Часть 1

I. Эвтида

я улетаю – пламенем, зря я тебя славила, князь из огня созданный, стань – костром

Нет правильного способа горевать, справляться со смертью, продолжать жить или умирать. Есть разные виды утрат. Некоторые ты воспринимаешь как удары, сбивающие тебя с ног. Какое-то время спустя ты поднимаешься и делаешь шаг, другой, ещё один. Оставляешь произошедшее за спиной, что-то в тебе меняется, и ты оглядываешься назад с щемящей грустью, которая с каждым твоим шагом становится всё тише. Это та темнота, которую порой ты ищешь в оставшемся позади безумии, но с годами горе слабеет, оборачиваясь тоской, приправленной ностальгией и сожалением. А иногда просто нет той потери, которую ты можешь принять и после которой можешь двигаться дальше. Эти утраты — лишь невзрачный набор писем, отражающий то, что было жестоко украдено у тебя. Иногда это то, с чем ты существуешь, — словно нож в груди, вытаскивая который ты обрекаешь себя на смерть. Ты ходишь, дышишь, живёшь и носишь это в себе — боль в груди, дыру, набитую осколками, пустоту, образовавшуюся в твоём сердце. Но живёшь. И если ты будешь по-настоящему стараться, то сумеешь обрести покой и найти множество прекрасных вещей. Эва не чувствует в себе сил стараться. Последние несколько дней, наполненные ужасом и тихим, скулящим за скрипящей реберной клеткой, отчаянием, выпили последние силы у той, что никогда не пыталась быть воином, стойко переживающим любые удары жестокой судьбы. Смерть Исмана не просто подкосила ее — выпила до дна, иссушила, оставив жалкое подобие некогда буйного нрава и симпатичную оболочку с пустым, выжженным взглядом темных глаз из-под упрямо-острого излета бровей. Сочувствующие взгляды и робкие перешептывания за спиной не помогали, но и не раздражали. Пребывая в кататонии, едва заставляя себя проглотить безвкусную, отдающую известью, еду, она не слышала и не понимала, о чем ведут разговор люди за ее спиной. И зря — реальность не преминула напомнить о себе болезненной оплеухой, вылитым за шиворот кувшином ледяной воды. Когда Рэймсс дернул ее за руку, без труда утягивая почти не сопротивляющееся, ослабевшее тело подруги за угол дома, она не ожидала, чем обернется напряженный разговор на повышенных — относительно общего градуса скрытности — тонах. Да и кто в здравом уме мог представить себе, что наставник, взрастивший каждого из них, пестовавший неразумных детей, будет готов хладнокровно отправить на заклание собственных учеников? Жесткие, отрезвляющие слова Рэя, стоило признать, возымели бодрящий эффект: мозг Эвтиды, подгоняемый паникой, перестал работать вхолостую, и застучал в привычном ритме. Отлично. Из огня охотничьей погони попасть в полымя предательства своих же — именно то, чего ей не хватало. Пальцы дрожали и не слушались; физически находясь в доме, что еще недавно она делила с Дией, мыслями Эва пребывала где угодно, только не здесь. Удушающая растерянность играла роковое крещендо на перетянутых струнах нервов — в тот момент, когда Эвтида поняла, что вместо того, чтобы собирать сумку, она бестолково перекладывает вещи с места на место на широкой кровати, шезму пришлось жестко осадить саму себя. Зажмурившись и коротко, резко выдохнув, Эва замерла на несколько мгновений, считая до десяти — этому способу ее научил Ливий, и сейчас она была благодарна лекарю, как никогда. В следующий момент, когда девушка распахнула глаза, мир словно стал четче и острее, а реакции ее — точнее и сдержаннее. Да, она все еще вздрагивала от звука шагов за окном, но теперь болезненный ужас не сковывал каждое движение. Маска и накидка были надежно укрыты в проверенном временем цветочном горшке, хотя это было вовсе не обязательно: с таким же успехом можно было развесить изобличающие ее в темном колдовстве принадлежности шезму на веревках напротив дома эпистата — в тот момент, когда Амен поймет, что она сбежала, все его подозрения воплотятся в кристально ясную уверенность. Амен... Сжались пальцы на тонкой ткани богато украшенной юбки, на мгновение — лишь на одно — замерла Эва в нерешительности прежде чем, тряхнув головой, продолжить сборы. Она не должна думать о нем. Не должна и не будет. Вытравит серьезный, проникающий вопреки анатомии тела через зрачки прямо в душу, взгляд светлых глаз предвзятостью и расстоянием. И забудет насовсем. Когда-нибудь — обязательно. Сама хороша — повелась, Исфет ее забери, как жертва на заклание; ослепла совсем, с огнем заигралась — за то и поплатится, если вовремя не унесет ноги. Плевать на Сета и его указания, никаких больше забав с эпистатом, когда сам факт существования Эвы зажат в тисках меж охотниками, старшим шезму и самим богом хаоса. Возлюбленная Сета, ну конечно... Эвтида фыркает себе под нос, запихивая в широкое жерло дорожного мешка очередное платье. С возлюбленными так не поступают — не вынуждают рисковать собой, чтобы добыть во снах главного охотника неизвестно что. В Дуат все это, она не станет послушным орудием в незримой и непонятной войне — она просто сбежит, скроется и останется, наконец, наедине со своим горем. Позволит ему поглотить себя... Под пальцами хрустит привычно уже папирус; Эва хмурится, не припоминая, как бессмысленная перепись библиотечных архивов могла оказаться среди ее личных вещей, и лишь развернув плотно скрученную и перехваченную тесьмой трубочку, замирает. "Любимый писарь" и "нехороший человек в возрасте", застывшие в слегка размазанных, непросушенных росчерках чернил, смотрят на нее с пожелтевшей бумаги, и кажется ей, что прошло немало веков с той секунды, когда она показывала набросок Ливию, вызвав у лекаря вспышку неуместного, неконтролируемого веселья. А ведь это было всего лишь вчера... Сердце пропустило пару ударов, и, повинуясь сиюсекундному порыву, она укладывает рисунок к остальным вещам, чтобы через мгновение забрасывает сумку на плечо и неслышно, крадучись, скользит вдоль стены дома к выходу из поселения. Предпоследний дом — Ливия, и именно он нужен Эве. Если ей не поможет он, кажется, даже весь пантеон богов будет бессилен.

II. Амен

видно дьявол тебя целовал в красный рот, тихо плавясь от зноя... и лица беспокойный овал гладил бархатной темной рукою - если можешь — беги, рассекая круги! только чувствуй себя обреченной!

Он проснулся от тревожного чувства. Резко подскочив на постели и стерев беспокойной ладонью пот со лба. Поднес пальцы к груди — сердце стучало, точно было чем-то напугано. Амен сглотнул, облизнул губы, убрал со лба прилипшую челку, наползавшую на глаза. Осмотрелся, хищно впиваясь взглядом в тени по углам. Никого. А казалось — будто бы иначе. Так недолго и рехнуться. Эпистат спустил ноги с кровати, ощущая прохладный пол горячими ступнями. Потянулся к кувшину с домашним вином, что осталось с ужина и в несколько глотков утолил жажду. Вино в доме Эвы на вкус было пьянее, горше. Било в виски, плавило все внутри. Мужчина подошел ближе к окну, чтобы вдохнуть прохлады ночных Фив. Это бал блаженная земля, святая земля. Не верится, что кто-то набрался смелости отравить её. Как не верилось и в то, что Реммао — суть есть яд для земли Египта, — все ещё оставался в поселении. Амен чуял — боялся, — но, похоже, ещё надеялся выйти сухим из воды. И сейчас все фигуры были расставлены. Осталось только ждать... Ждать, когда дичь попадет прямо в сети, и выведет охотников к старшим. О, как Амен грезил об этом, как ждал. Ему нравилось сдавливать удавку на шее черномага и ловить в его глазах последние искры страха. Ибо не было ничего более гнилого и мерзкого, чем черномаги. Плесень и яд на теле Египта. И он, Амен, исправит это. Амен тряхнул волосами, подставляя пряди легкому ночному бризу. Сна больше не было, да и в последние дни все тяжелее и тяжелее становилось полноценно спать: ведь, как известно, пока ты спишь — твой враг не дремлет. Он по привычке цепляет к поясу маленький кинжал и тянется к накидке, когда замечает движение в тени. Лишь мгновение — край чужого одеяния среди резных листьев пальм... Но он уловил его через окно. А может быть и почувствовал... Он идет в обход, по периметру, наперерез. Ловко скрываясь за абразивными стенами хижин из известняка и песчаника. Амена было трудно не разглядеть в тени — точно белое пятно на истории Египта, — но он брал не этим. — Стоять! — сорвалось рычанием с губ, когда ладонь сжалась на чужой шее. Крупными волнами чужой волос мазнул по рукам, взгляд впился в темные глаза. В лунном свете блеснул пектораль и чуть обнаженной груди. Мужской. — Не поздновато ли для прогулок в столь поздний час? Реймесс. Амен отпустил руку, позволяя мужчина вдохнуть. В глазах напротив он заметил секундное замешательство и какую-то тоску. "Что за шезму пошли," — фыркнул про себя эпистат, — "даже прятаться разучились". — Реммао просил принести свитки, — на удивление спокойно ответил Реймесс, поправляя сбитую Аменом одежду. — Поздновато для обучения, — давил морально Амен. Реймесс не ответил, глядя куда-то в пространство между собой и эпистатом. Повисла тишина, которую можно было разрезать ножом. — Иди. И передай, что с рассветом я хочу видеть твоего наставника у себя. Реймесс кивнул и, круто обогнув эпистата, продолжил свой путь. "Если к рассвету ему не хватит ума, чтобы сбежать..." — добавил про себя Амен и прикрыл глаза, подставляя лицо прохладе и упирая руки в бока. Он слышал, как хрустели камешки под сандалиями шезму. Он уходит, но недалеко сможет уйти. Эпистат повернул к дому, тихо ступая босиком по тропинке, — в суматохе даже забыв обуться, — впрочем, так даже было привычнее. Вдруг он наступил на что-то. Нахмурился, опустив голову. Меж камней, почти неприметный, лежал бутылек с ароматическим маслом, а рядом, в траве, лежал помятый папирус. Разросшаяся агава, очевидно, распорола чью-то сумку, — о чем свидетельствовали холщевые нити на её шипах, — и оттуда выпали папирус и бутылек с благовонием. Амен поднял их с земли, и первым делом осмотрел бутылек. Он без труда бы угадал этот запах. Это был её запах. Но он никогда не видел самой склянки — а там было что рассмотреть. Два маленьких инициала на дне. С уст Амена сорвался смешок. Весьма самодовольный. Вид Амена сделался хищным, а затем он повернул в сторону дома Тизиана, на ходу разворачивая свиток.

***

— Дай нам минуту, — чуть помятый, но сосредоточенный Тизиан лихо принял команду эпистата к выполнению. Амен, меж тем, уличил минуту, подходя к свободному рабочему столу и окунул перо в чернильницу. Не колеблясь, он зачеркнул бранные слова и вывел аккуратное: "любимый господин". Ухмыльнулся и подул на папирус, чтобы высохло, а затем свернул в трубочку. Как раз в эту секунду за спиной возник Тизиан, готовый к демаршу. Он захватил для эпистата сандалии и накидку — обычные, из тех, что носили простые охотники, но сейчас было не до этого. — Что ты узнал? — спросил верный охотник. — Помнишь, запах, что не давал мне покоя в доме жреца? Когда мы чуть не схватили тех шезму? — Да, и? — Знаешь, кто сделал его? Ливий Пеллийский. Возможно, пришло время нанести визит господину лекарю. И узнать, много ли ещё у него таких? Огонь факелов освещал дорогу, они не прятались. Амен, Тизиан и ещё пара охотников. Тизиан, по слухам, сошелся с подручной Ливия — что было сейчас крайне на руку эпистату. Амен поморщился — он терпеть не мог Ливия за его "павлиний хвост", и с легкостью бы допустил, что Пеллийский знает больше, чем рассказывает. Тизиан, к примеру, был уверен, что Эва не шезму. Шезму не видят сны, у Шезму холодная аура, наконец, Дия не назвала её имя... И потом, разве шезму может быть настолько бестолковой?.. Но Амен не унимался. Он был уверен, что девушка, крадущая его сны в последнее время все чаще — черномаг. Дьявол во плоти. Но будто бы хотел верить каждому аргументу "против". "Я всегда успею с ней разобраться, если все же прав," — думал Амен, — "а я наверняка прав. Потому что всегда прав". Несколько охотников отправились в обход дома, они же с Тизианом бесцеремонно ворвались в дом лекаря. — Я знаю, ты здесь, — леденящим тоном сказал Амен достаточно громко, чтобы его было слышно во всех частях дома. Наконец, свет показался в одной из комнат, куда эпистат и ворвался. В комнате были двое, как и ожидал Амен: Эва и Ливий. Повисла натянутая тишина. — Соскучились, господин? — в своей непринужденной манере осведомился Пеллийский, осклабившись. Амен впился в него немигающим взглядом. В голове пронеслись картины того, как он сжимает кулак и врезает по этой самодовольной роже. Он сделал пару шагов вперед и, оказался близко рядом с Эвой. Так близко, будто это было дозволено только ему. Внутри все вспыхнуло, будто кто-то поднес к масляной тряпице огонь. Снова этот запах, снова этот взгляд, эти глаза. Сердце непроизвольно ускорило шаг. Да что это с ним такое?.. — Ночью в доме мужчины, в таком виде, — он окинул её с ног до головы, будто оценивал. Но каждый сантиметр её тела лишь доставлял удовольствие. Он бы оставил взгляд на неё и только на ней, но были более важные дела. — Испытываешь мое терпение. Зря. Значит, ты так решила? — желваки дернулись на его щеках и он протянул ей свиток. Их разговор, его вопрос в кабинете о том, желает ли она стать его женщиной — кольнул куда-то в бок в области сердца. Неужели решила отступиться? Или он не заметил, что между ней и этим исчадием Дуата что-то серьезнее, чем легкий флирт? Он опустил взгляд чуть ниже шеи Эвтиды и заметил медальон в форме луны. Такой же, но в форме солнца — был на шее Ливия. Амен в последний раз взглянул в глаза Эвы, и на какое-то мгновение в нем проскочило разочарование. Или обида. А затем, точно ненужный предмет, дерзко отодвинул её со своего пути. — Твоё, — подошел к столу Ливия Амен и поставил маленький бутылек. А затем метнул взгляд в глаза лекаря. — Или нет? Может, что рассказать хочешь?