикосновение то, что не мог сказать словами. Она просто плыла, ощущая каждое мое касание — сонная, беззащитная, но удивительно счастливая. Я видел это по ее лицу, по тому, как приоткрываются губы, как дрожат ресницы. Я медленно вошел в нее, чувствуя, как она отзывается движением, впуская меня ближе — мягко, без сопротивления. Время растворилось, перестало существовать. Остались только наше дыхание, биение сердец и мои медленные движения — бережные до невозможности. Каждое мое прикосновение шептало ей о любви, которую я не умел выразить словами, но мог показать вот так — через нежность, через то, как я держал ее, как целовал, как двигался. Все внутри растворялось, становилось одним ритмом, одним дыханием, одной пульсацией. Наш пик был похож на волну, мягко подхватившую и закружившую в ощущениях — все остальное исчезло: комната, утро, даже воздух между нами. Осталось только это — мы, слившиеся в одно целое.

Когда все закончилось, я не отпустил ее — просто держал, гладил волосы, боясь потревожить это состояние невыносимой откровенной нежности, возникшее между нами. Она лежала, уткнувшись в мое плечо, дыхание медленно выравнивалось. Прижималась к груди, слушала, как бьется мое сердце. Пальцами лениво чертила узоры на коже. — Проснулась? — прошептал я, чуть касаясь губами ее виска. — Кажется, да, — она улыбнулась едва заметно. — От кофе на твоих губах. Оно бодрит невероятно. Я усмехнулся и обнял крепче, чувствуя, как внутри все наполняется теплом. — Тогда придется варить еще. — Только если потом — вот так же, — она лениво ткнулась носом в мое плечо. Я засмеялся — легко, свободно, как давно не смеялся. — Все таки, ты виртуозная провокаторша. Она фыркнула и прижалась ближе. Мне было хорошо — так хорошо, как давно не было. Как будто все встало на свои места, все проблемы отступили, оставив только это — ее тепло, ее дыхание, ее присутствие рядом.

Мы завтракали, разговаривали о пустяках — о погоде, о планах на день, о ерунде. Я смотрел на нее, на расслабленное лицо, на легкую улыбку, и думал: вчера все летело к чертям, а сегодня будто ничего не было. Но я знал — это передышка, временная. Рано или поздно правда всплывет, и тогда... Зазвонил телефон — ее. Она посмотрела на экран, и лицо изменилось мгновенно, как по щелчку выключателя. Тревога, напряжение — все расслабление утра смыло за секунду. — Мама, — сказала она, поднося трубку к уху. Я слушал, наблюдал, считывал каждый знак. Видел, как она напрягается, как откладывает ложку, как сжимаются пальцы. — А что с Пашей? Голос настороженный, тревожный. Я выпрямился, сосредоточился. Что-то случилось, и я чувствовал это каждым нервом. — Так... Она переваривала информацию, я видел это по лицу — по тому, как меняется выражение, как темнеют глаза. От утреннего расслабленного состояния не осталось и следа. — Мам, ты не волнуйся. Я разберусь. Ничего с ним не случилось, забухал с Лешкой у кого-нибудь на вписке. Очухается — приедет. Успокаивает мать, но сама не верит своим словам. Я видел это, знал — она врет, пытается выиграть время. Она положила трубку и сразу набрала другой номер — быстро, нервно. Механический голос что-то сообщил. Паша не отвечает. Телефон выключен. Она набрала еще один номер — Аню, я понял по первым словам. Просто услышал голос Антоновой из динамика. — Лера, Паша пропал. Он должен был вчера приехать, мы в клуб собирались. Но не приехал и телефон не отвечает. Я слышал каждое слово четко, ясно, как удары молота по наковальне. Паша пропал. Телефон не отвечает. — Я поняла, — медленно ответила Лера и положила телефон на стол. Посмотрела на меня — взгляд потерянный, испуганный. Я молчал, держал кружку с кофе, не делая ни одного глотка, просто смотрел на нее, ждал. Давал ей время собраться. — Что случилось? — спросил я спокойно, хотя внутри уже нарастало напряжение. — Пашка пропал, — ответила она, и я услышал дрожь в голосе, увидел, как трясуться ее руки. — Подробнее, — потребовал я коротко. Мне нужно было больше информации. — Я не знаю подробностей. Вчера должен был поехать к Ане, но не приехал, телефон молчит. — Так, спокойно, — я обнял ее за плечи, притянул к себе. — Мы со всем разберемся. Может она права и Пашка просто сейчас пытается протрезветь у кого-то из друзей. Или банально попал в обезьянник. Она прижалась ко мне, и я чувствовал, как напряжено ее тело, как колотится сердце. И тут ее телефон зазвонил снова — резко, громко в тишине. На экране высветилось Пашкино лицо. — Пашка! — закричала она в трубку. — Черт подери! Ты охренел? Родители с ума сошли! Ты где? Но ответил не Паша. Я услышал голос — мужской, насмешливый, уверенный. — Доброе утро, Лера... Она побледнела мгновенно, пальцы разжались — телефон чуть не упал из рук. Я напрягся весь, каждая мышца налилась сталью. Кто это? Что за мужик, черт возьми, звонит с пашкиного телефона? — Где Пашка? — резко перебила она, голос сорвался, стал испуганным. Я сжал кулаки под столом так сильно, что заболели пальцы, побелели костяшки. Лера он был явно знаком. — Он там, где и должен быть — в Припяти. Припять. Снова эта чертова Припять. Опять все возвращается к этому проклятому месту. — Зачем он тебе? — она почти простонала, и в этом стоне была вся ее беспомощность, весь ужас. Я сжал челюсти, чувствуя, как ярость поднимается волной — горячая, слепая. — Мне он не нужен. Он нужен Сорокину. А мне нужна ты. Мне. Нужна. Ты. Ярость вспыхнула с новой силой, обжигая изнутри. Кто этот ублюдок? И что ему нужно от Леры? — Так что приезжай, Лера. Приезжай, поговорим. А потом голос стал жестче, резче, почти угрожающим: — Жду тебя в Припяти завтра. Тебя и твоего держателя поводка. Держателя поводка. Обо мне. Этот мерзавец говорит обо мне. Охренеть... Лера сидела замерев, с телефоном у уха — не шевелилась, даже не дышала, застыла как статуя. Я вытащил телефон из ее рук, положил на стол. Взял за плечи, развернул к себе — мне нужно было видеть ее лицо, убедиться, что она со мной, здесь. — А теперь рассказывай все максимально подробно и без эмоций, — сказал я жестко. Голос прозвучал металлическим, но я старался держать себя в руках, не сорваться, потому что видел — она на грани, еще немного, и сломается. Она провела руками по лицу, убрала волосы назад — движение нервное, судорожное. Сердце колотилось у нее так, что я видел, как пульсирует вена на шее. — Не знаю с чего начать, — призналась она тихо, голос дрожал. — С начала, — коротко сказал я, сдерживая нетерпение. Она подняла глаза, встретилась со мной взглядом — и я увидел страх, вину, отчаяние. Все вместе, в одном взгляде. И она начала рассказывать.

— В общем, я говорила тебе, что в Паше Зона. И Киняев может контролировать его. Киняев. Значит, так зовут этого ублюдка. Фамилия была странно знакома...Но я не помнил. — Кто такой Киняев? — спросил я жестко, требовательно. Мне нужны были факты, детали, подробности. Все, что поможет понять ситуацию. Она сглотнула, и я увидел, как ей тяжело даются эти слова: — Это тот, кто убил тебя, и остальных в той, прошлой реальности. Я рассказывала тебе о нем тогда, но ты не помнишь. Он был моим клиентом. Его корпорация «Глобал Кинтек» связана с атомной промышленностью. Они обратились в нашу контору за юридическими услугами. В той реальности он заманил нас в ловушку, через Аню и ребят. Охренеть... Тот мужик, который убил меня в другой реальности. Информация укладывалась в голове медленно, тяжело. — И сейчас он хочет, чтобы ты приехала в Припять? — Да. У него Пашка, под его контролем. Или контролем Зоны, я не знаю. Но это и неважно. — Ты ему зачем? Главный вопрос. Самый важный. Все остальное — детали. — Я не знаю! В прошлый раз я нужна была Сорокину, а не ему. Мы заключили сделку. Я выполнила его условия, он выполнил свои — ты со мной, живой. Но все равно вышло плохо. Потому что ничего не изменилось. — Но он же ясно сказал, что ты нужна именно ему, а не Сорокину, — уточнил я, чувствуя, как по лицу проходит тень неприятного предчувствия. — Еще раз повторяю — зачем? Она сглотнула и молчала слишком долго — слишком долго для простого ответа. — Сереж, я правда, не знаю. Я могу только догадываться. Ложь. Или полуправда. Она знает, или догадывается очень хорошо, но не хочет говорить. — И о чем ты можешь догадываться? — настоял я. Она коротко выдохнула, и я увидел, как она заставляет себя произнести эти слова: — Он... клеился ко мне... цветы дарил, в ресторан приглашал. Мир остановился на мгновение. Охренеть... Клеился. К ней. Цветы. Рестораны. Ухаживал, как за женщиной, которую хочет получить. За моей, между прочим, женщиной... Ярость вспыхнула с новой силой — горячая, слепая, почти неконтролируемая. Я сжал челюсти так сильно, что заболело, чувствуя, как внутри все кипит, требует выхода. — Почему ты мне не рассказала? — спросил я мрачно, сдерживаясь из последних сил. Мне хотелось кричать, бить, разрушать. Но я держался, потому что знал — если сорвусь, потеряю ее. — Он появился, когда ты уехал тогда. Когда мы... расстались... Расстались. Это слово ударило больно, резко, как удар ножом в спину. Я видел, как дернулось ее лицо, как сжались губы. Это была боль наша общая, на двоих — я чувствовал ее так же остро, как она. Но я промолчал, просто ждал, давая ей время продолжить. — Вчера он позвал меня в Припять. Я отказалась. И тогда он пригрозил, что пострадает кто-то из моего окружения. Вчера. Вот оно. Вот почему она была такой вчера — измученной, испуганной, закрытой. — Почему ты не рассказала мне об этом вчера? — спросил я, и в голосе прозвучала сталь. Она перевела дух, и я видел, как ей тяжело, как каждое слово дается с усилием: — Потому что не приняла всерьез его слова. Не дооценила угрозу. И боялась, что ты захочешь встретиться с ним. — Это безусловно, — процедил я сквозь зубы. Конечно, захочу. Я уже хочу. Прямо сейчас. Найти этого ублюдка и... — Нет, я не могла этого допустить! — горячо воскликнула она, и в голосе прорвалось отчаяние. — Ты не понимаешь! Я не понимаю? Челюсть напряглась, в глазах промелькнула ярость. Конечно, не понимаю — потому что она молчит - не говорит, не объясняет, держит все в себе! — Сережа, — она взвешивала каждое слово, подбирая их осторожно, как саперы разминируют бомбу. — Дело не в том, что я не верю в тебя. Ты — единственный, в кого я верю безоговорочно. Но сила этого психа — она за гранью человеческого. Паранормальная! Вспомни свои сны! Я очень боялась за тебя. Я просто не могу потерять тебя снова! Последние слова она почти выкрикнула, голос сорвался, задрожал. Я видел, как она проваливается — в воспоминания, в тот ужас, который пережила. Видел, как закрываются глаза, как бледнеет лицо, как дрожат губы. И я обнял ее резко, крепко, прижал к себе. Выдохнул так, как будто слишком долго не дышал, задыхался. Удержал ее, не дал упасть в эту пропасть. Я молча гладил ее по волосам, чувствуя, как ее тело вибрирует от пережитого напряжения, от страха. Она обвила меня руками, вжалась в меня, как за единственную опору в мире, который рушится. Я не говорил ни слова — не нужно было. Я все понял. Она боялась за меня, потому что видела, как я умираю. Видела своими глазами, пережила эту потерю. И я... я даже злиться не мог, не мог винить ее. Потому что на ее месте сделал бы то же самое — соврал бы, скрыл бы, лишь бы защитить.

— Надо ехать, — сказала она после долгой паузы. Не вопрос, не предложение. Просто констатация факта, от которого некуда деться. — Да, — согласился я тихо, притягивая ее ближе, утыкаясь носом в ее волосы. — Вариантов нет. — Но это ловушка, — сказала она еще тише, почти шепотом. — Ловушка, — подтвердил я, не видя смысла врать или приукрашивать. — Я очень боюсь. Я коротко усмехнулся, не отстраняясь: — Не верю. В прошлый раз ты поехала с Пашкой за друзьями — и не боялась. — Очень боялась! — она подняла голову, поймала мой взгляд. — Просто тогда я не знала всего. Про Зону. Про Пашку... Я провел ладонью по ее спине, успокаивая, давая понять, что я здесь, рядом: — Сейчас с тобой я. И едешь ты за братом. — Ты не представляешь, на что он способен... какие у него силы, — вырвалось у нее, голос дрогнул. — Это что-то меняет? — я удивился искренне. Потому что для меня это ничего не меняло — паранормальные способности или нет, этот ублюдок угрожал ей, держал Пашку, звал нас в ловушку. И я убью его, любой ценой. — Нет, конечно, — она выдохнула и чуть улыбнулась уголком губ. — Просто... скидываю с души. Чтобы не нести все одной. Я кивнул и положил ладонь ей на затылок — теплая, надежная, говорящая больше любых слов. — Я с тобой, — сказал я просто. Три слова, но они значили все. Я с тобой — что бы ни случилось, куда бы ты ни пошла, я рядом. Всегда. Потому что так и должно быть. Потому что терять мне больше нечего. Кроме нее.