Глава 5. Игры теней

Свет падал украдкой, словно боясь прикоснуться к лакированной поверхности стола. Клёны за окнами пылали багрянцем, и от этого казалось, что вся комната пропитана терпким ароматом вина. Итачи вошёл, словно тень, задержавшаяся у порога. Его шаги бесшумнее шелеста листвы, но все трое почувствовали, как воздух наэлектризовался. Он опустился между Сакурой и Саске — ровно посередине, точно клинок, пронзивший сердцевину стола. Налил чай. Неторопливо. Пальцы его ласкали хрупкий фарфор, будто чужую, незнакомую кожу. — Как продвигается расследование? — спросил он с такой мягкостью, что слова обволакивали, словно шёлк. А затем, склонившись к Саске, его дыхание коснулось уха: — Ты правда веришь, что она пришла сюда только лечить? Коноха не забывает старые обиды… и старые желания. Саске хранил молчание. Лишь чашка в его руке предательски дрогнула — тонкая трещина прочертила гладкую поверхность фарфора, словно пульсирующая вена на бледном запястье. Медленно, словно преодолевая невидимую преграду, он повернул голову к Сакуре. Глаза — чёрные омуты, бездонные и непроницаемые, отражали теперь новые чувства: подозрение и голод в зловещем переплетении. Итачи откинулся на спинку стула, обращаясь уже к ней: — Ты ведь не шпионка, не так ли, Сакура-сан? Ты ведь не пришла сюда, чтобы снова растоптать его сердце? Её имя в его устах звучало как соблазнительная ласка и безжалостный приговор, сплетённые воедино. Тишина обрушилась на зал тяжёлым, душным покрывалом, под которым стало невыносимо жарко.

***

Дверь за Саске захлопнулась с тяжёлым, почти погребальным щелчком. В комнате властвовал лишь гул микроскопа да их сбившееся дыхание, теперь уже общее. Он приблизился сзади. Не касаясь. Но она ощущала его тепло — на спине, на затылке, на изгибе бёдер — словно он провёл по ней призрачной ладонью, не нарушая дистанции. — Итачи сказал… Коноха хочет закрыть квартал, — выдохнул он ей в самые волосы, и этот шепот опалил её кожу. Она обернулась. Резко. Грудь едва не коснулась его груди. Между ними — зыбкий воздух, который саднил лёгкие. — А ты веришь ему? Он не отступил. Наоборот — шагнул вперёд, сокращая пропасть. Теперь их разделял лишь тонкий слой ткани и десятилетие невысказанных тайн. — Ты думаешь, брат защищает тебя? Он использует всех. Даже тебя. Последнее слово почти коснулось её губ, словно лезвие. Она ощутила жар его дыхания на нижней губе, трепетное предвестие поцелуя. Она вдохнула — и втянула в себя его запах: металл и пот, горьковатый аромат клёнов, приправленный яростью. Он вдохнул — и опьянел от её запаха: терпкий антисептик, приглушённая ярость, и желание, которое она прятала даже от себя самой. Ни один не шелохнулся. Тишина загустела, стала почти осязаемой, словно туго натянутая струна между их телами — и вот-вот оборвётся. Его рука поднялась — медленно, отрешённо, как во сне — и замерла в сантиметре от её щеки. Она почувствовала жар его ладони на коже, призрачное касание, хотя прикосновения не было. Пальцы дрогнули, словно желая сорваться и утонуть в её волосах. Он опустил руку. — Я не знаю, кому верить, — выдохнул он, словно признаваясь в преступлении. И вышел, оставив за собой дверь, которая захлопнулась слишком громко, разбив хрупкую тишину на тысячи осколков. Полдень. Зной стоял такой густой, что воздух над опалённой землёй колыхался маревом, искажая реальность, как забытое сновидение. Сакура опустилась на колени перед третьим камнем. Саске застыл за её спиной — тень его фигуры, плотная и зловещая, накрыла её плечи, скользнула по шее, легла тяжёлым бременем на грудь, словно вторая, призрачная кожа. Пальцами она коснулась шершавой коры. Новый символ выжжен на поверхности. Круг, пронзённый четырежды. Смерть. Её дыхание замерло в груди. Он склонился следом, почти растворяясь в её ауре. Губы его, треснувшие от жажды, едва не коснулись шелковистых прядей её волос. — Почему ты здесь? — прошептал он ей в висок, так тихо, что слова опалили кожу, словно мимолетный, запретный поцелуй. — А ты? Тяжёлая тишина повисла между ними, сгущаясь и давя. Лишь прерывистое, рваное, словно в агонии, дыхание — единственная симфония, рождённая в унисон двумя истерзанными душами. Его рука неохотно легла рядом с её на камень. Мизинец робко коснулся её мизинца. Один миллиметр. Пропасть, обращённая в мост. И электрический разряд, жестокий и нестерпимый, прошил позвоночник обоих, оставив в памяти отпечаток боли и неведомого желания. Она почувствовала, как дрогнула его плоть, как сжались челюсти, как напряглось в ожидании каждое мускульное волокно его тела. Он отдёрнул руку, будто прикоснулся к раскалённому углю. Но глаза — чёрные, бездонные, расширенные от невысказанной страсти, почти звериные в своей откровенности — выдали всё. Она поднялась. Движение медленное, тягучее, каждое волокно её существа протестовало против неизбежного сближения. Теперь они стояли лицом к лицу. Недопустимо близко. Жар его тела обжигал, заставляя кровь быстрее бежать по венам. Его грудь вздымалась и опадала в такт её собственному сбитому дыханию, напоминая о запретной близости и невысказанных желаниях. — Я не хочу, чтобы ты умерла, — выдохнул он, слова сорвались с губ, словно мольба. Она едва коснулась его щеки кончиками пальцев. Невесомое прикосновение, обещающее спасение и погибель одновременно. Он перехватил её запястье в воздухе, сжав пальцы до боли. Не отпуская, прижал её ладонь к своей груди — прямо над бешено колотящимся сердцем. Под тонкой кожей она ощутила яростный, отчаянный ритм его жизни. Под камнем — клочок пергамента. Записка, начертанная чужой рукой. «Один из вас предаст». Он прочёл. Она прочла. И оба знали, с ужасающей неотвратимостью, что сейчас предать друг друга хочется меньше всего на свете.

***

Полумрак сгущался, словно чернила, разлитые по стенам. Тени от фонарей корчились, вытягивались, плясали, словно демоны, лижущие холодную кожу коридора. Сакура шла к его комнате, и каждый шаг отдавался набатом в ушах. Сердце билось с такой силой, что казалось, вот-вот вырвется из груди и застрянет в горле. Дверь распахнулась, словно подхваченная невидимым порывом, прежде чем она успела поднять руку. Он возник в дверном проеме — тень, сотканная из сумрака и стали. Замер в полушаге, словно хищник, приготовившийся к прыжку. — Ты думаешь, я шпионка? — выдохнула она, чувствуя, как пересыхает во рту. — Ты думаешь, я убийца? — его голос был низким, хриплым, как скрежет металла о камень. Больше ни слова. Тишина, густая и вязкая, словно паутина, накрыла их. Он шагнул вперед. Сакура отшатнулась, спиной ощутив холодную, шершавую поверхность стены. Его ладони легли по обе стороны от её головы, замуровав в клетку из плоти и костей. Клетку, из которой она отчаянно хотела и одновременно боялась вырваться. Дыхание обжигало ее губы. Горячее, прерывистое, как жар пустынного ветра. Запах его кожи опьянял — смесь пота, осенних кленов и невысказанной опасности. — Я не знаю, кому верить, — прошептал он, и его губы чуть коснулись ее, оставив на них привкус горькой правды. Она подняла руку — медленно, словно плыла в густом меду. Пальцы коснулись его груди, ощутили бешеный, сбившийся ритм сердца — бешеного, как у загнанного в угол зверя. Он перехватил ее запястье, жестко прижимая к стене над головой. Другой рукой коснулся ее шеи, едва ощутимо, кончиками пальцев прослеживая танец пульсирующей вены. — Скажи, что ты не предашь, — выдохнул он ей прямо в губы, и в его голосе звучала мольба, тщательно скрытая за маской неприступности. Она открыла рот — чтобы ответить, чтобы вдохнуть, чтобы поцеловать. Уже неважно. Он отпустил ее. Отступил в тень. Дверь бесшумно закрылась, оставив ее дрожать, прислонившуюся к стене, с губами, на которых все еще пылал след его обжигающего дыхания.

***

23:30. Ветер рвал одежду, как нетерпеливые руки любовника. Сакура вышла. Саске стоял у края, рубашка расстёгнута на три пуговицы, волосы взъерошены, грудь тяжело поднималась. Ни слова. Он протянул руку — ладонью вверх, дрожащей. Она вложила свою. Пальцы сплелись. Крепко. До боли. До синяков. Он поднёс её ладонь к своим губам — не поцеловал, а только выдохнул горячий воздух, медленно, по внутренней стороне запястья, поднимаясь выше. Она задрожала всем телом. Потом он разжал её пальцы. Положил прядь чёрных волос — длиннее его, тоньше. Итачи. Она подняла глаза. Он смотрел на неё — голодно, отчаянно, как человек, который умирает от жажды и боится пить. — Это не моя, — сказал он, голос сорвался. — Я знаю. Тишина. Только ветер. И их дыхание — одно на двоих, быстрое, влажное, почти стон. Он шагнул ближе. Ещё ближе. Теперь их тела касались — грудь к груди, бедро к бедру, сердце к сердцу. Она чувствовала, как он твёрд, как он дрожит, как он борется. Его губы нашли её — не поцелуй, а проба. Едва. Как будто он боялся, что она исчезнет, если нажмёт сильнее. Она ответила — сильнее, чем хотела. Руки в его волосах. Его ладони на её талии сжимали, будто он боялся отпустить. Поцелуй длился вечность и миг одновременно. Когда они отстранились, оба дрожали. Комната Итачи. 00:00. Десятки экранов. Камеры везде. На главном — крыша. Сакура и Саске. Губы в губах. Руки под одеждой. Дыхание — рваное, влажное, почти крик. Итачи сидит в темноте. Пальцы переплетены на коленях, как у молитвенника. Улыбка — медленная, удовлетворённая, почти нежная. — Танцуйте, дети, — шепчет он, и голос дрожит от удовольствия. Камера приближает. Прядь волос в её руке — его собственная. Он сам подложил её утром. На экране они падают на колени, не разрывая поцелуя. Рубашка Саске летит в сторону. Её халат распахнут. Итачи закрывает глаза. Слушает их дыхание через динамики — тяжёлое, влажное, отчаянное. Теперь они точно мои.