Демон

Комната, в которой Сайлас пришел в себя, после возвращения в Хеддерик сделалась его покоями. И редко он покидал их стены по собственной воле. Пять раз в неделю ему приходилось спускаться во двор, где, под пристальным наблюдением караула, он упражнялся на деревянных мечах с Берси. Младшему из сыновей Бьерна не так давно стукнуло семь, и он уже грезил о будущих подвигах, и о славе, которую снищет, свершая оные. Стальные клинки Сайлас скрещивал с Рэйгом, сыном павшего хеддерикского лорда. И нечасто он побеждал, но почти всегда уходил побежденным. Единожды сам Бьерн удостоил сына поединка, в память о котором тот до скончания дней своих будет носить шрам над левой бровью. Сайласу полюбился сей вид досуга, но за пределами площадки для поединков бесцветные часы и изобилующие ими дни тянулись мучительно долго. Вечера он проводил в полупустой большой зале, где под звон кружек и хруст костей слушал песни скальдов о былых временах и героях, сгинувших в их глубинах. Сайлас пытался топить печали в меде, да только хмель не разгонял бьергскую кровь, и не туманил бьергский рассудок. И ни во сне, ни наяву Сайлас не мог забыться и обрести покой. В тот день очередное хмурое утро он проводил в одиночестве, укрывшись ото всех в своей обители, намереваясь до захода оставаться в компании одних лишь мрачных дум. Но у судьбы были иначе планы и когда солнце еще нед остигло пика на небосводе Рэйг возник на пороге комнаты. Мальчишка этот был двумя годами младше Сайласа, но уже значительно превосходил того в росте. «Уходи, Рэйг» сухо бросил юноша и отвернулся, давая понять, что не расположен к каким-либо забавам. Мальчишка пропустил его слова мимо ушей. «Сегодня, во время празднования, мы инглинги устроим вылазку в конунгов погреб», сообщил он и, не дожидаясь ответа, плюхнулся на кровать Сайласа. «Желаю вам от души повеселиться», буркнул тот себе под нос. «Ты не можешь не присутствовать, ты же знаешь это?». «Почему нет?». Рейг вздохнул и заговорил тоном человека, объясняющего почему день сменяет ночь несмышлёному ребенку. «Потому что Бил — твой брат, и будущий конунг. Это твой долг выпить за счастье своего родича и будущего господина», и после он, уже шутливо, добавил: «А мой долг, не позволять тебе, мой принц, томиться в одиночестве в этой импровизированной темнице». Сайлас покачал головой и развернулся к Рейгу. «Ладно», отступил он. «Я пойду на свадьбу, но только если ты дашь слово больше никогда не называть меня своим принцем». С торжественным видом мальчишка прижал к груди кулак и произнес: «Клянусь… мой принц». Остаток утра они провели вместе, слоняясь без дела по чертогу Бьерна. В те редкие минуты, когда мальчишки не дурачились, Рейг рассказывал Сайласу о бьергских традициях и обычаях, о местных легендах и… сплетнях. Сайлас любил слушать все эти байки, но еще больше, хотя и не признаваясь себе в этом, он любил компанию Рейга. В Коббертреллане у мальчишки не было настоящих друзей — большинство ровесников, по наущению заботливых родичей, сторонились непризнанного. И теперь Сайлас знал, в чем была истинная причина. Знал он, что в юности Бьерн был верным товарищем и компаньоном Скегге. Отец рассказал ему об их с норфийцем славных и бесславных похождениях, о том, как коббертрелланцы считали их дружбу позором, пятном на имени Скегге. «Но Скегге мало заботило, что болтают о нем бездельники да злоустцы. Он был человеком чести, он был верен своему сердцу и своим клятвам», вспоминал Бьерн. «По крайней мере так было до тех пор, пока он не встретил твою мать, Игрид». Бьерн поведал ему, что оба они беззаветно и бесповоротно влюбились в норфийскую красавицу, но лишь одному из них принадлежало ее сердце. «Тинг не дал мне дозволения жениться на ней», говорил он. «Более того, когда Скегге объявил, что намерен взять Игрид в жены, меня изгнали из Коббертреллана. Я умолял твою мать вернуться со мной в Хеддерик, но ее верность своему народу была сильнее любви ко мне. А после того, как она узнала…после того, как я открылся ей, она больше не желала знаться со мной». «Игрид вышла замуж за Скегге, а я возвратился сюда и поклялся исполнить ее пожелание и больше никогда не возвращаться в Коббертреллан. Что было дальше, сын, ты знаешь». «Но ты знал, что я от твоей крови. Почему ты…почему ты не признал меня? Почему ты ни разу не навестил меня?», вопрошал Сайлас. «Я наблюдал за тобой, приглядывал за тобой издали. Пойми, твоя мать и на порог бы меня не пустила. Она презирала то, чем я являюсь. Она боялась того, чем я являюсь», и затем он добавил. «Мы являемся». Мама. Сайлас тосковал по ней, он так невыносимо тосковал по ней. Что бы он только ни отдал за то, чтобы еще хоть раз оказаться в ее любящих объятиях. Но приняла бы она его после того, что он сотворил? Этого он не знал. Зато в том, что приближаться к ней ему опасно Сайлас не сомневался. Что если зверь во мне снова проснется? , он содрогался от одной мысли об этом. Нет, я не могу подвергнуть ее такой опасности… «Эй, ты в порядке?», к реальности Сайласа возвратил голос Рейга. Мальчишка изучал его своими большими, зелеными как весенняя трава, глазами, в которых читалось беспокойство. «Ээ… Да», Сайлас тряхнул головой, отгоняя воспоминания и печальные думы. «Да, все хорошо. Так, как насчет того, чтобы поупражняться?» Они уже направлялись во внутренний двор, когда путь им преградил Бил. Не церемонясь, он мрачно объявил, что Бьерн собирает всех в большой зале. «Разве празднование не должно начаться лишь с заходом солнца?», удивился Рейг. Голос Била звучал холодно, но выражение лица казалось обеспокоенным. «Прибыл ярл Ауд в сопровождении своей свиты», объяснил он. «И делегации из той помойной ямы, в которой Сай устроил бойню». Сайласа пробила дрожь. «Хорошо, мы сейчас же направимся в большую залу», уверил мальчишка. Как только Бил скрылся из виду, однако, он опустил руку на плечо Сайласа. «Все пройдет спокойно», молвил он. «Ты принц и гнев норфийцев никогда не настигнет тебя на твоей земле, в твоем собственном доме».

ᛟᛟᛟ

В большой зале собрались лорды Хеддерика, военачальники, креггеры, и морские капитаны, многих из которых Сайлас видел впервые. Но были там и те, с кем он уже успел свести знакомство или же, по крайней мере, испил меда сидя за одним столом. И те, и другие, впрочем, встречали мальчишку любопытными взглядами. И в некоторых, казалось Сайласу, читалось одобрение. Среди поднявшегося шума, он различил взволнованные голоса Бьерна и Била, и хотя Сайлас мог выхватить отдельные слова, суть разговора ускользнула от него. Но не было сомнений в том, что центральной фигурой в их споре был он сам. Сайлас шумно втянул воздух и поспешил занять свое место на помосте, где располагался трон Бьерна и где уже собрались все остальные: принцы, советники, и личная стража конунга. Сайлас не знал, какое место ему следует занять и Бил жестом указал ему на пустующее пространство по правую руку от себя. Таким образом, они заняли верхнюю ступень помоста и были ближе всех к отцу. Ниже расположился Аоген, советник конунга и его боевой товарищ по молодости, еще ниже, неловко переминаясь с ноги на ногу, стояли младшие сыновья Бьерна — Игур и Берси, их мать Дэгрун застыла позади них, время от времени напоминая принслингам, что высокородные дети не ерзают и не капризничают. Тринэ — первая жена Бьерна и мать Била — давно похоронившая отца и наследовавшая ему, расположилась на скамье среди прочих лордов и леди. Ярл Ауд и его сопровождение сидели за почетным столом, слуги и дейи позаботились о том, чтобы гости не знали нужды ни в еде, ни в питье, но никто из норфийцев не притронулся к поданным яствам и не испил разлитого по кубкам меда. Все они хранили на лицах выражение сурового достоинства, но Сайлас чувствовал, что за ним скрывалось нечто большее — взращённая сотнями лет соперничества ненависть к бьергам и…нему самому. Менестрели наигрывали незатейливые, праздничные мелодии, но стоило Бьерну возвести руку в командном жесте, как музыка тотчас оборвалась и звуки разговоров стихли. Зала погрузилась в торжественную тишину, и в ней зазвучал голос конунга. «Ауд Длиннорукий и доблестные сварды! Это всегда большая радость приветствовать соседей-норфийцев в Хеддерике. И все же, как бы ни было радостно моему сердцу, ум мой не может ни терзаться вопросом, что привело достопочтенного ярла в мои владения: не оглашённым, но небезоружным». «Сдаётся мне, Бьерн Огненновласый», отвечал ярл, поднявшись со скамьи и упершись тяжелым взглядом в конунга. «Цель моего визита тебе известна также хорошо, как была ясна его неизбежность. Но коли нет, достопочтенный владыка Северных земель, я заявляю, что пришел искать справедливости». Бьерн немного помолчал, словно обдумывая услышанное. «Всякий, кто ищет справедливости на моей земле, найдет ее. Такую, какой ее определяет закон моих предков», наконец, огласил он. «Общее горе послужило поводом собраться нам здесь, в моих владениях и под моей крышей и ни слова соболезнования, ни золото не смогут унять скорбь норфийцев, и облегчить сердца бьергов. И все же, соболезнования должны быть принесены, а вира — уплачена. Да будет же известно, что в знак глубокого сожаления я постановляю выплатить компенсации в десятикратном размере от установленного обычаем». Ярл Ауд покачал головой и взгляд его поблекших глаз обратился к Сайласу. «Твое предложение щедро, Бьерн Огненновласый и не будь договор, связывающий два наших народа так вероломно нарушен, мы бы приняли его и посчитали справедливость свершенной», Сайлас не знал, о каком договоре шла речь, но понимал, что ярлам и свардам известно о бьергах куда больше, чем простолюдинам вроде него. Если бы ум юноши не занимали попытки предугадать, какое наказание постигнет его, Сайлас бы задался рядом нелегких вопросов. По воле случая, или судьбы, ответы на многие из еще незаданных он отыщет позже, и далеко не все ответы принесут ему покой. Но пока что время не пришло, и, стоящего в тронном зале, ссутулившегося под призрачным весом плетенного венца на голове, Сайласа заботило лишь то, как ему сохранить жизнь. «И какое же воздаяние, по-твоему ярл, будет справедливым? Коли моих сожалений и моего золота оказалось недостаточно», вопросил Бьерн, и лицо его сделалось непроницаемым. Сайлас заметил, как креггеры оставили питие, и как десятки рук легли на рукояти мечей, покоящихся в ножнах на широких кожаных поясах. Тишина сделалась тяжелой, как грозовая туча и в недрах ее уже выжидала, зрея, буря. «Я требую суда по норфийскому обычаю», прогремел голос ярла подобно первому раскату грома. И ответом на эти слова был грохот посуды, и топот ног, и звон обнажающихся клинков. Креггеры первыми вскочили со скамей, не стерпев подобной дерзости. Сварды, жаждавшие отмщения, воспользовались случаем и бросились в атаку. В мановение ока в большой зале завязалась перепалка, грозившая перерасти в бездумную резню. От внимания сбитого с толку Сайласа не ускользнуло то, что несколько десятков воинов, одетых в меха, и не носивших при себе никакого оружия, не вступили в бой, но остались на своих местах, будто бы выжидая чего-то. Бьерн поднялся со своего трона и теперь возвышался над суматохой залы словно древний монолит: непоколебимый и угрожающий. О монолитах этих Сайласу известно было мало, но в песнях скальдов говорилось, что давным-давно, еще до того, как бьерги покинули родные края, один из этих монолитов определил, что предок Бьерна и его потомки будут править объединенным племенем зверолюдей. Сайлас полагал это странным, но, в то же время, не более странным, чем норфийскую легенду о рождении богов из Животворящего огня. Бьерн не пытался успокоить собравшихся, вместо этого он достал из-за пазухи резной сигнальный рог и протрубил в него один раз. Звук, прокатившийся по залу оглушающей волной, был настолько громким, что Сайлас, застигнутый врасплох, пошатнулся и едва удержался на ногах. От падения и позора его спас Бил. Безоружные же войны, отозвавшись на команду, отданную без слов, поднялись на ноги и взяли оставивших потасовку свардов и креггеров в кольцо. «Ты пришел в мой дом, Ауд Длиннорукий, и я принял тебя как желанного гостя. Я предложил тебе все, чего может желать человек — еду, питье, золото. И все же, сколько бы я ни дал, тебе мало. Теперь ты требуешь голову моего сына», Бьерн сделал паузу и во вновь воцарившейся тишине Сайлас услышал утробный рык, исходивший словно бы отовсюду. Сварды, не опуская мечей, завертели головами, только чтобы обнаружить, слишком поздно, что окружены. Бьерн продолжал. «Ты посмел обвинить меня в вероломстве, Ауд Длиннорукий. Ты нанес оскорбление мне и моему роду, и это оскорбление должно быть смыто кровью». Ярл не отступил, но фигура его утратила прежнюю величественность, а лицо скукожилось. Норфийский лорд, еще не старый, казалось, за считанные мгновения прибавил в летах и сделался дряблым и беспомощным. «Мне стоило бы взять твою голову, однако же, я вижу, что разум твой затуманен ядовитой смесью хмеля и горя», продолжал Бьерн голосом уже не столь суровым. «И я дам тебе возможность взять свои неосторожные слова назад, и отказаться от того безумного требования, что ты выдвинул, коль скоро я не верю, что это ты, старый друг, молвил, а не бесы, овладевшие тобой». Ауд заговорил поспешно, как будто промедление могло оказаться фатальным. «Воистину, Бьерн Огненновласый, владыка Севера и Моря, разум мой помутился», Ярл выпрямился. «Не держи зла на меня, Бьерн Огненновласый и не считай меня врагом. Но вопрос о воздаянии все еще не решен и кровопролитие на моих землях не должно повториться. В знак доброй воли, я командую свардам опустить оружие и боле его не обнажать на земле бьергов, и призываю тебя, владыка, сделать то же самое и начать переговоры». Бьерн, удовлетворенный ответом, дал знак своей дружине отступить. «Коли так, я прощаю тебя, друг», молвил он. По залу пробежал неодобрительный шепот свардов и креггеров. «Поскольку я скорблю вместе с твоим народом. Случившееся сегодня в этой зале я называю недопониманием, и дабы растопить лед в сердцах собравшихся я приглашаю свардов присоединиться к нам на пиру в честь свадьбы моего старшего сына Биллема. Мы же, ярл, уединимся, чтобы довести дело до конца и решить по справедливости, без спешки и предвзятости». И, спустя несколько мгновений, Ауд и Бьерн удалились, и Сайлас не видел отца до наступления темноты, когда празднество уже шло полным ходом. Сам он, пользуясь случаем, выскользнул из Большой залы и скрылся во дворе, обычно кишевшем людьми и затопленным звуками боя, но в тот час безлюдном и тихом. Сердце его бешено колотилось, а слезы застилали взор. Сайлас сжал дрожащие руки в кулаки и со всей накопившейся злостью ударил набитое чучело. Легче не стало, и тогда, выпустив когти, он принялся растерзывать податливого противника. А затем его соседа, и так далее. Когда все чучела были повержены, Сайлас, обессиленный и обескураженный, опустился на сырую землю. «Не помогло стало быть?», молвил голос из-за спины. Он принадлежал Билу, который, развалившись на скамье, уже некоторое время с интересом наблюдал за младшим братом. Сайлас смолчал и Бил продолжил. «Бесполезно бороться с ним, со зверем. Он — неукротимая стихия, перед которой не выстоит ни один смертный». Сайлас сморгнул непрошенные слезы. «Знаешь, за что креггеры поднимают бокалы, стоит отцу отвратить взор? За инглинга, что показал норфийцам их место. За инглинга, что отведал норфийской плоти, плоти низших», Сайлас в недоверчивом изумлении открыл рот. Бил покачал головой. «Но правда в том, что ты был слаб. И я был слаб в тот день, когда напал на тебя. То, что внутри нас, вечно голодно и голод этот неутолим. И пожар ярости, что снедает нас изнутри, перекинется на то, что окружает тебя и пожрет все, что тебе дорого, если ты позволишь себе и дальше оставаться слабым. Ты должен быть сильным, Сай. Ты должен укротить зверя, потому что иначе он сожрет тебя». «Почему ты говоришь мне все это?», наконец пролепетал Сайлас. «Потому что никто до меня не сказал», пожал плечами юноша. «Меня обучали с самого детства и все же, я проявил слабость. Несправедливо судить тебя прежде, чем ты осознаешь в полной мере кто ты есть. Но знай, Сай, отныне ты в таком же ответе за свои деяния, как и каждый из нас». Какое-то время они сидели молча, казалось бы оба погруженные в свои мысли. Но когда Бил собрался уходить, Сайлас остановил его. «Я думал, что не нравлюсь тебе». «Я…не знаю тебя», губ Била коснулась легкая улыбка. «Но что я знаю, так это то, что и ты и я — бьерги, и ты и я — сыновья одного отца. Я умру за тебя и не потому, что ты мне нравишься, а потому, что так мы живем и так у нас заведено. Ты еще многого не знаешь и не понимаешь, но отринь свои печали на сегодня, и празднуй вместе со мной». И Сайлас праздновал со своим братом и своим народом, и танцевал, и пил за здравие Била и его невесты Гейрид. Пускай тяжелый камень лежал на его душе, он делал все, чтобы вновь почувствовать себя беззаботным, хотя тем вечером. Сварды держались поодаль, и участия в праздновании не принимали. Сайлас же то и дело неосознанно бросал взгляды на Улле. Но тот, казалось, избегал смотреть на него. Он больше не норфиец, осознал Сайлас. Если вообще он когда-то был им. И ничто теперь не связывало его с людьми ярла, что явились за его головой. С сего дня и до скончания его дней норфийцы будут врагами ему, а он — им. Наконец, Улле поднял глаза и лицо сварда исказилось, но не ненавистью, а болью. Веселье тотчас же покинуло Сайласа и все внутри него похолодело. И дурное предчувствие сжало сердце когтистой рукой. Бьерн и ярл Ауд появились перед свершением обряда бракосочетания. И прежде, чем благословить союз Била и Гейрид, Бьерн объявил, что старый договор был пересмотрен и отныне бьергам запрещалось появляться в северных норфийских землях, покуда ими правит Ауд и его наследники. Норфийцам, в свою очередь, не дозволялось пересекать границу реки Исстремм, неспокойные воды которой разделяли Медный лес на две неравные части. Во владении людей оставалась большая из них, но поляна, где традиционно проходили испытания свардов, переходила к Хеддерику. Это вызвало гнев норфийских войнов, но никто из них не решился открыто бросить вызов своему ярлу, тем более на земле врага. Остаток вечера прошел спокойно, но Сайласа не покидало растущее беспокойство. И глубокой ночью, воспользовавшись тем, что бдительность караула ослабла и весь Хеддедрик праздновал, Сайлас сбежал из своего нового дома, чтобы увидеть мать. Но, добежав до Коббертреллана так быстро, как мог только бьерг, Сайлас обнаружил, что одно лишь горе ждало его там. Пепелище было на месте, где раньше стоял их с матерью дом, и лишь пара обугленных досок, да опаленная утварь поведали Сайласу о том, что случилось за много ночей до его возвращения. И ужас, и боль слились в одну чудовищную волну и накрыли его. Сотрясаясь всем телом, Сайлас стоял, склонившись над местом расправы — не в силах пошевелиться. Небо уже сделалось угольно-серым, и немногочисленные звезды начали угасать на небосводе, когда позади себя Сайлас услышал шаркающий звук шагов. Он не обернулся, и не зрение, а иные чувства поведали ему, кто стоит у него за спиной. «Ты поклялся защищать ее», прохрипел он. «Ты поклялся в этом, дядя, и что же ты сделал, когда пришел час сдержать клятву? Ты нес факел, или баррикадировал дверь? Ты выкрикивал проклятия, или же ты просто стоял и смотрел, как мою мать сжигают заживо в ее собственном доме? Почему? Потому что так решил тинг?!». «Не было тинга», сообщил Брагге. «Была лишь обезумевшая толпа, что собралась в тот же день, не дожидаясь захода солнца, и я не мог ничего сделать, не мог остановить их. Они загнали Игрид внутрь, как раненого зверька, беспомощного и безутешного. Это был самосуд, Сайлас, и каждый здесь жаждал расправы». Сайлас резко развернулся лицом к нему и выпустил когти. На сей раз они оба — зверь и он — желали крови. «Твое право, Сайлас», склонил голову Брагге, не сходя с места. Он был готов принять гнев Сайласа со смирением. «Я позволю тебе забрать мою жизнь, сын Игрид, если так я смогу заслужить прощение богов, ибо я подвел твою мать и не сдержал клятву. Лишь об одном я прошу тебя. Прежде, выслушай то, что я скажу тебе и если мне суждено пасть сегодня, позволь мне пасть как норфиец, сраженным сталью, а не когтями демона». Но Сайлас не желал слушать. Разъяренный, он бросился на Брагге и повалил того наземь. Демона, слово это пульсировало в его сознании.

Демон.

Брагге не сопротивлялся, и Сайлас успел нанести ему несколько глубоких ран прежде, чем ярость утихла и из глаз вновь хлынули слезы. Демон, вот кто ты, звучал голос в голове. Даже для него, ты — демон. Наконец, он отступил, утер глаза рукавом рубахи и заговорил: «Живи, живи с этим бременем. Если бы я только знал, о, если бы я знал, кто я, если бы я понимал…я бы никогда, никогда не покинул Хеддерик, и ничего бы не случилось, и не пролилась бы кровь и не вспыхнуло бы пламя. Увы! Мне стоило сгинуть в Медном лесу, от когтей моего брата — демона. Но боги злы и жестоки, и потому я буду жить. И ты тоже. Живи, дядя! Ноги моей больше не будет в Коббертреллане, но ты… останешься здесь, и пусть этот пустырь, где раньше стоял дом мой, никогда не порастёт травой и до конца времен напоминает о клятве, которую ты предал». Беспощадное «Демон» все еще звучало в голове Сайласа, пока он брел по Медному лесу, одинокий и опустошенный. В то же час, в Хеддерике, в чертоге Бьерна, Дэгрун сидела перед разожжённым камином. И в пляске языков пламени она видела взмахи блестящих клинков, поднимающихся и опускающихся в бесконечных сражения. И блеск златой короны, еще не выкованной в кузницах Варге, слепил ее, и плачь, еще далекий, но невыносимо тоскливый, оглушал ее. И страх овладел ей, когда в огне мелькнул силуэт того, на чьей голове лежал проклятый венец. «Сайлас…», прошептала она.

ᛟᛟᛟ