4

Железная обувная ложка. Это первое, на что бросился лихорадочный взгляд блондинки. Тяжело вдыхая воздух, Олеся старалась унять дрожь в теле. Мысли роем крутились в голове: что с бабушкой? Сколько человек в комнате? Есть ли у них оружие? Успели ли они уже что-то вынести? Ответы на вопросы никто давать не спешил. Взяв во влажную руку импровизированное орудие защиты, Олеся медленно двинулась в комнату. Круглая ручка привычно легла в ладонь и прокрутилась от легкого нажатия в сторону. Медленно притягивая к себе дверь, Олеся молилась, чтобы вор забрался сюда в одиночку, был хиленьким и без оружия. Подобраться к нему со спины, огреть по голове и звонить в полицию — таков был план. Но уже через секунду он полетел в тартарары, когда старенькая дверь дружелюбно оповестила о намерении девушки зайти внутри протяжным скрипом. Больше скрывать свое присутствие смысла не было никому. Олеся резко кинулась в комнату, занеся ложку над головой, а силуэт в комнате моментально дернулся к включателю света. Удивлению обоих не было предела, когда и брат и сестра с дикими глазами смотрели друг на друга в освещении желтой лампы. Олеся опустила ложку и тяжело выдохнула. Миша покачал головой и угрюмо взглянул на сестру только лишь украдкой, отведя глаза. Этих секунд хватило, чтобы понять, что на лице парня синяк, и стоит он посреди комнаты в чужой грязной и повидавшей жизнь телогрейке. Олеся кинулась к брату, взяв его за подбородок и начиная осматривать на наличие других травм. Тилькин резко дернулся, убирая лицо от рук сестры. — Ты считаешь нормальным проникать ночью в дом втихомолку, как вор? — шепотом, почти что шипя, спросила Олеся, опасаясь разбудить бабушку. — Это и мой дом тоже. Когда хочу, тогда и прихожу. Но не беспокойся. Я уже собираюсь уходить, так что не буду тебе мешать. — огрызнулся брат и, закинув расстегнутую сумку на плечо, двинулся к выходу. Олеся опередила его и встала в дверном проеме, раскинув руки, преграждая дальнейший путь брату. — Я никуда тебя не отпущу. По крайней мере пока мы не поговорим. — А нам есть о чем разговаривать? Несколько лет ты молчала, так что теперь изменилось? — Прекрати вести себя как ребенок. — выдала Олеся и тут же мысленно себя отругала. В голове крутились слова её знакомого-незнакомца, который советовал ей чуть-ли не валяться в ногах у брата и просить прощения, а она только и делает, что наезжает. Надо было срочно менять тактику, если она не хотела потерять брата навсегда. — Миш, пожалуйста, давай поговорим. Если тебе не понравится то, что я говорю, ты можешь сразу же встать и уйти, я тебе обещаю, я не стану мешать. Ну или даже давай уйду я, так будет справедливее. Это же я вам как снег на голову снова свалилась. Пожалуйста. В свете старенькой лампы Миша видел, как в глазах сестры скользит мольба. В темных, больших зрачках застыл страх, что он сейчас снова уйдёт. Он был ему знаком. Этот животный ужас, леденящий все внутри, когда ты остаешься один. Дворовая собака и та чувствует себя более нужной — изредка её гладит случайный прохожий. Людей жалеют реже. Олеся поджимала губы и неподвижно стояла на одном месте — она так делала с детства, когда из-за чего-то переживала. И Тилькин сдался. Спустил сумку с плеча и плюхнулся на свою кровать, сбороздив заправленную постель. При других обстоятельствах Олеся бы отругала его за то, что он садится на спальное место в уличной одежде, но сейчас даже эту оплошность она прощала. — У тебя пять минут. — говорит парнишка на выдохе. Девушка медленно села на кровати напротив, подбирая слова. Но предложения не выстраивались, мысли постоянно собирались в какие-то уродливые, корявые конструкции и никак не хотели выходить наружу. Олеся не знала, с чего стоило начать. Что сказать человеку, которого ты предал? Что сказать младшему брату, которого ты бросила тогда, когда была его единственным другом? Извини? Давай забудем? Или может лучше рассказать выдуманную историю о том, как она работала круглыми сутками и не могла найти минуту на звонок? Но ведь Мишка не дурак, и ему уже не пять лет. — Вот и поговорили. Спокойной ночи. — Миша поднялся с кровати и пошел к дверям. Олеся молча сидела, провожая его взглядом. У закрытой двери он остановился, уже накрыв своей ладонью дверную ручку, как бы давая сестре последний шанс продолжить диалог. И девушка понимала, как много было в этом жесте — по-настоящему Миша не хотел никуда уходить. Никогда не хотел. Он хотел, чтобы его остановили, он хотел простить, хотел остаться. Ведь сколько бы ему не было лет, он все еще ее младший брат, половинка её сердца, которую невозможно вырвать или просто не замечать. Тихий всхлип сорвался с губ блондинки, когда она попыталась начать речь. Миша не оборачивался с застывшей рукой на металлической ручке. — Я знаю, что мне нет оправдания. И я не буду кормить тебя неубедительными сказками о том, как мне было тяжело, как я была занята и другими историями. Я просто хочу сказать, что я набитая дура. Но, Миш… Я живу эту жизнь впервые. Я впервые старшая сестра. И, к сожалению, нет в мире такой инструкции, которая научила бы меня, как нужно поступать, чтобы все было идеально. Я бы хотела этого, правда. И отдала бы за это все, особенно сейчас. Но не существует такой инструкции, понимаешь? И машины времени нет, чтобы вернуться в прошлое и все-все-все изменить. Нет её. А мы с тобой есть. И есть жизнь, которая еще вся впереди. Не знаю, как ты, а я хочу просыпаться по утрам, зная, что мой брат меня простил. Что он снова меня любит. И если ты готов дать мне еще один шанс, я обещаю, что такой ошибки, какую я совершила, больше не допущу никогда. У меня все. Олеся смотрела на брата, стоявшего у двери. Опущенная голова, тонкие бледные пальцы крепко впиваются в ручку, плечи ходят ходуном — видно, он часто и отрывисто дышит. Он не спешит шевелиться. И только через минуту его рука скользит по ручке, открывая дверь и выпуская парня в темноту коридора. Внутри все обрывается. Фейерверки шока взрываются где-то между ребер и бьют. Больно. Олеся не встает. Не бежит за братом в коридор. Не падает на пол в истерике. Не издает ни одного звука. Только зарывается лицом в ладони и плачет тихо. Слезы, холодные мокрые паутинки, спускаются между пальцев, оплетают их. Олесе кажется, проходит целая вечность, прежде чем Миша в комнату возвращается, дверь закрывает и на пол садится перед ней, сумку откинув в сторону. Берет её за руки, в глаза смотрит прямо — по взрослому совсем, взгляд не ребяческий уже, нет в них той беззаботности, с какой дети смотрят. Блондинка за пальцы брата хватается и плачет еще сильнее. К себе его тянет, за плечи цепляется, прижимает ближе. Утыкается носом в шею, в волосы, целует, куда попадёт. — Ну все, хватит. Ты меня съешь сейчас. И вообще я остался из-за твоих оладий, ты их так вкусно готовишь. — смеётся Миша, но от сестры не отстраняется, тоже руки крепко держит. Олеся улыбки сдержать не может. Улыбается широко, да кажется, что все зубы видно. Искренне. Первый раз за последнее время. Миша заснул первым. Вымотался сильно за это дни, видимо. Олеся его по волосам погладила и тоже заснула. Спокойным и сладким сном. Утро выдалось по-настоящему добрым. Это был первый за последние годы действительно семейный завтрак. Олеся, как и намекнул Миша ночью, приготовила оладьи, и теперь парнишка уплетал одну за другой, щедро смазывая еще горячие аккуратные кругляшки сметаной. Бабушка, увидев воссоединение брата с сестрой, ничего не сказала, не лезла с расспросами подробностей, а только радостно улыбалась в кружку с чаем, поглядывая то на внука, то на внучку. В половине третьего Олеся вышла из дома и отправилась на новое рабочее место. Сегодня смена была дневной, чему девушка была неимоверно рада. Что-что, а спать по ночам она любила. Выпавший за ночь снег замёл узкие тропинки, приходилось старательно пробираться через новообразовавшиеся препятствия. Ноги промокли, и даже через двое носков Олеся чувствовала неприятную влагу в ботинках. Но и это не приносило по-настоящему злящего раздражения. Девушка чувствовала, что все проблемы решены. Что именно сегодняшний день станет началом новой, счастливой жизни. Она будет проводить время с семьей, подрабатывать и параллельно готовиться к поступлению в университет. Особый энтузиазм доставляло приближение главного праздника — Нового года. Утром, пока все еще спали, Олеся лично оторвала календарный листочек с надписью «30 ноября», а потом еще несколько минут пялилась на новую страницу календаря, положившую начало последнему месяцу уходящего года. «1 декабря». Девушка мечтательно рисовала в голове картинки, где она весело отмечает Новый год: готовит праздничный ужин вместе с бабушкой и братом, выбирает, что надеть из немногих привезенных столичных вещей, красит ресницы и по такому особому случаю не жалеет румян, а после боя курантов может быть убежит на дискотеку, даже возможно прихватив с собой Машу с работы, она показалась блондинке очень неплохой девушкой. Немного обсохнув в автобусе, Тилькина снова вышла в холодный мир и хотела продолжить свой путь, как вдруг позади её окликнули. Обернувшись, Олеся заметила приближающегося к ней Дениса. Шатен смешно перепрыгивал сугробы и быстро-быстро перебирал ногами, желая, по всей видимости, поскорее добраться до девушки. Из-под тесной куртки выбивался ворот синей водолазки, правая штанина синих джинсов задралась над ботинком, оголяя какой-то узорчатый зеленый носок, усы были мокрыми от летящего в лицо снега — по этим причинам и ряду других Денис выглядел забавно. Олеся не могла сдержать улыбки. Весь мир, казалось, сегодня был прекрасен. — Привет, Денис. Ты откуда узнал, что я тут буду? — Привет, Олеся. Я сегодня утром еще зашел на работу твою, спросил, во сколько смена у тебя сегодня. Вот, путем несложных вычислений пришел к мысли, что примерно в это время ты должна будешь быть на этой остановке. — парень шмыгнул носом и поправил скатившуюся на брови шапку-ушанку. — Что-то случилось? — Олеся недоумевающе выгнула бровь. Даже начала волноваться. Зачем он её поджидал? Не то чтобы Олеся его боялась, совсем нет. Напротив, еще в прошлую встречу ей показалось, что все его лицо словно светится добротой. Но в современном мире было тяжело доверять кому-то по-настоящему. — Мы вчера с тобой толком даже не успели поговорить. Тебя так быстро…увели. Совсем слова из головы повылетали. — Было заметно, как Денис переживал. Дергал рукой, поправлял очки и озирался по разным сторонам. — Но уже из этого короткого разговора я сделал вывод, что я должен для тебя кое-что сделать. — И что же это? Вместо ответа на вопрос, Денис сунул руку в карман и вытащил небольшую коробку. Трясущимися то-ли от мороза, то-ли от волнения пальцами шатен открыл её, и Олеся увидела несколько помад в одинаковых упаковках. — Я не знал, какой тебе нужен цвет. То есть, какой ты больше любишь. Какой тебе больше подходит. Хотя мне кажется, тебе вообще любой цвет подошел бы, ты не подумай. Но я взял на всякий случай несколько. Можешь посмотреть хоть сейчас, хоть когда тебе удобно будет. — Денис поднял взгляд своих карих глаз на девушку и теперь смотрел неотрывно. Ждал реакции. — Денис, ты что с ума сошел? Это очень дорогой подарок, я не могу его принять. — Олеся закрыла коробку, все еще лежащую в ладони парня. — То есть, спасибо тебе большое, конечно, мне очень приятно, что ты подметил вчера, что я расстроилась из-за своей сломанной помады, но не стоило, правда. Ты не должен тратиться на меня. Увидимся. — Блондинка коротко кивнула застывшему парню и уже хотела уходить, но Денис аккуратно дотронулся до её локтя. — Стой, подожди! Олесь, да, я правда вчера сразу заметил, как ты расстроилась из-за своей этой помады. Я не хочу, чтобы ты грустила. А это, — он рывком кивнул на коробку, — это так, мелочи. Я очень обижусь, если ты не возьмешь. Если ты не хочешь брать все, то возьми хотя бы одну. Которая тебе понравится больше всех. — А потом, как бы отвечая на Олесин строгий взгляд, добавил. — Пожалуйста. Я это правда так, просто, безо всякого. Девушка громко вздохнула, но коробку открыла. Коневич так смотрел своими глазами с разливающимся внутри теплом цвета мёда, что развернуться сейчас и уйти казалось соразмерным хлесткой пощёчине. Да и что плохо в маленьком подарке? Из всех прочих девушке приглянулась помада серо-розового цвета. Такая здорово бы подчеркнула розоватый оттенок её кожи и не слишком бы выделялась на фоне светлых волос и глаз. — Спасибо тебе большое. Ты меня здорово удивил. Оба замолчали. Олеся неловко ковыряла носком ботинка снег. Денис все еще держал в руке коричневую коробку. И когда через минуту парень не проронил больше ни слова, блондинка решила дальше идти по своим делам. — Спасибо еще раз, правда. Ну, увидимся…? — последняя фраза прозвучала с непонятной интонацией. Олеся и сама не поняла, то-ли она утверждала, то-ли задавала вопрос, но если это и был он, то ответа дожидаться не стала. Помахала рукой и пошла в сторону ресторана по уже знакомой дороге. Оборачиваться тоже не стала. Боялась встретиться вновь с глазами Дениса, в которых блестела застывшая надежда на что-то. Или ей показалось? Она не знала. Но на всякий случай решила не проверять, уходила, кутаясь посильнее в шарф. Смена прошла на удивление быстро и легко. Оказалось, в провинции клиенты более добры и менее требовательны, чем в столице. А еще менее разборчивы. Разбавленный алкоголь, блюдо с измененными в составе ингредиентами- они не замечали, кажется, ничего. Олеся даже удивилась, когда узнала, что один из самых известных ресторанов в Казани промышляет такой мелочевкой. Но виду не подала. Ей здесь платят не за рвения к справедливости и правде. В последнее время блондинка часто задумывалась о категориях добра и зла, о правде и лжи, о справедливости и бесчестии, и понимала, что они уже давно перестали быть такими четкими и различимыми, а быть может никогда такими и не были. Разве есть или был однажды в мире полностью совершенно хороший или плохой человек? Ответ на этот вопрос, как казалось девушке, уже давно дала мировая классическая литература. Плохая ли Соня Мармеладова, ставшая проституткой, пытаясь дать шанс жить своим любимым людям? Можно ли считать Луку негодяем за его ложь, которой он хотел подарить смысл жизни тем, кто его потерял и так сильно в нём нуждался? Олеся часто задавала себе подобные вопросы после прочтения того или иного текста во время учёбы. Черное и белое давно исчезло с палитры настоящей жизни, оставляя после себя мазню разными оттенками серого. Но сегодня вопросы философии мало волновали девушку. Находясь в приподнятом состоянии духа, блондинка уже было решила, что ничего не сможет нарушить её внутреннее счастье и покой. По крайней мере в этот день. Мнение изменилось, когда даже спустя час после ожидания на остановке автобус не пришел. Пыльцы на руках и ногах по-настоящему окоченели, тело трясло от холода, проникшего уже очень глубоко и теперь царапающего изнутри своими холодными лапами. А еще начинало темнеть. Пешком возвращаться теперь точно было нельзя. Олеся теперь хорошо помнила, что бывает на улице под покровом ночи. И еще одного напоминания ей совершенно не требовалось. Мысленно торопя автобус, девушка ютилась в самом углу остановки. Но железный друг вовсе не спешил на выручку. Олеся не знала, сколько прошло времени, но вскоре вдалеке послышался шум колес. Вот только это оказался не автобус, а автомобиль. Приближаясь к остановке, он замедлял свой ход. Под ложечкой неприятно засосало. Это опять происходит. Угроза снова висит в воздухе, как надутый шарик. И есть ощущение, что очень скоро он лопнет. Олесю затрясло сильнее. Замерзшие пальцы на ногах давали о себе знать — негнущиеся, они вряд ли дали бы своей хозяйке убежать далеко. Авто остановился напротив остановки, и Олеся зажмурила глаза. Может, получится как в детстве: если она закроет глаза, то монстр просто не заметит её и уйдёт по своим делам? Но это чудовище, в настоящей, взрослой жизни, совсем не собиралось уходить. Мотор не глох. Машина настойчиво стояла в двух метрах от девушки. Звук опускания стекла. Он прочищает горло. Олеся жмурит глаза сильнее и, кажется, даже вжимается в остановку. -Всё, крыша уже потекла? Ты что там делаешь? — знакомый хриплый голос в вечерней тишине звучит неожиданно. И вместе с тем слишком ожидаемо. Олеся резко открывает глаза и смотрит перед собой. В окне торчит её знакомый-незнакомец, как всегда дымит какие-то крепкие сигареты и ухмыляется. — Ты чего тут жмуришься сидишь? От мороза что-ль прячешься? -плюет на землю и смотрит прямо девушке в лицо. В темно-зеленых глазах играет насмешка. Как и всегда. — От тебя. — совсем по-детски складывает руки на груди, закрываясь от собеседника. — А чего от меня прятаться? Я тебя, может, спасать приехал. — тихо смеется и кидает бычок почти что к ногам блондинки. — Запрыгивай давай, докину тебя куда надо. — Не сяду я к тебе. Я тебя не знаю. — А водителя автобуса ты сильно близко знаешь, наверное, раз к нему в салон спокойно садишься. — Это не одно и то же. — закатывает глаза Олеся и отворачивается от мужчины. — Короче, давай так. Вон с той стороны, — кудрявый высовывается из окна еще на несколько сантиметров и указывает рукой куда-то, откуда только что приехал, — идет целая куча пацанов. Которых ты, москвичка, точно не знаешь. Зато они будут не прочь с тобой познакомиться. И либо ты сейчас садишься в теплый и, упаси господь, безопасный салон машины и едешь домой, либо говоришь всем пока-пока и ждешь веселых ребят. Если повезет, они быстро с тобой наиграются. Олеся молчит только секунду. Встает с лавки остановки, подходит к машине и спрашивает тихо, почти шепотом: — Почему я должна тебе верить? — Потому что я еще ни разу тебе не врал. И ничего плохого тебе не сделал. Хотя, ты сама знаешь, мог. И не раз. — интонация поучительная. Олеся как будто снова в школе оказывается. Брюнету только пальцем ей погрозить остаётся, для правдоподобности картины. Но он только смотрит строго, глазами с длинными ресницами в сторону потенциальной опасности указывает — торопит. И Олеся сдаётся. Пытается дверь замерзшими пальцами открыть, а она не поддается, не открывается. Кудрявый вздох издает, почти такой же, каким награждают детей, которые помощи взрослых в чем-то элементарном просят, но к двери тянется и толкает её навстречу девушке. Олеся дверь пальцами удерживает и внутрь юркает, на сиденьи ёрзает, поудобнее устраиваясь. Брюнет на газ давит и машина срывается в места, оставляя после себя только визжащий звук и дым. В салоне пахнет табаком, что неудивительно. Олеся всегда видела своего таинственного спутника с неизменной сигаретой в уголке губ, будто её туда кто-то приклеил. А еще пахло одеколоном. Настоящим, приятным, а не той паленой гадостью, какой пользовались многие студенты, желая казаться круче, чем являются на самом деле. Брюнет вел машину расслабленно, откинувшись на спинку кресла, пальцы почти не сжимались на руле. Его взгляд, наглый и самоуверенный, смотрел будто и на дорогу, и сквозь нее, время от времени петляя по обеим сторонам проезжей части. С виду он чувствовал себя абсолютно спокойным, словно он и автомобиль- единый организм и никаких сюрпризов произойти не может. — А ты не хочешь спросить, где я живу? — Олеся нахмурила брови, когда наконец поняла, что машина едет в противоположную сторону от её дома. — Не сейчас. Немного позже. — брюнет отвечал совершенно бесстрастным тоном, не выражающим ровным счетом ничего. — Ты издеваешься? Что значит позже? Куда ты меня везешь?! — Олеся повернулась на водителя, чувствуя, как учащается её сердцебиение. «Дура дура дура. Зачем села в машину. Дура!» — Заедем еще по кое-каким делам, я вообще-то по ним и ехал. А на обратном пути как раз тебя домой закину. Все понятно? Или для особо одаренных еще раз объяснить надо? Я могу если что, мне несложно. — все та же интонация. Даже тени агрессии нет. Кажется, уголки его губ даже на какую-то долю секунды поднялись в улыбке. — Либо ты меня сам выпустишь отсюда, либо я сама выйду. — с напором говорит девушка. — Хорошо, выходи. Только учти, я машину останавливать не буду. Если так хочется, то можешь прямо сейчас двери открывать. — отвлекается от проезжей части, указывает своей большой ладошкой на выход. Олеся снова про себя отмечает, что руки у него красивые, и были бы еще лучше, если бы не везли её сейчас в неизвестном направлении. — Вот и чудненько. Прижми уже шило к сиденью, ниче я с тобой не сделаю. Вон, не знаю, конфеток пожуй. Тезки твои.- смеется и этой же рукой открывает бардачок, где виднеется узелок с «москвичками». — Ха-ха, очень смешно. — с сарказмом отвечает девушка и конфет не берет, хотя вообще-то очень хочется. — Если уж у меня нет выбора, может ты хотя бы скажешь, куда мы едем? — Вооот, видишь, как легко становится, когда начинаешь разговаривать с человеком, вопросы по делу задавать, а не впадать в истерию. — улыбнулся, играючи постучал длинными пальцами по рулю и добавил, — Мы едем на кладбище. — Что?! Ты что, псих? Быстро останови машину! Теперь Олеся уже действительно впадала в состояние, близкое к истерии. За окном темнота хоть глаз выколи, никто не знает, где она может быть, никто ни разу не видел её с этим человеком, да она и сама не знает, кто он такой. Даже его имя до сих пор оставалось для неё загадкой. А теперь она ехала в его машине, которую рядом с ней никто никогда не видел, на кладбище. Внутри завязался тугой узел, девушка чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота и как дёргаются кончики её пальцев. Резко захотелось пить, смеяться, плакать, молчать, бежать и не шевелиться одновременно. Он не был похож на психопата, не выглядел как маньяк. Он даже не был похож на жестокого уличного бандита. Точнее, на бандита похож был, но точно не на жесткого. Разве отпустил бы её тогда ещё в ту первую встречу на рынке? Но Олеся знала, насколько обманчиво бывает первое впечатление. Да и как-то раз, когда к тётке в Москве приходили в гости подружки, Олеся ненароком, пока мыла посуду в кухне, услышала кусок их разговора, где одна из них рассказывала о том, что многие преступники и психи сначала кажутся вполне безобидными: втираются в доверие, совершают разные хорошие поступки, в чём-то стараются помочь. А потом — бац! И бьют топором по затылку, пока ты отвернулась. Олеся хорошо запомнила этот фрагмент разговора, и по этой причине заволновалась ещё больше. — Я уже всё тебе сказал, машину я останавливать не собираюсь. И нет, я не психопат. Хотя…знаешь, смотря для кого. — Зачем мы едем на кладбище? — проглотив слюну и немного выдохнув спросила Олеся. — А зачем люди ездят на кладбище, м? Вот ты вроде взрослая девочка, а вопросы такие глупые задаешь, я поражаюсь каждый раз. — в голосе мужчины не звучало ни одной нотки угрозы или какого-либо другого сомнительного оттенка. И это пугало Олесю ещё больше — незнание. — Всё, сиди не гунди. Скоро будем. И через пять минут машина действительно остановилась возле ворот, ведущих на кладбище. Автомобиль припарковался прямо возле черных прутьев высокого забора. Ни одной машины на стоянке больше не было. -Давай, вылазь. — говорит кудрявый, сопровождая свою фразу характерным движением руки. А потом, не дожидаясь ответа, выходит сам. Олеся сомневается, стоит ли следовать приказу, но послушно выходит из машины. Холодный ветер сразу же напоминает о своем присутствии, продувая пальто насквозь. Олеся щурится, кутается поглубже и встает к потокам ледяного воздуха спиной. Брюнет в это время копается где-то в багажнике, хмурится, что-то бормочет под нос, на девушку не обращая никакого внимания, потом багажник закрывает, отходит от машины, и Олеся видит в его руках шесть гвоздик и какой-то маленький флакончик, кажется, с лаком. — Пошли. — отрывисто говорит он и сам идёт ко входу. Олеся быстро семенит следом, поспевая за его фигурой, движущейся резко, размашистым шагом. На звук колёс вышел сторож из небольшой сторожки, которой, судя по внешнему виду, уже давно требовался капитальный ремонт. — Куда попёрлись? Вы время видели? Кладбище уже закрыто! — голос у сторожа противный, какой-то загустевший, масляный. Выглядит он соответствующе: крючковатая спина, мясистый широкий нос, большие обветренные губы. И злые голубые бегающие глаза. На улицу он вышел в одной только серой кофте, на груди у которой даже в ночных сумерках виднелось огромное пятно от чего-то жирного. От одного взгляда на него Олесе становилось дурно и казалось, что она чувствует запах чего-то тухлого и заплесневевшего. — Ты что, Гена, ослеп или как? Возраст уже не тот, не признаешь? — спутник Олеси даже не развернулся полностью, так и стоял к сторожу в пол оборота. — Ой, Кащей, это ты. Да я в темноте не разобрал, ты ж обычно один…- осёкся и смотрит прямо на брюнета, даже спину выпрямил. А тот так злобно взглянул на сторожа, Олесе даже показалось как-то по-волчьи. — Всё, не вопрос, идите. Прикройте ворота потом, пожалуйста, чтоб не шастал никто. И удалился в сторожку, мазнув на прощание по Олесе своими страшными глазами. — Ну всё, пошли. — повторил брюнет. — Я не хочу никуда идти. Мне страшно. Я хочу остаться тут. Олеся застыла на месте. Идти ей было и вправду страшно. То-ли от незнания того, куда конкретно и с кем она идёт, то-ли от пугающего вида самого ночного кладбища, которое утопало в ночной мгле. Здесь, у сторожки стояли фонари, и потому небольшой полукруг был под освещением, а там, за ним, Олеся уже различала цепкие руки высохших деревьев и очертания первых могильных камней и крестов. Кажется, именно это в массовой культуре называют ужасом? — Как хочешь. Но предупрежу заранее. У Гены ходка за изнасилование, а за забором бегают бродячие собаки. Не добавив ни слова, кудрявый устремился в темноту. Олеся огляделась по сторонам. Теперь ей казалось, что за ней ото всюду наблюдают и вот-вот нападут: может быть те тени за забором — это тени от стаи собак, которая вот-вот сюда ворвётся? А почему трясется занавеска на окне сторожки? Быть может этот мерзкий мужик уже наблюдает за ней оттуда своими гадкими глазами, дожидаясь, пока тот, кого он почему-то назвал Кащеем, уйдёт? — Стой! Я с тобой! В темноте не было видно ровным счётом ничего, и Олеся мысленно была в шоке с того, насколько уверенным и точным шагом её спутник двигался на кладбище, будто знал его наизусть. Через десять минут рыскания среди небольших сугробов, едва проходимых дорожек между захоронениями и постоянных оглядываний по сторонам, Олеся стояла возле невысокого железного памятника со звездой наверху. С чёрно-белой фотографии на неё смотрело серьёзное лицо мужчины примерно сорока пяти лет. И её знакомый-незнакомец был похож на него как две капли воды. — Это…? — Да, мой отец. — говорил он, укладывая цветы поверх небольшого образовавшегося сугроба. Потом он обошел могилу, подойдя ближе к памятнику, вытащил из кармана лак и стал подкрашивать облупившуюся краску на звезде. Олеся переминалась с ноги на ногу, чувствуя вину за мысли, которые метались в её голове всю поездку. — Что с ним случилось? — неуверенным голосом спросила она, ожидая, что брюнет или промолчит, или наорёт на неё, но он спокойно заговорил. — Умер семь лет назад. Туберкулёз. — Мне жаль. Соболезную твоей утрате. Кудрявый кивнул и продолжил замазывать лысые места на звезде. Олеся снова опустила глаза на фотографию и надпись на памятнике. «Кащеев Виктор Александрович». Потихоньку таинственный незнакомец переставал быть незнакомцем. По крайней мере, теперь становились известны его фамилия и отчество. — Он на войне был, прикинь? Подростком правда. Но все равно. Рассказывал мне всякое, как страшно было, сколько работать приходилось, что их мрази немецкие пережить заставили: и родных на глазах расстреливали, и били, чем под руку попадется, и тела чужие закапывать заставляли, и что жрать нечего было, хуй с солью доедали. Молодец батя, всё вынес.-внезапно вновь заговорил он, убирая лак назад в карман плаща. Олеся чувствовала, что этот момент нетипичен для брюнета. Слишком неуверенно и ломано он говорил. Видела, как тряслись его руки и подрагивала нижняя губа. Как в глазах появился блеск от выступившей влаги, которую, однако, мужчина быстро смахнул, незаметным, как ему казалось, движением. А от того этот момент становился особенно ценным. Олеся знала, насколько иногда человек через себя переступает, чтобы приоткрыть свои мысли и сердце хотя бы на форточку. — У тебя вроде сигареты были. Угостишь одной? — спрашивает она и поворачивается на мужчину. Он улыбается. — Угощу. Но не тут, когда уйдём. Батя вообще не любил, когда курили. И сам не курил. Хороший он человек был. Правильный. Работал, соседям там помогал, всё такое. Никогда чужого не брал, всё сам-сам. Правильный короче был. Это самое точное слово… Меня бы сейчас увидел, своими руками убил бы. Хотя я бы сам со стыда сгорел еще раньше. — А ты тогда что, неправильный, получается? — спрашивает Олеся и понимает, что возможно звучала грубо. Но слова уже вылетели, и их не вернуть, хотя блондинка и не особо жалеет о сказанном — привыкла всегда говорить, что думает. По-крайней мере тогда, когда ей это удобно. Но брюнет смотрит на неё и всё же отвечает. — Я тоже правильный. Но в своих кругах. В своих отношениях. Батя бы, правда, уверен, не понял. Оба молчат. Каждый о своём, кажется. Олеся смотрит на фотографию, на серьёзные глаза мужчины оттуда. Стоящий рядом смотрит на звезду и ему кажется, что всё равно накрасил неровно. — Ну ладно, пойдем давай. Ты, кажется, курить хотела. — слегка касается плеча холодными пальцами и кивает в сторону протоптанной несколько минут назад ими же самими дорожки. До ворот идут молча. На выходе он её пропускает, выполняя просьбу сторожа, ворота прикрывает и идёт к машине, где блондинка уже стоит и его ждёт. Белая сигарета, вытащенная из пачки, мягко легла между пальцев. Олеся редко курила. Но сегодня ей почему-то этого сильно хотелось. То-ли от того, что брюнет делал это очень аппетитно, то-ли от того, что за последнее время она испытала слишком широкий спектр эмоций и теперь хотела успокоиться хотя бы таким, пусть и очень сомнительным, способом. Олеся выпустила первый клубок дыма и внимательно взглянула на лицо мужчины, стоящего напротив. — И где твои бродячие собаки? — почему-то именно этот вопрос пришел в голову. Вокруг было тихо. — Не знаю. Я их на самом деле не видел. Сказал просто так, чтобы просто сказать. Хотел, чтобы со мной пошла. Почему-то. Не хотелось тут одному быть сегодня. — Зачем тогда именно меня? — светлые брови снова изогнуты в непонимании. — Противная ты потому что. Грубишь мне постоянно. Увидел тебя на остановке случайно, решил, надо действовать. Утихомирить тебя захотелось, чтобы ты немного это, приземлилась. Ну и надо же с чего-то начинать знакомство, да, москвичка? — Хватит меня так называть. Никакая я не москвичка. Я там пару лет всего жила. — А как тебя звать тогда? Не «эй, ты» же. Я могу, конечно. — и засмеялся. — Олеся меня зовут. А тебя, мистер загадочник? — Костя. Странно, да? — Что именно? — Мы столько раз уже виделись, а имена друг друга только теперь узнали. Тебе идёт твоё имя. Что оно значит? Олеся в ответ только пожимает плечами. Она не знает. Да и особого интереса к этому не было. Молчание. Горький вкус сигареты у фильтра жжёт язык и нёбо. Зелёные глаза напротив цепляются за кожу, но отворачиваться не хочется. Сейчас он кажется другим. Более серьезным. Более взрослым. Более осознанным. И Олесе не верится, что это он обманывал людей на базаре, что это он ей грубил и хамил каждый раз, когда случайно встречал на улице, что он мог делать и наверняка делал в своей жизни много не слишком хороших вещей. Сейчас он кажется таким простым, открытым, возможно даже уязвимым. Снег белыми хлопьями падает на его тёмные кудри. В его широких черных зрачках сияют блики света голубоватых фонарей, губы не кривятся в ухмылке, а мягко улыбаются, и почему-то Олеся уверена, что делают они это не часто. Будет ли он таким завтра? Нет. «Будет ли он вообще завтра с тобой рядом?» — вот более правильный вопрос» — думает Олеся. Хотя ответ даёт тот же самый. Нет. Короткое и понятное. Олеся помнила, чем заканчиваются истории с такими людьми. И знала, что участницей такой истории становиться не хочет. Не может. Из-за брата. Из-за бабушки. В конце концов, из-за себя и здравого смысла. Хотя от чего-то сильно хочется. Или ей кажется. Из-за влияния момента. Он кажется ей таким живым. Отрезвляет его хриплый голос, когда он говорит, что пора ехать. Открывает ей дверь, прежде чем она сама тянет ладонь к дверной ручке. Олеся смущённо улыбается, садится в машину и всю обратную дорогу ругает себя за это. Больше они не разговаривают. В родном доме свет горит уже только в редких окнах. И её квартира скорее правило, чем исключение: во всех комнатах уже темно. Машина плавно останавливается напротив нужного подъезда. Брюнет не поворачивается к ней полностью, немного разве что повернул голову. — Что там брат? Вернулся? Олеся не может скрыть удивления. Не забыл. — Мы помирились. Вчера. Теперь дома. — голос на первых словах немного хрипит, и Олесе становится неловко. Она надеется, что он ничего не понял. — Ну, слава Богу. Давай тогда, доброй тебе ночи. И это, погрейся что-ли дома хорошо. — отрывисто говорит он и отворачивается к лобовому стеклу, давая понять, что разговор окончен. Теперь он выглядит таким же, как тогда, во время из разговора на лавке. Холодным и злым. — Доброй ночи. Увидимся. — Олеся внимательно смотрит на него, но он не кивает и никак не реагирует вообще. Не хочет её больше видеть? Как только блондинка выходит с салона, машина срывается с места и несётся прочь со двора. Олеся заходит в подъезд и не может переступить даже несколько ступенек. Ей кажется, что она сошла с ума, что мир перевернулся. Что такого стукнуло в ней там, на кладбище? Правда, которую он говорит так просто, будто не боится показаться кем-то, кем не является? Или то, что он заставил почувствовать себя особенной, впустив в своё личное, закрытое от глаз посторонних? В голове застыли слова сторожа — «ты же обычно один». «Это все усталость и влияние момента. Завтра тебе снова будет противно. Ты будешь думать, что он негодяй и грубиян.» — и только задав себе такую установку, Олеся смогла добраться до своей двери. Уже собираясь зайти внутрь, девушка обо что-то запнулась. На полу перед дверью стояла уже знакомая коричневая маленькая коробочка… Снег летел на лобовое стекло, пока машина гнала по пустынной дороге. На улице тишина. Ни одного прохожего. Он курил прямо в салоне, не различая улиц. Ехал, чтобы ехать. Точнее, чтобы уехать. Подальше от того дома. Знал, что может плохо закончиться. Знал, что плохо закончится. Костя знал такие истории, лично слышал — всегда плохо заканчивалось. Вот он и уезжал подальше. Подальше от тех глаз, которые смотрят так, что душу наизнанку рвёт. Не так, как у Людки. Не так, как у остальных, кого знал. Не с желанием. Не с похотью. С интересом. С упрёком. С вопросами. Отец бы, наверное, подзатыльник хороший прописал. «Лучше попробовать и жалеть, чем не попробовать и жалеть еще сильнее!» — всегда говорил он. А еще, что за свои чувства надо сражаться. И Костя хорошо помнил каждую отцовскую мудрость. Но подумает об этом уже позже. Сейчас надо выпить и успокоить голову. Выкинуть оттуда и выражение лица гордое, когда возмущалась на рынке; и слёзы её, когда про брата рассказывала; и апельсин этот под машину закатившийся; и сигарету, подносящуюся к красивому лицу, зажатую между тонких пальцев. Нет, курить он ей больше не даст. Если всё же не испугается, как это с другими случалось. И найдёт в себе силы и с собой, а потом и с пацанами вопрос решить. Если не сбежит. А ведь уже сейчас этим занимался, хотя внутри где-то не хотелось. Не хотелось убегать. Впервые в жизни, должно быть. И это главное, видимо. О-ле-ся. Ну привет, заклинание из пяти букв.