2.

Каз почти уверен, что смог бы. Прямо сейчас, когда опасность разрешила вдохнуть полной грудью, отступив на несколько шагов назад, дав небольшую передышку. Сейчас, когда глаза зевак, знакомых и чужих, не смогут достать их. Сейчас, когда он почти решается сделать то, что не смог бы ни с кем другим. У него бы вышло, почти выходит, почти. — Не стоит. Он видит это в её глазах. Видит собственное отражение — побитое жизнью, сломленное, уязвимое временем и демонами прошлого. И в них же видит себя тем, кем хотел бы быть: сильным, верным, тем, чьи руки не скрывает черная кожа, что давно стала его собственной. Он хотел быть видеть себя тем, в чьих руках не находятся жизни, чьи пальцы не познали грязь и смерть в столь раннем возрасте. Он хотел бы, хотел бы быть тем, кого она заслуживает. Того, кто мог бы удержать ее, прижать к себе и пообещать то, что сам Каз вряд ли скажет вслух хоть когда-то. Он бы непременно стал лучшей версией себя, возможно рассказал бы то, что не знают даже тени улиц Кеттердама. Ту правду, что видит во снах и оттого они столь редки, столь нежеланны. — Инеж. В её имени — сама его суть. Немое искупление за те грехи, которыми некогда гордился и вел почетный счет, в душе презирая самого себя с каждым днем все больше и больше. В её имени — светлый признак надежды на будущее вдвоем, которое никогда не наступит, ведь он не то что бы трус. Каз не признает это, просто отвергнет как не очень продуманный план, он ведь не любит риски. Она — тот самый Призрак, имя, что дал ей он сам, как какой-то зверушке, как насмешка над собственной жизнью. Над тем, чего так давно желал. Над мечтой, что стала неуловимо несбыточной. — Инеж, я… Бреккер почти ломается. Он похож на побитый хрусталь — лишь дотронься, всего на мгновенье, и вот осколки впиваются в каждый миллиметр тела, не оставляя живого места. Сломается он — сломается все то, что он так давно выстраивал. Его мир как карточный домик: такой же хрупкий и ненадежный, точно ветром сдувает, словно и не было вовсе тех тяжких лет, когда хромой и бездомный, маленький мальчик обещал отомстить. Его мир как игра в домино, где осталась лишь одна костяшка до заветной победы. Она застревает где-то в горле как приговор, не дает вдохнуть и не выдохнуть. Эта костяшка его личное предупреждение, мол, дальше нельзя, не так и не с ней, ты не сможешь, подавишься и исчезнешь в яме сырой, как простой парнишка, как тот, что умер у него на руках. — Ты можешь отпустить меня. Одно слово, один единственный шаг. Он мог бы удержать ее рядом с собой, не прикасаясь. Сказать пару слов для начала, вновь исхитриться. В таких вопросах Каз Бреккер мастак: стоит лишь надавить на что-то больное и ты уже в выигрыше, как бы противник не сопротивлялся. Он этот навык отточил также ловко, как карманные кражи. Пара легких движений, точно по искусной схеме и вот, цель достигнута. И все же Инеж другая, с ней так нельзя, он не даст себе сделать это. Любую вещь можно украсть, любого человека купить, но она не та, кого он мог бы себе позволить. Не сейчас, когда Призрак вновь способна исчезнуть. Не сейчас, когда можно вдохнуть рядом с ней, пусть и будет это в последний раз. Каким бы жадным не был Каз Бреккер, Инеж Гафа никогда не была бы ему по карману. Не тому Казу Бреккеру, что он видит в отражении ее глаз. Да, Каз почти уверен, что смог бы. Но не прямо сейчас. Не он, точно не он, может кто-то другой, однажды.