Глава 6. Допрос

Свиток прибыл в восемь часов семь минут. Он лежал у порога её комнаты, словно раненая певчая птица, безжизненно распростёртая на камне. Черная печать клана Учиха холодно блестела на багровом воске, а красная нить была затянута в узел повиновения, развязать который можно лишь смирением. Стражник в маске АНБУ безмолвно склонился в поклоне и исчез в коридорной мгле, оставив после себя терпкий запах кованой стали, сырой осенней листвы и безотчетной тревоги, неизменно сопровождавшей клан Учиха. Сакура подняла свиток. Пальцы её, словно осенние листья на ветру, мелко дрожали. Развернула. Почерк Итачи — выверенный, почти ласковый, словно каждое слово рождено не из чернил, а из тихого вздоха. «Прошу явиться в главный зал к 10:00 для обсуждения хода расследования. Итачи Учиха, глава клана». Не просьба — приказ, облаченный в шелк. Тот самый шелк, которым принято душить неугодных. Бумага в её ладони хрустнула. Вчерашний поцелуй на крыше еще пылал на губах, словно клеймо — обжигающее, отчаянное, точно последний глоток разреженного воздуха перед неминуемым падением в бездну. Вчерашний локон Итачи — все еще в её памяти — холодный, как лунный свет, и чужой, как далекая звезда. Сегодня — допрос. Сакура опустилась на край футона. В комнате витал горьковатый запах спирта, старого дерева и терпкий привкус собственного страха. За окном багряные клены застыли в неподвижности, но листья продолжали падать — медленно, обреченно, словно не решались коснуться земли, предчувствуя неминуемое гниение. Два часа. Два часа на то, чтобы собраться воедино. Два часа, чтобы вспомнить, кто она. Медик. Бывшая напарница. Женщина, когда-то безоглядно полюбившая Саске, готовая разбиться о неприступные стены его сердца. Она встала. Надела простую медицинскую робу — белую, как кость. Собрала волосы в тугой, безжалостный хвост. На лице — ни следа косметики. В глазах — сталь. Она была готова. 10:00: главный зал Главный зал поражал своими размерами и звенящей пустотой. Татами источали запах старого дерева и воска, отполированного поколениями преклоненных колен. Алые веера на стенах казались застывшими брызгами крови, навечно замершими в полете, готовые в любой миг сорваться и обрушиться вниз. Свет проникал сквозь резные решетки под потолком, вычерчивая на полу подобие клеток — точно такие же, как и в её собственной комнате. Итачи восседал на возвышении — в черном халате, с гладко зачесанными волосами, собранными в низкий хвост, и сложенными на коленях руками. Чай уже был разлит в две фарфоровые чашки. Он не потрудился подняться, когда она вошла. Лишь слегка склонил голову в знак приветствия — словно они старые друзья, а не палач и жертва, не охотник и преследуемая им добыча. — Присаживайся, Сакура-сан. Она замерла, словно вросла корнями в пол. Руки — за спиной. Позвоночник — стальной стержень. Итачи неспешно поднял чашку и отпил. Медленно. Его взгляд, неотрывно прикованный к ней, был подобен черной бездне, в которой отражалась она сама: маленькая, собранная, напряженная, готовая к неминуемому удару судьбы. — Ты все еще хранишь чувства к нему, — произнес он тихо, почти ласково, будто речь шла о пустячном капризе погоды, а не о смертельном уколе в самое сердце. — Я вижу это в едва заметной дрожи твоих пальцев, когда он оказывается рядом. В том, как ты задерживаешь дыхание, когда он бросает на тебя мимолетный взгляд. В том, как ты позволила ему коснуться твоих губ вчера ночью на крыше, когда безмолвная луна была единственным свидетелем вашей слабости, а вольный ветер — невольным соучастником. Последние слова сорвались с его губ и упали меж ними подобно надгробной плите, расколов звенящую тишину на тысячи осколков. Сакура осталась недвижной. Лишь кулаки ее, сжатые за спиной, побелели от напряжения. — Если и хранила — ты приложил все усилия к тому, чтобы они навеки канули в Лету той ночью, когда уничтожил свой собственный клан. Итачи тронула едва заметная, печальная улыбка, словно он погрузился в воспоминания о чем-то давно минувшем, светлом и безвозвратно утраченном. — Не уверен. Иногда пепел бывает куда теплее, чем бушующее пламя. Он способен хранить тепло намного дольше, чем мимолетный огонь. Он положил на стол старую фотографию. Пожелтевшую от времени. Ей — двенадцать. Саске — тринадцать. Она перевязывает ему кровоточащую руку после изнурительной тренировки. Он смотрит на нее — с той же нескрываемой нежностью, что и вчера, когда думал, что никто не видит: с той же смесью тихой боли, признательной благодарности и чего-то еще, что тогда еще не облечено было в слова. — Взгляни, — произнес Итачи. — Когда-то это было чистым. А что теперь? Теперь он прячет твои волосы, как краденные сокровища. Теперь он тайком стоит у святилища в ночной тиши. Теперь он — лишь бледная тень того светлого мальчика. Сакура не прикоснулась к фотографии. Но взгляд ее на долю мгновения упал на нее. И этого оказалось достаточно. — Не смей осквернять мое прошлое. Итачи поднялся. Медленно приблизился. Остановился в шаге от нее. Теперь между ними было расстояние лишь одного дыхания — обжигающе-горячего и ледяного одновременно. — Ты ведь не хочешь, чтобы он снова бесследно исчез, не так ли? Я могу это устроить… Или же предотвратить. Голос его — лишь легкий шепот. Глаза — бездонные омуты. В них — все, что он разрушил, и все то, что еще только собирается предать огню. Сакура шагнула вперед. Теперь между ними — один роковой сантиметр. — Ты угрожаешь ему? — Я защищаю его. От тебя. Он протянул ей увесистый конверт. Толстый. Тяжелый. — Тогда загляни в его настоящее. Она взяла его. Не поблагодарила. Резко развернулась и вышла. Дверь за ее спиной закрылась с тихим, почти нежным щелчком. Она открыла конверт дрожащими руками. Снимки посыпались на стол подобно костям из мешка мертвеца. Саске ночью у святилища. В руке его — прядь волос. Розовых. Её. Вся боль и мучительная вина отразились на его лице. В его покрасневших от шарингана глазах плескался лунный свет и непостижимая древняя тьма. Он был там. Он взял мои волосы. Зачем? Она опустилась на пол — ноги ее, словно подкошенные, отказали. Рядом валялась детская фотография — светлые улыбки, лучи солнца, невинность, которую еще предстояло утратить. Два мира. Один — чистый. Другой — безнадежно отравленный. Она взяла один из снимков. Увеличенный фрагмент. Прядь волос в его ладони. Её прядь. Точно такая же, какую она вчера нашла у него в ладони. Он сохранил её. Или собирал? В памяти её всплыл вчерашний поцелуй. Его руки в ее волосах — жадные, отчаянные. Его горячее, сбивчивое дыхание на ее шее. Его губы — на ее губах, на ключице, на запястье. Он лгал. Тренировочная площадка оказалась пуста. Только багряные клены и порывистый ветер. Он оттачивал ката — с яростным остервенением, до крови на сбитых костяшках, до струй пота, стекающих по вискам. Рубашка прилипла к спине, обрисовывая каждый мускул его натренированного тела. Она подошла бесшумно. Бросила снимки прямо к его ногам — они разлетелись по земле, подобно опавшей осенней листве. — Объясни. Он замер. Опустил взгляд. Лицо его вмиг побелело — резко, словно вся кровь моментально отхлынула от него. — Это не то, что ты думаешь. — А что я должна думать, когда узнаю, что ты тайком прячешь мои волосы? Он шагнул к ней. Схватил за плечи — крепко, до боли, пальцы его впились в её нежную кожу. — Послушай меня хоть раз! Она с силой высвободилась из его хватки — резко, словно от удара. — Я слушала тебя всю свою жизнь. И скажи мне, к чему это меня привело? Она ушла. Он остался один, с разбросанными фотографиями у ног, а ветер разносил их по тренировочной площадке как блеклые осенние листья, как обрывки лжи. Сумерки. Личный кабинет Итачи. Он ждал. Сидел в кресле, остывший чай стоял на столе, и тусклый свет настольной лампы выхватывал болезненные тени под глазами. — Видишь? — произнес он тихо, когда она вошла без стука. — Он вовек не сможет вырваться из тьмы. А ты — сама суть света. И свету не место рядом с ним. Он протянул ей небольшой стеклянный флакон, наполненный прозрачной жидкостью, холодной, как лед. — Противоядие. Если он когда-нибудь снова отравит кого-либо… У тебя будет выбор: спасти или не спасти. Она взяла флакон. Ее пальцы не дрогнули. — Ты думаешь, что я поверю тебе? — Я думаю, что ты уже поверила. Она вышла. Дверь за ее спиной закрылась — громче, чем в прошлый раз.

***

Полная луна низко висела в ночном небе подобно выжженному шарингану, бесстрастно наблюдающему за всеми грехами человечества. Сакура стояла на самом краю крыши, сжимая в руке флакон и фотографии. Ветер безжалостно трепал волосы, а багряные клены шелестели внизу подобно потокам крови или потокам лжи. Шаги за спиной — такие знакомые, отчаянные и тяжелые. Теплые ладони сомкнулись на ее талии, прижимая к себе. Саске. Она замерла. Не оттолкнула. Но и не ответила. Его горячее, сбивчивое дыхание коснулось ее шеи. Его руки обвили ее живот, не позволяя сдвинуться с места. Пепел все еще теплый.