1

Поезд наконец-то остановился. Люди, как подорванные, вскочили со своих мест и в каком-то немом соревновании наперегонки начали ломиться к выходу. Олеся в этом участвовать не стала, хотя на воздух хотелось ужасно. В плацкарте, казалось, смешались все запахи мира и просочились в каждый угол: вот тебе и аромат рыбы, и чьих-то сладких духов, запах не слишком свежих простыней, а ко всему прочему и характерный для всех железных дорог запах сгоревшего дизельного топлива, литола и угольного дыма. Голова от такого калейдоскопа ароматов уже шла кругом, подступала тошнота. Нужно было срочно спасаться, но Олеся спокойно стояла, сжимая в ладони ручку одного единственного чемодана, и ждала, когда же закончится на первый взгляд нескончаемая очередь на выход из выгона. Спустя вечность мольбы девушки были услышаны, и она быстрыми шагами вынырнула на свободу. Осенняя Казань. Хмурая, холодная, мрачная. И все-таки роднее Москвы. В последнее время у Олеси даже рябило в глазах от снующих туда-сюда людей в пестрых столичных одеждах. Здесь же все монотоннее, яркие цвета встречаются редко. Девушка была уверена, что через время она начнёт тосковать по столице, в которой жила последние годы, но пока что ощущение счастья от возвращения домой разливалось по телу, заставляя оставить позади и величественный образ Красной площади, и длинные бесчисленные набережные, и провалившуюся мечту о поступлении в самый престижный университет страны. Казань даже пахла иначе. И сейчас Олеся стояла посреди перрона и вдыхала воздух родного города, позволяя ему полностью заполнить лёгкие. Запахи возвращали воспоминания. Девушка отчетливо видела, как пять лет назад она стояла здесь же, на этом же самом перроне, прощаясь со своими близкими. Обнимала их на прощание, обещала быть хорошей девочкой и не попадать в передряги. А главное – беречь себя. Держала в левой руке почти такой же чемодан, немногим меньше нынешнего. Правой рукой теребила сложенную в несколько раз бумажку с адресом и именем тётки, которая радушно согласилась приютить тогда еще совсем девочку в своей девушке в Москве, взамен на выполнение всех дел по дому. Заплакала Олеся уже только в вагоне, когда состав двинулся и начал набирать скорость. Бабушка, оставаясь все дальше и дальше за окном, продолжала махать голубым платком, на котором они вместе вышивали свои инициалы, когда девушке едва ли стукнуло восемь. В тот момент Олесе казалось, что новый город не примет ее, и она с позором вернётся назад, будет умолять взять ее в прежнюю школу посреди учебного года, ловить насмешливые взгляды одноклассниц и, каждый раз слыша перешёптывания в своем присутствии, неизменно думать, что это обмениваются новыми гадостями о ней. Но все сложилось иначе: Москва захлестнула Олесю своими красками, своим темпом и ритмом жизни, повела в этом танце, как самый активный партнер, заставила забыть серую Казань с хмурыми прохожими и творившимся на улицах беспределом. И, быть может, теперь ее ноги в высоких черных сапогах не стояли бы здесь, если бы не проваленные экзамены, отказ о зачислении в Московский университет и все чаще вспыхивающие на бытовом фоне ссоры с тёткой. Но сейчас, вдыхая запах города ее детства, девушка почти не жалела о том, что вновь оказалась здесь. Сердце забилось быстрее от осознания скорой встречи с родными людьми. Они не виделись уже три года. Последний раз она приезжала к семье на новогодние праздники, но вместо обещанной недели провела тут всего три дня: сказала, что перенесли экзамены в школе, нужно скорее возвращаться, готовиться. Соврала, конечно. Никаких экзаменов никто и никуда не переносил. Олеся бежала от скуки. Ледяной ветер продувал тонкое, зато модное пальто, которое Олесе подарили бывшие одноклассницы на последний день рождения – ей тогда исполнилось 18 лет. «В следующий раз надену кофту потеплее. А может и две»- думала девушка, пока ждала автобус на смутно знакомой остановке. Время шло, а транспорта все не было. Заветный автобус не виднелся даже на горизонте, зато стремительно надвигались сумерки. С приходом вечера становилось все холоднее. Ветер поднялся еще сильнее и теперь крутил по дорогам недавно выпавший снег. Пальцы на руках, незащищенные должным образом от мороза, постепенно отказывались функционировать, от чего чемодан становилось держать почти невозможно. Психанув, Олеся топнула ногой, повыше подняла шарф и пошла в сторону дома, едва ли различая в резко наступившей темноте нужную дорогу. «Мостиком», благодаря которому девушка планировала распознать на верном ли она пути, должен был стать рынок, на который они всегда ходили с бабушкой. Оттуда до их дома было подать рукой – каких-то три поворота и можно увидеть дверь их старого потёртого подъезда. И спустя пятнадцать минут ходьбы этот «мостик» появился в поле зрения. Промерзшая девушка ускорила шаг, продолжая мысленно ругать себя за выбор недостаточно теплой одежды. Несмотря на вечернее время суток, рынок был полон. Люди возвращались с работы и учёбы, неприкаянная шпана бегала между прилавков, попрошайки выклянчивали денег у работяг, последние злостно махали на них рукой и, ускоряясь, шли прочь, опасаясь по приходе домой обнаружить пропажу бумажника. Олеся помнила всю эту картину как свои два пальца. Ни годы жизни в Москве, ни хоть где бы то ни было никогда и не за что не сотрут её из памяти. Такое не забывается. Подобные воспоминания становятся частью тебя и превращают свою жизнь только вместе с твоей, хочешь ты того или нет. Для того, чтобы выйти на финишную прямую и помчаться домой, девушке оставалось пройти каких-то два прилавка. Но в какой-то момент она остановилась. Вольно или невольно она услышала громкие удивленные возгласы, смех, какой-то стук по чему-то деревянному и фразы: - Ай, молодца! Стаканчики подымаем, деньжата получаем! Хорош, пацан. Кто следующий? Почему-то захотелось посмотреть, о чём идет речь. Большая толпа скопилась вокруг одного из прилавков, и Олеся, ведомая интересом, двинулась к ней. Молодой мужчина играл в напёрстки, приговаривая при этом разные забавные фразы. Именно этот голос, какой-то сухой и хриплый, эхом оставался висеть в морозном воздухе. От удивления девушка вскинула брови. Непроизвольно, просто эмоции за всю свою жизнь Олеся так и не научилась скрывать. В Москве бы такого товарища уже давно погнали в шею милиционеры. Чего же здесь ждут? - А можно мне? – какая-то женщина из толпы выходит вперед немного неуверенно, перебирает руки, но смотрит прямо, хотя и будто бы уже жалея о решении. - Ну конечно! Никто из желающих в стороне не останется! – опять хрипит мужчина и улыбается как-то неестественно. От улыбки этой мурашки идут по коже. «Обманет, это точно» - думает Олеся. И уже хочет уйти, но женщину становится жалко. Маленького роста, тучная, уже точно в возрасте, она напоминает Олесе её бабушку. Позволила бы она ей участвовать в такой сомнительной игре? Нет. Тогда почему эту женщину хочет оставить в беде? Несправедливо выходит как-то. А отец, пока живой был еще, хорошо научил Олесю, что такое поступать по справедливости. Почему именно сейчас это чувство взыграло внутри девушки, она точно сказать не могла. Как и поделать с ним ничего ровным счетом тоже. Слова словно сами сорвались с губ. Только спустя секунду Олеся поняла, что звучат они как-то чересчур грубо, а оттого смело: - Да все это надувалово. Не верьте вы им, обманут же! - Э, мадам, вы кто такая? Если вам когда-то не повезло, то нечего тут народ честной смущать. – отвечает хриплый и вроде как смеется, а глаза злые становятся, темнеют. Бегают по всем присутствующим – реакцию проверяет. А в конце все равно на Олесе взгляд останавливает и сверлит им. Ничего хорошего нет в этом взгляде. И надо бы уходить, да только ноги, уже замёрзшие и оттого негнущиеся, не сдвигаются с места. - Я в таких аферах не участвую. И никому не советую!- второе предложение говорит уже громче, видя, что люди смотрят на нее, хлопают глазами, пытаются рассудить, что к чему. – Я с Москвы только вернулась, так вот там таких только так гоняют. Сами посудите, какой им прок вам деньги вот так просто отдавать, за спасибо? Сами пади последний хлеб с солью доедают. - Права девка!- доносится первая реакция от какого-то мужчины из толпы. Он закидывает сумку на плечо и уходит. За ним начинают стягиваться и остальные зеваки, кто-то разочарованно качает головой: то-ли от того, что в людях еще больше неуверен теперь, то-ли от того, что поучаствовать хотел, а теперь уже и неудобно – если «обуют» все-таки, сам виноват останешься, предупредили ведь. Олеся победно вскидывает голову и пытается слиться с толпой, скорее уйти домой, пока пальцы на руках окончательно не примерзли к железной ручке чемодана. - Ан-нет, мадама, вы останетесь, пожалуй, здесь. – чья-то крупная ладонь грубо сжимает плечо и разворачивает девушку на 180 градусов. Второй раз за вечер Олеся встречается взглядом с этими злыми зелеными глазами, вот только на этот раз не знает, что делать. Хочется просто сбежать. Но по всей видимости мужчина настроен на разговор, вот только что ему говорить? Извиняться? Олеся не считала себя виноватой. Грубить дальше? Быть может тогда мечта дойти наконец до дома так и останется лишь мечтой. - Ты че, москвичка хренова, берега попутала? Ты знаешь, что ты сейчас пацанов по сути на бабки кинула. Так дела не делаются. Держу в курсе. - зрачки в глазах широкие. Девушка свое отражение в них видит. И это ей очень не нравится. - Уберите руки. – спокойно сказала Олеся и повела плечом. Чужая рука соскользнула слишком легко, будто брюнет вовсе и не старался её там удерживать. «Не воспринимает всерьез, значит. Думает, я не побежала бы.»- проносится в мыслях у девушки. А ведь действительно бежать не собиралась – смысла нет. Они, черти, быстро бегают, а тем более куда ей – замёрзшей, с этим дурацкими чемоданом, к тому же по скользкой дороге. Упала бы. А если и не упала, все равно догнали бы. - Руки не руки, а ответ-то какой?- мужчина вытащил из кармана кожаного плаща пачку сигарет и закурил, не сдвигая испытывающего взгляда с девушки ни на миллиметр в сторону. Олеся тоже смотрела на него. Сначала на ресницы длинные, потом на пальцы тонкие и длинные, которыми он сигарету держал. А потом подняла глаза на шапку, которая почему-то сползла куда-то немного в бок. И почему-то это позабавило девушку: то-ли так сработал стресс, то-ли это действительно было смешным, а вот только все равно Олеся вслух засмеялась. - Ты посмотри, Кащей, ей смешно. Зачем с ней возишься? Отбери сумку, по-любому деньги привезла, раз с Москвы сука едет. – крупный мужчина сзади, одетый в одну только олимпийку, дернулся вперёд, уже протягивая руку к чемодану. Здоровяк не на шутку испугал Олесю. По видимому нервы у него ни к черту. Девушка покрепче сжала ручку, да так, что та почти что впечаталась в кожу. Будто это могло чем-то помочь, если тот второй и правда решит отбирать её вещи. Но узнать это так и не пришлось. Первый мужчина, которого, как отметила про себя Олеся, назвали Кащеем, вытянул свободную от сигареты руку в сторону: - Тихо, тихо. Обожди. Мы же не хотим напугать или обидеть мадмуазель, да? Мы же не гопники с вами какие-то, мы порядочные люди, добрые. – говорил он все это с какой-то необычной расстановкой, которая почему-то, как казалось Олесе, не сулила ничего хорошего. – Ты вот просто скажи, тебя какой черт за язык потянул, а? Ты откуда взялась, москвичка? - С Москвы. – ответила Олеся и только потом поняла, насколько это дурацкий и детский ответ. - Опять двадцать пять. Ты вообще не сечёшь короче. Твоя радость, что у нас сегодня хорошее настроение. Все люди же заслуживают второй шанс, да, пацаны? Вот слушай сюда тогда. Еще раз ты влезешь или еще какую шутку-прибаутку выкинешь, сумочку точно заберём. А там еще чего может посмотрим. – окурок летит в ближайший сугроб, а на лицо брюнета возвращается та самая натянутая улыбка. А Олеся стоит пораженная – никогда раньше она не думала, что у таких злых и никчемных людей могут быть такие совсем по-детски забавные ямочки на щеках. Щелчок пальцев перед глазами отрезвил и вернул в реальность. - Беги давай, антилопа. Пока не передумали. – здоровяк явно был не доволен решением, вынесенным своим главным, и говорил еще разгоряченнее прежнего. Прощаться Олеся не стала. Только развернулась резко и побежала к нужному дому, слыша, как в спину свистят, по всей видимости, таким образом провожая. - Мы еще встретимся, москвичка!- отскакивал от домов эхом хриплый голос. А Олеся почти молилась, чтобы этого больше никогда не произошло. Знала ведь, что промолчать не сможет. Не так воспитывали. Подъездная дверь повиновалась не сразу. Железо из-за резкого снижения температуры примерзло. С третьей попытки железная преграда все-таки пропустила вперед, и девушка влетела внутрь, чувствуя, как колит замерзшие пальцы, а дыхание не может выровняться после неожиданной вечерней пробежки. - Вот уроды! – вырвалось у девушки. Она даже топнула ногой от злости, которую больше не во что было спроецировать. И стала медленно подниматься на свой этаж. В подъезде почти ничего не поменялось, разве что совсем страшные и облупленные дырки на стенах кто-то не очень заботливо закрасил зеленой краской. Воздух был влажный, неприятный. На втором пролете витал запах жареных пирогов. Почувствовав его, Олеся вспомнила, что ела последний раз утром, еще в поезде, какие-то бутерброды, которыми угостила соседка по плацкарту. Теперь желудок, вспомнивший о том, что ему вообще-то необходим новый прием пищи, недовольно и неприятно урчал. Теперь девушка поднималась, перешагивая сразу через две ступеньки за раз, стараясь таким образом быстрее сократить расстояние. Показалась заветная дверь. Олеся мешкалась. Она ведь даже не написала письмо о том, что планирует приехать. Все это стало неожиданностью для нее самой, и теперь, уже стоя здесь, она боялась представлять, каким тогда будет удивление её семьи. Но замерзшие конечности и голод решили все за нее. Не на вокзал же возвращаться? Да и куда идти дальше? Теперь все дороги вели только в одно место, и Олеся уже прямо сейчас здесь стояла. Неуверенный стук красными от холода пальцами обрушился на дверь. За ним последовали еще несколько таких же ударов. В квартире послышались шаркающие шаги и щелчок выключателя света в коридоре. Замок провернулся и, не спросив «кто там?», пожилая, совсем уже седая женщина открыла дверь: - Миша, ты так рано…- женщина не договорила фразу и резко закрыла рот руками, демонстрируя шок. – Олеся…Олесенька, это ты! Приехала, родная, маленькая! – Полина Филипповна кинулась в объятия внучке через порог, совсем забыв о всех приметах и нормах этикета. Олеся крепко прижала бабушку к себе свободной левой рукой и тихо, скорее для убеждения самой себя, сказала: - Да, баб, я домой. Насовсем.