Часть 3

I. Эвтида

движения — словно четки, и резок его взгляд. ты таешь, не глядя — все-таки, мужество — опиат.

Удивительно, как по-разному может звучать тишина в разных комнатах одного дома. В комнате, куда ее — неожиданно бережно — приводит Тизиан, кажется, очень холодно. Словно эпистат незаметным для Эвы жестом приказал раскрыть настежь окна и как следует выхолостить помещение, чтобы узница ощутила себя максимально неуютно. Разумная часть ее признает, что это форменная глупость, но этой ночью бал правит темное и бессознательное — что-то, что живет глубоко внутри шезму и только и ждет подходящего момента, чтобы насладиться беспомощностью и отчаянием. За шумом ревущей крови в ушах Эвтида не слышит звуков шагов, поэтому, обнаружив помимо охотника еще и Герсу, вооруженную миской с водой и чистой повязкой, она должна бы удивиться. Но не удивляется — сил на изумление больше нет, как нет ничего. Ни мыслей, ни чувств, ни желаний. Эва чувствует, словно тело заковано в сотни слоев камня, и даже движения ее получаются неуклюжими, лишенными присущей ей обычно пластичности. На негнущихся ногах она проходит к ближайшей кушетке и тяжело опускается, глядя в окно. В левой руке что-то шелестит, вынуждая ее опустить безучастный взгляд — совсем позабыла о проклятом папирусе, — и, подавив мятежный вздох, Эва разворачивает его. Ей кажется, все ее старания должны быть перечеркнуты жирными размашистыми линиями — именно так ощущается присутствие Амена в ее жизни, — но надпись, аккуратно выведенная поверх зачеркнутых бранных слов, врезается в сознание, мгновенно переворачивая все с ног на голову. Он… Не злится?

ты режешь и колешь, мерно себе говоря: еще… а то, что тебя не слышно, возможно, так быть должно.

Эва не искушена в романтическом контексте, и все тончайшие скрытые смыслы и намеки обычно проходят мимо. Она даже не пыталась обозначить то, что происходило между ней и эпистатом — что-то сложносоставное и многослойное, как будто боги держали их в тонусе друг другом — и с размаху села в лужу собственной неосмотрительности, столкнувшись впервые с доказательством: он тоже чувствует это невообразимое нечто. Не отвергает его, не игнорирует, заталкивая подальше под тяжелую плиту долга и предвзятости. Любимый господин… Она шипит, невольно отдергивая руку, и Герса нежно дует на обожженную настойкой кожу, снимая неприятные ощущения этим простым, безыскусным методом. Вот бы она умела так же поступать с теми вещами, которые могут причинить настоящую боль.

ничто не являет сути, когда он не здесь, а там. привычка — наркотик. люди привязываются к чертам.

Тяжелые шаги раздаются за дверью, и Эва непроизвольно вскидывается, внутренне подбираясь. Она не успела решить, как вести себя в присутствии Амена теперь. Кажется, что бы она ни сделала, что бы ни сказала — любое слово или поступок приведут прямиком на главную площадь, на дощатый помост, дерево которого еще не просохло после крови Дии. Может быть, ей стоит смириться и признаться во всем — она ведь не пренебрегала легкими путями до этого, так почему пытается усложнить все сейчас? Она так и не произнесла ни слова а присутствии Амена — и если не это является доказательством ее виновности, то что? Обыкновенно дерзкая и язвительная, она внезапно обнаруживает, что сама по себе не стоит ничего — за ее само уверенностью всегда стояло знание: ее прикроют. Реммао и Дия, Исман и Рэймсс. А теперь двое из них мертвы; наставник без раздумий прикроет себя, выставив на линию огня пешки; а Рей… Мысли об Исмане и Дии все еще режут по живому, заставляют сердце качать горячую кровь по венам быстрее. Эва старается не думать, ей и так плохо, когда мысли прорываются с боем из тех глубин, где она их спрятала, — сами по себе или вызванные какими-то мелочами. Резким звуком, пламенем свечи, тенью, смехом, похожим на… выражением, которое бы употребил… вещью, которая бы понравилась, если… Если. И. Но. Эва боится остановиться и задуматься. Боится подумать о чём-то, кроме настоящего момента, потому что тогда она может заметить синий блеск, увидеть прищуренные глаза Исмана, изломанную улыбку Дии, которую не смогли стереть даже раны. А потом её сердце просто выпрыгнет из груди. Но глядя на фигуру, застывшую на пороге комнаты, она не может не думать. Не думать о том, что его рука отняла жизнь ее подруги. Или о том, что он может знать, что приключилось с единственным близким ей человеком.

а черты непостоянны — и черствость его, и взгляд скрывают такие тайны, которых не разгадать.

Кто он? Охотник, ищейка, убийца. Созданный для того, чтобы уничтожать подобных ей. Эва думала, что у нее нет сил удивиться, но злиться она вполне способна. Злость разрушительна, она туманит разум и развязывает язык, но она понятна и близка, и она придает энергии бороться, а Эва так устала бояться. Если Осирис заберёт её прямо здесь и сейчас, с помощью эпистата, который только и может, что упиваться её беззащитностью, она не будет бояться. Не доставит ему такого удовольствия. Она слишком зла на него, на жизнь, на себя, чтобы поддаться этой болезненной удушающей панике. — Господин, — голос дрожит от звенящей ярости, но поклон выглядит достаточно покорным, чтобы не вызвать у Амена желания едко прокомментировать движение, — Поранилась. Уснуть не могла. Пришла к лекарю. Ливий. За тянущими на дно мыслями об умерших так легко забыть о живых. О тех, кто еще готов защищать и укрывать в самую страшную бурю. — Мне нечего скрывать, Господин. Можешь приставить охотников, чтобы следовали за каждым шагом, ничего дурного я не делала и не замышляла. Отчаяние топит, но злость удерживает ее на поверхности — тонкой грани между самообладанием и истерическим припадком. Пограничное состояние страшит, но оно же придает достоверности словам шезму. Эве не нужно играть безысходность и обреченность, они уже выписаны широкими мазками на осунувшемся лице, вплетены в самую ее суть. — Если сделала что-то против воли твоей — наказание справедливое приму смиренно. Только Ливий и Герса ни в чем не виноваты, я их с постели посреди ночи подняла. Не вели их за мои ошибки судить. Эва замирает каменным изваянием напротив эпистата. Одна рука плотно обтянута повязкой, во второй все еще зажат папирус — свидетельство не самого ее страшного преступления. Шезму остается только молить богов и надеяться, что в эту самую секунду отряд охотников не занят обыском дома, который она покинула в спешке столь откровенной, что сомневаться не станет даже самый последний глупец — она не намерена была возвращаться.

но ты же известный тактик, сапер, ворошитель мечт. образ его — фантик. нутро — как конфета. е ш ь

II. Амен

Амен не сводил с девушки глаз. Ввинчивался, вкручивался каждое мгновение, точно хотел увидеть все её истинные помыслы, все тайны как на ладони. Что-то с этой Эвтидой было неладно, не подходило под те рамки, что подсказывал опыт охотника, убийцы черномагов, доверенного самого фараона Менеса. Эва путала, мешала все карты, всякий раз отбрасывая его на шаг назад. Что ж. С Ливием они говорили одно — но это не мудрено, ведь они были в одной комнате. Да и порез был налицо — только порезалась Эва не о папирус. Скрывает — почему? Потом, неслась через поселение, потеряла вещи — посреди ночи, нырнула сюда. Для защиты? Или все же сообщник этот Пеллийский?.. Лица на ней нет, не огрызается, не дерзит, глазами не стреляет — она ли это, в самом деле? Исфет! Рука легла на рукоять клинка, сжала сильнее, чтобы сдержать эмоции. — Защищаешь их, стало быть? Черномага на площади тоже защищала, — в свете луны блеснул его острый взгляд, точно лезвие. Скользнул по лицу женщины, ожидая реакции на такую простую провокацию. Их диалог у эшафота заставил Амена в очередной раз задуматься о том, дружит ли его Неферут с головой, уж больно безумно и страстна она для черномага. Резко, даже нервно откинув полы накидки, Амен медленно развернулся, принимаясь изучать комнату, степенно ступая по известняковым плитам. — Охотники другим заняты сейчас, некогда тебя сторожить, — наконец сказал Амен, спустя какое-то время. — Хоть и вынуждаешь подле себя держать… — он нахмурился, — писарь из тебя и неважный, зато рисуешь сносно — тоже сгодится. — он взял паузу, а потом добавил, — возможно, скоро одна останешься. Он загадочно посмотрел на неё из конца комнаты, куда успел дойти, снова ловя каждую её эмоцию. И, может быть, еще движения её тонкого силуэта в этом ночном бархате. Вздохнул, подошёл к двери, положив широкую ладонь на ручку, но замедлился, будто бы о чем-то размышляя. В голове носились туда-сюда мысли, соревнуясь друг с другом, наконец, самые безумные победили. Он повернулся. Медленно подошёл к Эвтиде ближе, пока не оказался напротив. Протянув руку, он коснулся её подбородка, заставляя запрокинуть голову, чтобы посмотреть в глаза. Он прикосновения внутри сжалось, заныло. Он запрещал себе её касаться, но сейчас знал — так нужно. Иначе не мог. — Вижу, терзаешься, моя Неферут. Как в тот день у Нила, — он аккуратно провел большим пальцем по острому краю её подбородка, — не говоришь почему — боишься, — он говорил медленно, теряясь в глубине золотистых глаз. — Знаешь ли ты, кто друга твоего убил? Думала ли, за что убили? Он выдержал паузу, давая ей возможность почувствовать его слова. Почувствовать, что за ними… Пальцы, беспокойные от чужой кожи, добрались до контура губ, обводя лишь по краю. Амен прищурился, так и не сводя глаз. — Зато я знаю, — наконец, сказал он тем же ровным холодным тоном, идущим в разрез с тем, что делали его пальцы. Наконец, он переломил себя, опуская руку. Поморщился, будто было больно. — Вставай. Со мной пойдёшь свое наказание получать, — он направился к двери уверенным шагом, — раз не спится, будешь учиться. Как раз помощь твоя нужна. Отряд покинул ибу Ливия, Амен шёл рядом с Эвой и напоследок обернулся, чтобы запечатлеть взгляд на лекаре, который, вне всяких сомнений, сверлил взглядом его удаляющуюся спину. — Располагайся, Эвтида, — Амен сбросил плащ, оставаясь с голым торсом, и указал на свой письменный стол. — Вот свитки, которые к утру необходимо переписать. Чернила, перо. Сделаешь плохо — заставлю переделывать. Он говорил спокойно, подойдя к столику с необходимыми маслами, выбрал нужное, чтобы втереть в кожу, так и не успевшую успокоиться после палящего солнца ушедшим днем. Мысль о том, чтобы спать в том же помещении, где была Эвтида, тревожила, но куда больше волновало то, что Реммао нанесёт удар первым, скинув с шахматной доски третью — ненужную — фигуру, которая, быть может, просо знала лишнее, а может, была из рук вон бестолковым черномагом. Если последнее и было правдой, то он поймает её здесь же, за руку, реши она совершить какую-нибудь глупость. А так хотя бы спутает Реммао и усилит его градус тревожности, заставляя, наконец, действовать.