Часть 2

I. Эвтида

…i see who you are, you are my enemy my enemy, you are my e n e m y

Спящее поселение было укутано тьмой и тишиной, словно в плотный саван, и только звезды, далекие, холодные и бездушные, словно нехотя делали одолжение крадущейся ведьме: скудным светом одаривали землю под ногами. Эва кралась знакомой дорогой почти неслышно, но заполошенные удары гулко бьющегося сердца, казалось ей, было слышно на противоположном конце городка — если бы на костях могли оставаться синяки, упрямое стучащий в груди орган наверняка бы оставил сотни гематом на внутренней стороне ребер. Дыхание срывалось от наполняющей вены паники; Эвтида прибавила в скорости, стоило дому лекаря показаться на окраине поселения, и, потеряв бдительность, чуть было не улетела лицом в плотно утоптанную сотнями пар ног землю — холщовая сумка зацепилась за острый лист агавы, и с треском, резанувшим по обостренному слуху раскаленным лезвием, щедро одарила своим содержимым узкую тропинку. О, Исфет... Тихо, почти беззвучно, но весьма эмоционально выругавшись себе под нос, Эва огляделась — расписание патрулей обеспечивало ей сравнительную неуловимость, но она не знала точно, как быстро охотники сменят привычный распорядок, раз уж пропажа важного свитка с поимкой Дии стала явной... Мысль о подруге, внезапная и такая, казалось бы, обыденная, больно уколола в центр солнечного сплетения: за своими бедами Эва — не забыла, нет — как будто смирилась с потерей. В груди появилась еще одна дыра, по форме подходящая только ей — взбалмошной, временами невыносимой, избалованной Дии, — прямо по соседству с вакуумом, предназначенным для воспоминаний об Исмане. Теперь они оба будут преследовать ее незримыми тенями, в то время как она будет пытаться жить дальше. Это казалось предательством — похоронить годы, десятки лет дружбы под гнетом мыслей о собственном выживании, и за свой эгоизм Эва должна была провалиться в Дуат, прямиком в объятия Осириса. Но вот же она, стоит на коленях, потерянная и испуганная, но преступно живая — и нет никого, кто облегчил бы ее страдания, прервав милосердной рукой ничего не стоящее существование. Кроме, пожалуй, одного человека. Да и не человека вовсе — сущего Анубиса, чья рука не была милосердной, лишь карающей и жестокой. От нее она бежит темной ночью, хотя всем своим существом тянется обратно. Бессмысленно, противореча логике и инстинкту самосохранения. Появись Амен сейчас перед ней, Эва не уверена, что нашла бы в себе силы противостоять ему — как зачарованная, шагнула бы в кольцо горячих крепких рук, забывая саму себя. И после этого шезму — она? Он ее заколдовал, приворожил и пленил — нет другой причины, почему сердце заходится нестройным ритмом от одной мысли о том, что произошло в кабинете эпистата... Всего лишь вчера, а казалось — три тысячи жизней назад. Вот, она снова думает о нем вместо того, чтобы горевать о безвременно ушедших; алая злость на саму себя расползается ядовитой отравой по венам, и Эва яростно запихивает разлетевшиеся тряпки и склянки в сумку, не сразу замечая, как очередное рваное движение приводит к изогнутой, глубокой царапине на предплечье. Глядя на то, как расцветает на смуглой коже полоска багровой крови, Эва обещает себе: она будет оплакивать умерших. Не сейчас, потому что позволить голодному до боли отчаянию захлестнуть себя означает верную смерть, а если умрет она — о них не вспомнит никто. Ни Реммао, которому плевать на собственных учеников, и который, вероятно, уже забыл имя одной из них. Ни Рэй — может быть, он и относился к Дии по-человечески, но всегда осуждал ее за излишнюю горячность... У них — мертвых — осталась только она, и она обязательно выживет.

***

Теплый свет заливает комнату, посреди которой каменным изваянием застыла девушка, сжимая непослушными, деревянными пальцами расползающуюся на части сумку. Смена обстановки, ощущение мнимой иллюзорной безопасности сбивает Эвтиду с ног, и непомерно долгое время она просто пялится в стену, пока Ливий суетится вокруг нее и зовет помощницу. -...Эва, ты нужна мне здесь. Я не смогу помочь, если ты будешь... Ей уже никто не поможет, наверное. Горькая волна тошноты поднимается по пищеводу, подкатывает к горлу, и шезму шумно сглатывает, переводя полные застывшей на грани воспаленных век влаги глаза на лекаря. — Ливий... Теплая рука осторожно обхватывает запястье раненой руки, мужчина удрученно качает головой, медленно и осторожно, словно обращаясь с диким животным, ведя Эву к стулу. Возможно, со стороны она действительно похожа на неприрученного зверя — напряженная, натянутая струной фигура, от которой неизвестно, чего ожидать: то ли слез, то ли буйной истерики, то ли всего и сразу. — Сейчас я обработаю порез, а ты расскажешь мне, прекрасная Неферут, что привело тебя на порог моего дома... — Реммао отдаст меня охотником следующей. Эпистат знает — я уверена, знает, что в храме была я! Он специально не запугивает меня, потому что я ему не нужна, слишком мелкая добыча, и... Грохот настежь распахнувшейся двери заставляет ее подпрыгнуть, вырывая руку из аккуратной хватки Ливия — зеленоватая мазь стекает по запястью, так и не достигнув цели. — Я знаю, ты здесь. Этот голос. Он проникает сквозь уши куда-то очень-очень глубоко, заставляя сердце перестать биться, а кровь — заледенеть в остывших за мгновение венах. Эва забывает как дышать — только смотрит на Ливия до краев наполненными ужасом глазами, пока в груди не начинает жечь огнем от недостатка воздуха. Тогда она вдыхает — жадно, глубоко — еще и еще, и от избытка кислорода начинает вести не меньше, чем от его отсутствия. — Молчи. Говорить буду я. Это к лучшему — говорить, и говорить связно, Эвтида не в состоянии уже сейчас, а в тот момент, когда в комнату врываются охотники во главе с Аменом, кажется, все остальные умения и навыки покидают ее тоже. Несмотря на совсем не скромные габариты жилища лекаря, эпистат, кажется, занимает собой все пространство, наполняет собой всю комнату до самого последнего уголка — выжимает, давит, принуждая подчиниться. У нее нет сил бороться с этим. Ливий слегка хмурится, глядя на пузырек — Эва же не может опустить взгляд на склянку. В плену светлых глаз эпистата, где ей мерещатся самые изощренные и бесчеловечные пытки, она не может даже моргнуть. — Я продаю масла, чтобы на вырученные деньги покупать ингредиенты для лечения. У него спросите, — лекарь кивает на Тизиана, — Чем я вылечил десяток охотников от зуда и язв. Охотник что-то бормочет — что-то, что отдаленно напоминает подтверждение слов Ливия, — но тут же переводит взгляд на помощницу лекаря, прибежавшую на звуки разрушения. Эва словно за стеной. Обрывки фраз доносятся до нее, но общий смысл упорно ускользает, как бы ни пыталась она взять себя в руки и успокоиться — запоздалое осознание, что помехи создает рев крови в ушах, не делает ситуацию понятнее. — А теперь, если вы позволите, господин, я бы хотел помочь бедной девушке... Поранилась папирусом, выполняя ваши поручения, уснуть не могла... Если до этого момента Эвтида чувствовала, как холодеет все внутри от бесстрастного взгляда, от беспечного жеста Амена, то сейчас ей кажется, что все внутренности разом обратились в камень. Она помнит, как судорожно заталкивала в сумку одежду и склянки, как поглубже прятала горсть камней — подарок Агнии... И совершенно не помнит свернутого наспех папируса с дерзкой надписью, когда-то по глупости показавшейся ей забавной. Где-то за открытым окном комнаты, в соседнем доме хлопает дверь. Эвтида уверена: с этим звуком только что захлопнулась за ее спиной ловушка, из которой нет выхода.

II. Амен

твои волосы, руки и плечи — твои преступленья...

— Поранилась папирусом, выполняя ваши поручения, уснуть не могла... — произносит Ливий, заставляя Амена недобро усмехнуться. Он отводит в сторону полы своего белоснежного плаща, и вынимает из-за широкого пояса, свернутый, чуть примятый папирус. — Этим, наверное? — произносит эпистат, снова оборачиваясь к Эве и буквально впихивает ей в руки сверток. — Порез от папируса не опасен — заживет. Другое дело, если бы она поранилась, скажем, листком агавы из местного сада... — он как бы невзначай ведет плечом, отчего по полотну плаща расходятся волны, точно рябь по воде. Затем Амен поднимает глаза на Тизиана и едва заметно указывает на Эвтиду. — Уведи. И следи, чтобы не сбежала — нужна. Тизиан, старый добрый друг Амена, а теперь и верная правая рука, отделился от стены и кивнул. Подойдя к Эве, твердо взял её за предплечье и увел в коридор, где их — какая удача, — поджидала Герса. Сумка с вещами Эвы так и осталась никем не замеченной, завалившись в темный угол под стол Пеллийского. Пока дверь не закрылась, Амен следил за каждым движением, каждым вдохом Ливия. Смотрел на него сверху вниз, как верблюд на колючку прежде, чем съесть. Ливий, тем не менее, не боялся — или делал вид, что не боялся, — Амена, упрямо отвечая взглядом шоколадных глаз на пристальный взгляд льдистых. — Может быть водички? — не выдержав тишины, решил выпендриться Ливий. — Я знаю, что тебе что-то известно о шезму, — обрубил его Амен, едва тот произнес последнее слово. — Но ты молчишь. Соучастник ты или не совсем — я узнаю это. Ливий не ответил, только растянул несколько искусственную улыбку. — И кому же ты продал этот бутылек? — подойдя ближе к столу, за которым, как за баррикадой, скрывался Ливий, Амен опустил обе ладони на столешницу и наклонился вперед — медленно, степенно, точно сдвинул гору. Амен прищурил глаза. Он не был уверен, что Ливию известно о его осведомленности насчет обладательницы прекрасного цветочного аромата. Забавно, что Тизиан двусмысленно улыбнулся, когда Амен поделился с ним догадкой, за кем он чуял тот-самый-аромат. Стоило, может быть, оправдаться, дескать, просто обоняние развито и ветерок дул в нужную сторону, но, кажется, скрывать симпатию в отношении Эвтиды становилось с каждым разом все сложнее. Сколько раз только он осведомлялся о её самочувствии после смерти Исмана — а Тизиан далеко не дурак. Ливий натянуто молчал, чем нервировал эпистата ещё сильнее. В какой-то момент он не выдержал и ударил плоскостью ладони по столу, отчего все предметы лекаря подпрыгнули на месте. — Отвечай, — нарочно приглушенно в противовес громкому удару прорычал эпистат. — Таких было два. Один я продал Эвтиде, а второй украли, — выпалил Ливий, всё это время отчаянно соображавший, как не выдать шезмочку, да и самому не угодить в выгребную яму по самую шею. — Что ещё украли? — прищурился Амен. — Несколько других ароматов, и... кое-какие рецепты... — Почему не заявил? — Да ерунда, чего отвлекать доблестных охотников от действительно полезного дела... Ливий не успел и договорить, как Амен резким движением выпрямился, сгребя в кулак маленький бутылек с маслом, и направился твердым шагом к выходу. Похоже, эта медицинская гиена на этот раз смогла выкрутиться... Хитрый, умный. Но ничего, на каждого умника найдется кто поумнее. — Осторожней, Пеллийский, — остановившись почти у самой двери, обронил Амен, — не оступись. И покинул комнату. Охотники, которых Амен отправлял осмотреть дом сзади, вернулись и ожидали его в коридоре. Когда Амен вышел, закрыв за собой дверь, они молча указали на комнату, где Тизиан сторожил Эвтиду. Амен почувствовал легкий ветерок, который пробежал по хребту от мысли, что сейчас он снова столкнется с этим вызывающе непокорным взглядом. Он перебирал в ладони маленький бутылек с её маслом, и ловил за хвост ускользающие мысли. Ему стоило спросить, что она здесь делает посреди ночи, откуда её вещи на дорожке, но... Но в голове крутились совсем другие вопросы. Другие желания. И чем дольше Амен оттягивал момент, когда снова увидит её — тем тяжелее становилось думать об охоте на черномагов. Может быть это и правда не она?.. Подойдя к двери вплотную, Амен посмотрел на свою ладонь, свободную от бутылька — рана едва-едва затянулась и все ещё была ощутимой. Это было странно, но ему не хотелось, чтобы она зажила: исчезая, рана забирала с собой чувства, что он испытал в её доме. На какое-то мгновение эпистата обуяли чувства смущения и стыда за свою слабость, что он позволил в отношении девушки — это была странно и спонтанно, ведь всегда ему удавалось сдерживать... Он сжал руку в кулак, чтобы прийти в себя. Расправил плечи и, наконец, вошел. Тизиан и Герса, что были здесь вместе с Эвой, завидя эпистата, поспешили выйти. Амен отошел в сторону, чтобы выпустить их, а затем неторопливо прикрыл дверь. Эва сидела на небольшой софе у окна, так, что в лунном свете, заливающим комнату через окно, он не мог разглядеть её нежные, и в то же время дерзкие черты лица. — Догадываешься, зачем пришел, Неферут? — встав против окна и подставив себя лунному свету, выбелившему его ещё больше, Амен посмотрел в лицо девушки, скрытой тенью тяжелых тканей, украшавших оконный проем. Он взял паузу, какое-то время глядя на её лицо. Стоило только сделать шаг вперед, опуститься на колени, чтобы сравняться с ней, схватить руками такое хрупкое тело, прижать к себе и... — Зачем пришла к нему ночью? Что за манера такая — ходить по ночам?.. — он свел брови к переносице, уголок губ приподнялся в недоброй усмешке. — Мне следить за тобой стоит? Вечно ты там, где неприятности, — он сделал несколько шагов в сторону, чтобы разглядеть ту царапину, что оставил на Эве якобы папирус. Рана была аккуратно замотана, крови не было — видимо, Герса постаралась. Хотел коснуться, но удержался — не стал. Видел он также, что его исправления в папирусе она видела, но сам о нем говорить не собирался. Отвлекает от дела. — Если правды не скажешь, Неферут — накажу. Не так, как раньше — придумаю для тебя что-нибудь посерьезнее.