2

На поверхности черного чая расходились волны от быстрых круговых движений ложкой. Олеся сидела на деревянной табуретке, подперев подбородок рукой и опустив ноги в повидавший жизнь голубой тазик с горячей водой. В квартире мало что изменилось за время её отсутствия. В зале встречал всё тот же сервант, внутри которого по-хозяйски расположилась коробка со свечами на случай отключения электричества, сувенирная тарелка с изображением древних руин, давно привезенная из Греции бабушкиной подругой тетей Леной, елочные игрушки и семейная реликвия — чайный сервиз, из которого, однако, никто никогда так чай и не пил. Рядом с сервантом стоял небольшой диван со сложенными на краю двумя подушками и одеялом. На нем спала бабушка. На стенах висели картины, которые вырезал когда-то давно из дерева папа, единственный сын Полины Филипповны. С одной из них умными глазами смотрел олень, стоящий где-то на краю обрыва, на другой высились аккуратные берёзы, на третьей был изображён профиль красивой женщины, смутно напоминающей маму. Быть может отец и пытался изобразить именно её — Олеся никогда не спрашивала его об этом, а теперь эта возможность была утрачена навсегда, поэтому можно было фантазировать все, что угодно касательно творчества отца да и жизни родителей в принципе, все равно правду никогда никто уже не расскажет. Кухня тоже оставалась прежней: старенькая приплюснутая к потолку люстра, облупившиеся от хода времени табуретки, расписанный красными цветами чайник. Казалось, изменения коснулись одной только комнаты, где когда-то Олеся жила со своим младшим братом Мишей. Исчезли с полок шкафа мягкие игрушки, на маленьком квадратном столе больше не лежали тетради с детскими рисунками, пропало и их совместное фото, прежде всегда стоявшее на подоконнике в левом углу, прямо в изголовье кровати младшего брата. Когда они были детьми, то разлучить их было совсем невозможно, особенно после смерти папы. Олеся отдавала Мише все свое сладкое, рассказывала ему перед сном выдуманные на ходу сказки, чтобы тот скорее заснул. В выходные, когда бабушка, чтобы заработать копейку, шла на базар продавать вязаные варежки и носки, Олеся оставалась дома с Мишей, с грустью поглядывая в окно на двор, где резвились её одноклассницы. Но по мере взросления брат с сестрой стали отдаляться друг от друга. Олеся чувствовала, что начало этой пропасти положила именно она. Когда уехала в Москву. Она до сих пор помнила, в какой истерике был брат, когда она садилась в вагон, на долгие годы унёсший её в столичную жизнь. Он часто писал и звонил, и по началу Олеся не пропускала ни одной возможности поговорить с братом. А потом у нее появились друзья. И новые интересы. На третий год Миша перестал звонить. А потом и писать. Переломный момент случился именно после нового года, который они последним отмечали вместе. Олеся по-прежнему помнила взгляд голубых глаз брата, когда она набивала дорожную сумку свитерами и джинсами. Миша мялся в дверном проеме, но ничего не говорил. — Время быстро пролетит. Вот увидишь. И летом я уже вернусь, опять будем вместе. — говорила блондинка, когда уже стояла обутая и закутанная бабушкой в шарф по самые глаза. — Угу. — только и выдавил брат, наскоро обнял сестру и ушел в комнату. Тогда Олеся ничего не заметила. Слишком спешила назад в Москву, к подругам, к тусовкам, к красивым старшеклассникам, которые научили её курить и ругаться матом. А летом, когда она впервые не приехала домой, сославшись на работу, которую она нашла в Москве, Олеся получила письмо: «Надеюсь, ты больше никогда не приедешь домой. Тебя здесь больше никто не ждёт. Оставайся в своей дурацкой Москве. Больше не твой брат, Миша.» И Олеся действительно не стала больше приезжать. Затаила обиду, как малый ребенок. Хотя стоило вернуться первым же поездом, поговорить, объяснить все ребенку, помириться. Но взыгравшая гордость одержала победу, и теперь Олеся даже не представляла, насколько глубоко пролегала эта трещина между ними. В ту ночь Миша так и не вернулся домой. Полина Филипповна предупредила о том, что в последний год это стало обычным явлением и вроде как нужно просто привыкнуть. Она, мол, уже свыклась и бывает, особенно в выходные, знает, что вернётся Миша под утро. И все-таки всю ночь не спала. Сидела у окна на кухне, вглядывалась в ночную темень, стараясь разглядеть в этой мгле родной силуэт. Олеся тоже долго не могла уснуть. Старая кровать, на которой за все эти годы, очевидно, никто не спал, казалась непривычной и незнакомой. Половину ночи Олесю терзал вопрос, куда же может сбегать ночью подросток четырнадцати лет, особенно теперь, когда в Казани было неспокойно как никогда прежде. Но, решив, что этот вопрос она задаст завтра лично брату, все-таки провалились в беспокойный сон, в котором вторую половину ночи от кого-то убегала по темным улицам, но на утро никак не могла вспомнить его лицо — запомнились одни лишь зеленые глаза. Никогда прежде Олеся не думала, что дверной звонок может стать отличной заменой будильника. Когда блондинка открыла глаза и медленно поднялась в постели, бабушка уже миновала коридор и добралась до двери. — Миша, ну наконец-то! Голодный? Кушать будешь? — Баб, спокойно, я суп сам себе налить могу, ты садись отдыхай давай. — послышался мальчишеский голос. Олеся не знала, стоит ли ей выйти в коридор, чтобы встретить брата, или же дождаться, когда он войдет в спальню сам. Но судьба решила все за нее. — Чьи это сапоги? У тебя кто-то в гостях? — в голове парня сквозило удивление. По-всей видимости, настолько редким явлением в этом доме были чужаки. — Да нет же, Мишенька, Олеся приехала домой. — радостно отвечала бабушка, скорее всего уже из кухни, потому что её голос звучал более отдаленно, а вместе с ним слышались звуки шарканья поварешки о стенки кастрюли. — Ах Олеся вернулась. — тихо пробормотал Тилькин и через считанные секунды уже стоял посреди комнаты. Олеся вскочила с кровати и просто уставилась на брата. За эти годы он здорово возмужал и теперь был на целую голову выше. Девушка видела, как брат напряжен: по его лицу ходили желваки, голубые глаза смотрели строго и в то же время как-то печально. — Привет, Миш. Давай обнимемся хоть что-ли, я тебя три года не видела. — Олеся протянула к брату руки в примирительном жесте. — Тебе чё надо здесь? За объятиями приехала? Не поздно ли вспомнила, сестренка? От шока челюсть Олесь едва ли не упала на ковёр, постеленный в центре комнаты. Она ожидала любой реакции, даже грубой. Но едва ли настолько. Молчание заполнило комнату. Неловкая пауза ощущалась физически. Теперь фраза «на душе скребут кошки» становилось как никогда понятной. Тикали оранжевые часы, стоящие на тумбочке в зале, за окном кто-то заводил машину, шаркали по кухонному полу Бабушкины тапки. Молчали только они оба. Она, с мокрыми глазами, и он, со сжатыми кулаками и сердито-печальным выражением лица. — Миш, извини. Я знаю, что надо было приехать раньше. Поговорить, разобраться во всем. Но теперь же я здесь, правильно? Почему бы нам не поговорить обо всем сейчас? — Олеся опустила голову и смотрела на брата исподлобья. Она ощущала, как начинали гореть кончики ушей и щеки. Только сейчас вина захлестнула её как никогда раньше. Глядя в глаза брата, она не могла думать ни о чем другом. «Когда он успел так повзрослеть? А меня не было рядом…» — Все сказала? — Миша многозначительно смотрел на сестру. Олеся не могла выговорить больше ни слова, поэтому просто кивнула. Несколько секунд блондин просто стоял и смотрел в глаза девушке. А потом резко подался навстречу, схватил её под локоть и потащил в коридор. — Ну тогда проваливай. — он швырнул её к дверям, и Олеся чудом удержалась на ногах. — Где твоя сумка? Я не хочу, чтобы даже одна твоя вещь еще хоть на минуту задерживалась в моей комнате. — Миша, ты совсем?! Это такая же моя комната, как и твоя! И я приехала не для того, чтобы лишний раз выяснять отношения, а чтобы уже наконец помириться. — Правда?! Что такого случилось, что ты вдруг вспомнила о нас? Все это время тебе и в Москве неплохо жилось. Не звонила, не писала. Катись обратно, я сказал! — парень сжимал и разжимал кулаки, но голос его дрожал, было видно, как теперь и у него скапливались в уголках глаз слезы. — Миша, ты не справедлив. Я же не просто так там сидела. Я… Но он не дал договорить. Схватил уже пустую сумку и швырнул её на пол, прямо под ноги сестре. На звуки ссоры выбежала бабушка, причитая и закрывая рот рукой. — Господи, дети, да что же это делается! — А чем ты там была так занята, что недели в год не могла нам выделить?! По мужикам шастала?! Это твоя работа была? Вся Москва тебя уже поимела, поэтому домой вернулась? Или, мож, остался в запасе кто?! — слезы катились по лицу брата, он больше не мог их сдерживать. Он громко кричал, стоя посреди прихожей, размахивая руками перед лицом Олеси. Олеся тоже не могла сдержать слез. Она и предположить не могла, что именно это думает о ней брат. Хотя, отдаленная часть правды была в его словах, ведь по сути она действительно много времени проводила в компании мужчин, вот только не таким образом, как предполагал Миша. Рука сама взлетела в воздух и треск от звонкой пощечины разлетелся по всей квартире. Бабушка в очередной раз охнула, Олеся заплакала сильнее прежнего, от осознания собственной вины и злости на брата, хотя по сути и эта злость была на саму себя. Если бы она поступила как взрослый человек тогда, несколько лет назад, сейчас бы всего этого не было. — Хорошо. Тогда уйду я. — тихо сказал Миша, растирая красную от шлепка щеку. А потом плюнул девушке в ноги и быстро вылетел на лестничную площадку. — Миша, Миша, пожалуйста! — бабушка побежала вслед за ним, но все трое знали, что догнать его не предстояло возможным. Олеся стояла как вкопанная и не знала, что теперь делать. Возможно, впервые в своей жизни она чувствовала себя настоящим дерьмом. Миша не вернулся домой через час. И спустя три часа. И через пять. Когда часы пробили девять вечера, бабушка снова пододвинула табурет к окну и стала вглядываться в вечернюю мглу. — Баб, ты и так сегодня не спала. Ложись, давай я подежурю. — Олеся обняла бабушку со спины, а та положила свои морщинистые руки поверх молодых девичьих ладоней. Олесе казалось, что в последнюю их встречу руки Полины Филипповны выглядели моложе, и это в который раз за последние два дня больно ударило по затылку осознанием быстротечности и ценности времени. — Он не вернётся, да, Олесь? Он сказал, что уходит. Миша не придет? — бабушка снова начинала плакать, теперь смотря прямо внучке в лицо. Блондинка чувствовала свою вину. Если бы у нее была возможность отмотать время назад, она бы пошла жить в гостиницу. Тогда бы все сложилось куда лучше: избежала бы семейной ссоры, да и стычки с теми бандюгами на рынке тоже. Но, к сожалению, время не из тех величин, которые подлежат возврату или обмену. А потому все накопившиеся вопросы надо было решать прямо сейчас. Иметь дело с тем, что уже произошло, а не могло бы быть в одной из альтернативных вселенных. — А ты не знаешь, где он может быть? Может, номера каких-нибудь друзей, адреса? — Да нет, конечно, куда мне. Хотя, знаешь, адрес одного может и знаю, подожди, внуча. — Полина Филипповна тяжело поднялась с табуретки и быстрыми шаркающими шагами отправилась в зал. Оттуда донесся звук шелеста бумаги, а уже через несколько минут женщина стояла с листком, на котором простым карандашом был написан адрес какого-то Кирилла. — Друг Мишкин. Он может знать, где Миша. Да, Олесь? А может Миша вообще у него. Как думаешь, может же быть такое, Олесь? — девушка видела, как тряслись старческие пальцы, хватающиеся за кромку бордовой косынки, завязанной на голове. — Ну конечно, баб. Далеко точно не ушел бы. Я найду его, ты жди. Мы с ним спокойно наедине поговорим, все вопросы решим и вместе вернёмся. Ты лучше чайник поставь, а то как мы согреемся, когда вернёмся. — девушка натянуто улыбнулась, глядя в лицо женщины, заменившей ей мать. Сделать это было тяжело, но жизнь — хороший кукловод, и даже тогда, когда тебе чересчур не хочется что-то делать, приходится прикладывать усилия, чтобы играть свою роль. Ради блага других и своего собственного. Олеся наспех оделась, поцеловала бабушку в макушку и быстро вылетела во двор. Выпавший за ночь снег лип к подошве, мешал пробираться вперед, ноги разъезжались в разные стороны. Холодный ветер с мокрым снегом летел прямо в лицо, обжигая кожу и заставляя глаза слезиться. Олеся чувствовала, как по щекам стекали редкие слезы, и внутренне материлась. Записанный на бумажке адрес девушка знала. Когда-то в этом доме жила её бывшая учительница по математике, которая по доброте душевной давала дополнительные уроки отстающим ученикам по своему предмету, в число которых, к сожалению, входила и Олеся. Когда девушка увидела нужный серый дом формы буквы «Г», все лицо уже было покрыто инеем и мокрыми дорожками от слез. В подъезде свет от желтой лампы подсвечивал лицо и Олеся видела, насколько белыми стали её ресницы. Стряхнув снег с лица левым рукавом пальто, блондинка постучала в дверь с красной обивкой. За дверью тут же послышался женский крик, звон бутылок и приближающиеся шаги. Дверь открылась и в в подъездных сумерках Олеся увидела низкого роста худую женщину. Под её глазами пролегли иссиня-черные синяки, губы были обветрены и уже покрылись корочками, грязные волосы паклями спускались к плечам. На серой водолазке выделялось жирное темное пятно. — Ты кто такая? Если опять этот козел отправил, чтобы деньги забрать, скажи, чтобы катился ко всем чертям, ублюдок херов! — пьяный голос женщины надрывался, отдаваясь эхом по всей подъездной площадке. — Вы не так поняли. Я пришла к Кириллу. Мне нужно с ним поговорить. Рыжеволосая женщина выпучила глаза, как-то недобро ухмыльнулась: — К Кириллу значит. Теперь и он своих кобыл будет домой таскать. Весь в папашу своего конченного. — тут она обернулась куда-то вглубь коридора. — Иди сюда, паскуда! Какая-то шалава стоит в дверях! Из-за угла коридора высунулась голова темноволосого подростка, а следом он показался полностью. Заметив, что пьяная мать разбушевалась и в таком состоянии разговаривает с незнакомкой, парень в несколько шагов миновал коридор. — Успокойся, мама, пожалуйста. Иди в комнату, я скоро приду. — подросток пытался унять бушующую женщину, которая била его немощными, тощими кулаками по плечам и спине. — Такой же, такой же как отец. Не отдам, ни копейки не отдам! — женщина выбилась из сил. Она уже не била сына, она громко зарыдала и рухнула на пол в прихожей, пиная пакет с кучей бутылок. Парень схватил какую-то хиленькую ветровку с крючка, вытащил из соседнего пуховика ключ от квартиры и вышел на лестничную площадку. Даже через закрытую дверь слышались звуки истерики пьяной женщины. — Кто вы? Что я вам должен? — карие глаза в беспокойстве бегали по лестницам. Олеся не была знакома с этим мальчиком, но с уверенностью могла сказать — он был напуган. — Помочь найти брата. Миша ушел из дома и до сих пор не вернулся. Бабушка волнуется. — А, так это ты Мишина сестра. — было заметно, как парень выдохнул и осмелел. Даже вежливая интонация и обращения исчезли. — Ну, во-первых, не ты, а вы, я все-таки старше тебя. Во-вторых, давай уже пойдем к Мише. — Никуда мы не пойдем. Миша в одном хорошем месте. Там, где его ценят. И вернётся тогда, когда сам захочет. — парень расправил плечи и, довольный собой, смотрел на девушку. -Я — его старшая сестра. И я имею право знать, где в данный момент находится мой брат. — Олеся чувствовала себя жалкой. Стоит вся мокрая посреди чужого подъезда, уговаривает незнакомого малолетку отвести к собственному брату. Для полноты картины оставалось только обессилено топнуть ногой. — А где ты была все это время? Что-то мы о тебе особо не слышали! — Кирилл ответил не сразу. Как будто думал, а может ли он это озвучивать вслух, не только думать. — Не тебе меня судить, малявка, понял? Миша где?! — Олеся теряла терпение. Но видела, что парень не идет на контакт, и придумывала новый план в своей голове. — Ничего я тебе не должен. Уходи отсюда! — Хотела же по хорошему. Не хочешь — как хочешь. Сам отведешь! — Олеся потянулась к парню, пытаясь уловчиться и схватить его за капюшон. Но парнишка оказался изворотливее и, отпрянув в сторону, сиганул по лестнице вниз. — Стоять, гадёныш! — блондинка побежала следом, но второй раз за последние сутки модное пальто сыграло с девушкой злую шутку — длинный подол мешал двигаться быстро, путался между ногами. Миновав несколько углов соседних домов, девушка выдохлась: остановилась возле потрескавшейся лавки отдышаться, глядя, как спина Кирилла скрылась за линией гаражей, страшной кучей наваленных впереди. Грудь давило, воздуха катастрофически не хватало. Вот что с ней сделали несколько лет курения сигарет и отсутствие стабильных физических нагрузок. Олеся сняла шарф и повесила его свободно барахтаться на плечах. Холодный ветер обжигал голую шею, и девушка готова была поклясться, что завтра, когда проснется с больным горлом или, что еще хуже, с температурой, будет проклинать себя за этот поступок. Но сейчас это облегчило дыхание, а значит, что там будет дальше не очень-то пока и важно. Олеся запрокинула голову к небу. Черное и беззвездное, оно смотрело на девушку своими бездонными глазами. Блондинке казалось, что даже оно ее осуждает. Вглядывается в её лицо, пытается найти хоть что-то, что могло остаться от прежней Олеси, до Москвы и всего, что там было. А быть может Олеся уже была такой, то есть всегда была, прямо с рождения: грубой, эгоистичной, горделивой. Просто в Москве это все всплыло наружу, как это и приключалось со многими нехорошими людьми, стоило дать им хоть чуточку свободы. Или вдруг это все проснулось внутри после смерти папы: ведь именно тогда она впервые почувствовала себя одинокой и никому ненужной, как дикий котенок, оставшийся совсем в одиночку против окружающего мира. Олеся не знала. Она была потеряна. Сев на заснеженный край красной облупленной лавки, Олеся продолжала смотреть в небо. Из уголков глаз текли слезы. Она вспомнила последний свой разговор с папой. Тогда, когда она еще и не представляла, что он был последним. Маленькая и тоненькая девочка с белыми косичками, с вплетенными внутрь розовыми ленточками, бежит по недавно отремонтированному коридору, который кажется ей огромным, длинным туннелем. Она залихватски смеется, вбегает в маленькую кухню, где сидит русоволосый мужчина в майке-алкоголичке. Он пьет чай, крепкий и без сахара, не отрывая взгляд от дочери. -Пап, а куда птицы улетают, когда становится холодно у нас? — Олеся подбегает к столу, держится маленькими пальчиками за его кромку и смотрит прямо папе в глаза. — Туда, где тепло, доча. На юг. — мужчина протягивает руки к дочери и тянет её к себе. Белокурая девочка устраивается на коленях, чувствует себя под самой прочной защитой в мире. — А юг — это далеко? — не унимается Олеся. — Далеко, доча. Отсюда точно не видать. Вырастешь, своими глазами увидишь. Дай Бог время уже другое будет…увидишь — мужчина задумчиво смотрит в глубину коридора, гладит дочку по голове, пока та, воспользовавшись отцовской заминкой, пытается стащить конфету из хрустальной вазочки, накрытой бабушкиным полотенцем. Молчание сохраняется слишком долго. Слышно, как в зале идут часы и как кричит во дворе детвора. А потом и как в дверь раздается звонок. Долгий, настойчивый. Словно кто-то приклеил палец к звонку и теперь не может отлепить, хотя очень старается. — Это бабушка с Мишей, наверно.? — неуверенно то-ли говорит, то-ли спрашивает Олеся и смотрит на папу. Бабушка никогда так протяжно не звонила в звонок. Олеся знала это. Мужчина улыбается дочке, но Олеся видит, что папе не весело. По его правой щеке бежит слеза. Он крепко сжимает дочь. Нюхает её волосы, глубоко и как-то слишком по-животному, рвано. Целует в макушку, в лоб. — Папа, мне страшно. Папочка, почему ты плачешь? — Олеся начинает плакать, сама не зная почему. Она боится. — Доча, никогда ничего не бойся. Ты — самая смелая девочка, которую я когда-либо знал. Я тебя очень люблю, слышишь? Мише скажи, что его люблю тоже. Поцелуй его, обними и скажи, что папа сказал, чтобы он мужиком рос, только настоящим. Ты следи за ним. И за бабушкой, хорошо? — мужчина поставил девочку на ноги и подмигнул ей. Слезы больше не катились по его лицу, но глаза были красными. — Папа, мне страшно! Почему ты так говоришь? Ты куда-то уходишь? — Я тебя очень люблю, доча моя. Я никуда не ухожу. Просто мы с тобой и моими друзьями сейчас будем играть в прятки. Сначала будут искать меня. И пока меня ищут — ты за главную. Запомнила? — мужчина ободряюще водил по рукам девочки, пока раздражающая трель звонка продолжала бить по ушам. — Ты поэтому так расстроился? Потому что будешь скучать по нам, пока прячешься? — Олеся немного успокоилась и сжала папин палец в своей крохотной ладони. — Да, доча, я всегда по вам скучаю. Я очень-очень вас люблю. А теперь — прячься! Только хорошо. Скорей-скорей!!! Мужчина хлопнул в ладони, Олеся побежала в детскую комнату и залезла в шкаф, где хранились её с братом вещи. Тилькин старший прошел в коридор, открыл дверь и звон прекратился. На минуту все в мире замолкло. Олеся не дышала, прижавшись спиной к стенке шкафа. А потом послышался выстрел. И мир замолчал надолго. Словно прощаясь с кем-то, унося чужое последнее дыхание с этим мгновением навсегда в прошлое. Олеся еще не знала, что по лестничной площадке, по серым ступенькам стекала кровь её отца. Она пряталась в шкафу еще целый час, пока домой не вернулась бабушка и брат. Но уже в тот момент она почувствовала, что жизнь больше никогда не станет прежней. И она тоже. Снег усилил свой ход и теперь огромные хлопья практически стеной летели с неба, куда девушка уже не смотрела. Она опустила голову на ладони и чувствовала, как из глаз текли слезы. За этот день она выплакала больше, чем за последние полгода. — Папа, прости меня. Я никудышная трусиха. И никчемная сестра. Я не смогла…не смогла выполнить твое поручение. Прости. — Ах это ты сырость разводишь тут. Нет, за такое не прощают. — совсем рядом послышался уже смутно знакомый голос. Олеся резко подняла голову и увидела насмехающееся в сумерках бледное лицо. Вчерашний знакомый-жулик с рынка стоял в нескольких метрах от нее. Видимо, задумавшись, девушка совсем не заметила, как мужчина к ней приблизился. Олеся не подала вида, что это застало её врасплох, но на будущее отметила, что нужно быть внимательнее — так можно попасть и в куда более страшную ситуацию. Мужчина, наклонив голову в бок, не стесняясь её разглядывал, усмехаясь и слегка покачиваясь. Его кожаное пальто было распахнуто и слегка колыхалось ветром. Шапка все также неровно покоилась поверх черных кудрей. Правая его нога стояла на бордюре и была чуть согнута, в левой руке он держал наполовину пустую чекушку. — Спокойной ночи. — Олеся начала вставать с лавки, но мужчина, с удивительной ловкостью и скоростью сократив между ними расстояние, вовремя усадил её назад. Блондинку обдало запахом алкоголя и какого-то терпкого одеколона. — Тщщщ, чего ты? Составь компанию дяде. — мужчина выудил из кармана брюк пачку сигарет, одну из которых он попытался вытащить, но красные закоченевшие пальцы не спешили повиноваться. — Ах тыж сука. — прыснул он и покачал головой. Когда сигарета была в уголке рта брюнета, он вернул свое внимание к Олесе. — Я спешу. — Олеся снова попыталась встать, но и эта попытка была пресечена прошлым образом. — Ты не выглядела, как человек, который спешит. Врешь, получается. Ай-Яй-Яй. Второй день настроение человеку портишь. Нехорошо получается, москвичка. Я к тебе с добром, по-людски. — мужчина прищурил глаза, вглядываясь в девушку. Снежинки облепили его длинные ресницы, отчего они были абсолютно белыми, но, казалось, мужчину это совсем не волновало. — А теперь спешу. — Олеся в третий раз сделала рывок с лавки, но снова оказалась на прежнем месте. Мужчина хрипло рассмеялся. А потом сел рядом, закинув ногу на ногу и облокотившись спиной на лавку. Где-то на соседней улице завели машину. В окнах домов постепенно гас свет. Олеся сидела в недоумении глядя на мужчину, который невозмутимо курил, не обращая на нее никакого внимания. Так продолжалось несколько минут, пока хриплый голос вновь не нарушил тишину: — Будешь? — мужчина протянул девушке бутылку. Олеся с сомнением на нее взглянула. Разумеется, она не станет пить с подозрительным, совершенно криминального вида мужчиной, тем более водку, тем более посреди улицы. В конце концов, чисто из соображений здоровья и этики. Олеся открыла рот, чтобы ответить, но мужчина сделал это быстрее: — Хотя че я тебя спрашиваю, ты ж с Москвы приехала недавно, ты там, наверное, коктейльчики какие-то модные пила в крутых заведениях. Пардоньте, на названия не силен. Девушка не хотела ему отвечать. В его голосе сквозила насмешка и ехидность. Олеся понимала, что мужчина в открытую смеялся над ней, но сегодня ей совершенно не хотелось ни с кем больше ругаться. — Че ревела-то? — кудрявый отбросил окурок и повернулся на девушку. — Какая разница? Или вы работаете под прикрытием, а на самом деле такой хороший волшебник, этакий Гудвин, сейчас хлопнете в ладоши и все мои проблемы исчезнут? — сама не зная почему, Олеся огрызнулась, и уже через секунду пожалела. В конце концов они здесь вдвоем, на дворе ночь, рядом нет оживленных мест — одни только гаражи и хмурые высотки. А вдруг он её специально выследил, еще не отошел от вчерашней ситуации? Но брюнет не обиделся, а наоборот рассмеялся. Потом придвинулся поближе, поменял ноги местами и еще внимательнее прежнего посмотрел на девушку. — Гуд…вин… Какой нахер Гудвин? — мужчина нахмурил брови и непонимающе смотрел на горло бутылки. А потом снова принял безмятежный вид и, улыбаясь улыбкой, совершенно отличной от вчерашней, той, что была на рынке, сказал — Дура ты. Поняла? Ты думаешь, я был бы волшебником, я бы торчал тут с тобой? Да я бы свои желания исполнял только так, нужны бы вы мне были. Хотелось рассмеяться. Олеся была удивлена тем, насколько буквально воспринял мужчина её слова, но и в этом она уверена не была. Вдруг, он просто паясничает? — Тогда, поспешу избавить вас от общества, как вы выразились, дуры. Всего доброго! — Олеся в который раз поднялась с лавки, но кудрявый схватил её за рукав пальто и потянул назад. — Так а кто ты? Конечно дура, еще и обидчивая. Садись давай, рассказывай. Я может это, карму почистить хочу. Я че, первый год на свете живу? Уже знаю чего. Вот щас тебе гляди какой советик красивый дам, твоя проблема эта девчачья решится, и я спать пойду домой, зная, что за мной уже значится…– он поправил шапку, глотнул горячительной жидкости и, подставив руку под подбородок, стал наблюдать за девушкой. Олеся обратила внимание на пальцы мужчины — длинные и красивые. Такие обычно изображали художники Ренессанса на своих картинах, вот только с некоторыми отличиями: пальцы повстречавшегося ей жулика были обморожены и с заусенцами, которые ей хотелось отстричь. Поборов себя, Олеся отвела взгляд от рук неожиданного собеседника. Сейчас были мысли, подумать о которых было куда важнее. Глядя на улыбку и ямочки на лице брюнета, Олеся испытала прилив злости. Хотелось стереть их с его лица. Хотя бы за то, что он удерживал её здесь против её желания. Она почувствовала, как сильно хотела накричать на него. Сказать, чтобы он от нее отвалил и катился дальше туда, куда изначально шел. Но если этот странный тип действительно ее выслеживал, то бежать ей некуда. В этот момент в голову пришла фраза, которую учительница литературы как-то говорила во время одного из уроков: «Иногда, чтобы выглядеть абсурдно, стоит просто рассказать правду — для многих именно она будет звучать невероятнее любой вашей лжи». Блондинка закатила глаза, столкнувшись взглядом с зелеными глазами напротив, и начала свой рассказ, игнорируя ухмылку на лице брюнета: -…И когда я вернулась домой, он не захотел со мной разговаривать. Убежал из дома. Бабушка волнуется. Я его пыталась найти, но не смогла. Теперь даже не знаю, как мне с ним поговорить. — после того, как Олеся закончила свой рассказ, она почувствовала, как узел в животе стал менее тугим. Девушка теребила свои пальцы, все еще переживая из-за происходящего, но одновременно с этим чувствовала, как необходимо ей было рассказать о наболевшем хоть кому-то. Впервые за эти годы. — Стой, погодь, то есть ты брата кинула, а теперь он виноват, что из дома сиганул? Да это ты ему так-то спасибо еще сказать должна, что он не тебя попер. — брюнет сделал еще один большой глоток из бутылки и развел руками. — Ну а что? Просто я бы так и сделал. А пацан на тебя заслуженно злится, москвичка. Уж не знаю, кто он там у тебя такой, но тут он на все сто прав. Ты жопой крутила в Москве, пока он тут бабке вашей чаи наливал, а теперь ты нарисовалась — еще и тебя обхаживать? Тьфу бля. — мужчина плюнул на снег возле окурка, который потушил секундами раннее. — Спасибо за «советик». Больше ничего слушать не хочу. — теперь Олеся не пыталась сразу встать с лавки, ждала реакции брюнета, чтобы в очередной раз униженно не плюхнуться назад. Но реакции не было. Ни спустя секунду, ни спустя пять минут. Мужчина снова курил и смотрел теперь куда-то перед собой. Олеся медленно встала с лавки и отряхнула пальто, не сводя взгляда с брюнета. Но он, казалось, её не замечал. Девушка закатила глаза и пошла в сторону собственного дома. Уже обойдя лавку и почти поравнявшись с углом дома, девушка услышала хриплый голос своего недавнего собеседника. Он все еще сидел на лавке к ней спиной, не повернувшись даже в пол-оборота: — Ты дурь эту брось, его не ищи. Мальчишка сам остынет и домой вернётся. Будешь бегать вот так за ним — и себе, и ему хуже сделаешь. И если ты щас скажешь, что твой брательник не придет никуда, я скажу, москвичка, что ты точно дура. Твой брат тебе не доверяет, ты для него сейчас, вон, лопух с улицы. Не оставит он бабку свою любимую на тебя. А потом, как придет, поговорите спокойно. В ноги падай, извиняйся, как вы там бабы делать умеете. Чему тебя только учили в этой твоей Москве дырявой? Со старшими огрызаться и пальтишки эти тонкие беспонтовые носить? Больше он ничего не сказал. С лавки не встал тоже. Продолжал сидеть спиной и смотреть куда-то, куда ему одному было известно. Только рука с бутылкой время от времени взлетала в воздух. Олеся посмотрела на него еще примерно с минуту, прожигая взглядом затылок, покрытый шапкой. Хотелось швырнуть в него снежок, а еще лучше какой-нибудь ледышкой. Но было страшно. Да и повода как такового не было. Да, вел он себя развязно, говорил грубо, но ведь помочь вроде как пытался. Девушка чувствовала, как он бесил её своей наглостью. И в то же время была благодарна — он дал ей надежду. Надежду вернуть брата. А значит и часть себя. Уже подходя к своему дому, блондинка поймала себя на мысли, что ей было бы интересно побольше узнать о нем: кто такой, чем занимается, почему пьет посреди ночи на заснеженной лавке? В конце концов, как зовут этого полуночного грубого и выпившего психолога? И почему-то Олеся была уверена, что такая возможность ей представится, и это далеко не последняя их встреча.