Варге

Шесть лет минуло с той злосчастной ночи. И за время это Сайлас сделался мужчиной, опытным мореходом, гордостью своего рода и всего Хеддерика. Пока Бил восседал подле отца в большой зале, Рейг и он бороздили северные моря. Из своих экспедиций они привозили в Хеддерик сундуки, до краев набитые золотом, свитки и кодексы — кладези бесценных знаний о мире, и десятки новых рабов. За период своих странствий они повидали земли, о существовании которых ни норфийцы, ни бьерги не знали. И каждый раз, в преддверии возвращения их ладей — легендарных бьергских «больших лодок» -, на западном побережье Ойерхопфа выстраивалась толпа, желавшая приветствовать излюбленного принца и его малое войско. «Письменность этих строттов воистину…впечатляет», бормотал Рейг, уткнувшись носом в кодекс, украденный из монастыря с острова что к западу от открытого ими недавно архипелага Игрид. «Мхмм», неопределенно отвечал Сайлас, разглядывая инкрустированный драгоценными камнями обруч, украденный там же. «Ты слушаешь меня?», спросил Рейг. «Мхмм-ммхм», прозвучало в ответ. Юноша поднял глаза. «Примерь его», предложил он. «А?» «Примерь его», повторил Рейг. «Я уже и забыл, когда в последний раз видел тебя в подобающем виде». Сайлас, наконец, одарил товарища долгим взглядом. «Не я наследую Бьерну — стало быть не мне расхаживать с венцом на голове». «Я категорически не согласен с этим, мой принц». «Был бы ты таким же дерзким, будь я на самом деле принцем?», Сайлас звонко расхохотался. «Ты сам напросился!». С этими словами Рейг отбросил ветхий кодекс и вскочил на ноги. В два шага он пересек каюту, бесцеремонно вырвал обруч у Сайласа и принялся вертеть его в своих руках. «Сойдет», сказал он себе, и затем нахлобучил венец на рыжую голову. «Сайлас Упрямый», провозгласил он. «Я, Рейг Фрэрссон, нарекаю тебя принцем неспокойных вод и неизведанных земель. Да продлиться твое правление долгие годы и да будет твоя дружина купаться в хвале и золоте». Сайлас застыл, на миг растерявшись, но затем вновь расхохотался. Венец лежал как влитой. И уже только перед самой высадкой на берег Сайлас снял его с себя. Они сошли на землю когда солнце уже опустилось к горизонту. На берегу Сайласа встречали отец и братья, любимые племянники — Эрия и Ирви, дети Била. Мачеха Дэгрун, считавшая экспедиции бьергов — разбоем, лишь кивнула в знак приветствия. Бил заключил брата в объятия и Гейрид, красавица-жена его, расцеловала в обе щеки. Когда солнце село, Хеддерик собрался в большой зале, чтобы праздновать. За почетным столом восседала семья конунга и дружинники, снискавшие в боях особую славу. Сайлас, истосковавшийся за время плавания по добротной еде и питью, не отказывал себе в тот вечер ни в вине, ни в яствах. «Тебе пора жениться», молвила Дэгрун, и взгляд ее фиалковых глаз метался от Сайласа к Рейгу. «Твой отец в этом возрасте уже имел двоих сыновей». Сайлас едко ухмыльнулся в ответ и вновь наполнил свой кубок — две дюжины этих диковинных чаш он преподнес Бьерну в качестве дара по возвращении из своей первой экспедиции, что была четыре года назад. «Так и что же ты», вступил в разговор отец. «Так и будешь до глубокой старости в одиночку бороздить моря?». «Я не одинок», возразил юноша. «У меня есть моя дружина, и Рейг». Бедевир, дядя Сайласа, фыркнул. «В самом деле, брат, оставь юнца в покое. Ему всего-то девятнадцать». «Двадцать», поправил Сайлас. «Он уже давно не юнец», возразил Бьерн. «Как и Рейг». теперь его взгляд вцепился в высокорослого юношу. «Мать твоя умерла, рожая тебя. А когда отец твой пал в схватке с неверными, я обязался заботиться о тебе. Все эти годы я растил тебя как собственного сына, не забывая отдавать дань памяти Фрэра. Теперь же твой долг почтить отца и продолжить славный род его». «Мой конунг», начал Рейг, потупив взор. Но Сайлас перебил его. «Рейг нужен мне. Спроси кого угодно — не найти в рядах твоего войска воина искуснее, чем он. Его сила и изобретательность ни раз приводили нас к победе. И ни славные победы ли на поле боя поддерживают честь рода?», Бил и несколько хольдов согласно кивнули. «Так к чему это я? Отец, прошу, оставим пустые разговоры и выпьем же за хеддерикских дружинников!». Бьерн некоторое время молчал, но затем все же встал на ноги и поднял золотой кубок. «За подвиги, уже свершенные и те, что еще свершат наши славные мореходы и воины! За моего сына Сайласа, чье имя внушает страх неверным по обе стороны северного моря! И за его верного компаньона Рейга, чья рука разит врагов наших без жалости и сожаления». Залу заполнил гам и звон кружек. Рейг покинул пир задолго до его завершения, Сайлас же пил до тех пор, пока полная Луна стояла в небе. Лишь под самое утро он удалился в свои покои, в компании кареглазой дейи, ложе делить с которой, однако, не стал.

ᛟᛟᛟ

Проснулся Сайлас, когда день уже клонился к вечеру. Осознав, который час, он быстро оделся, впихнул в рот несколько куском вяленного мяса, запил свой скромный завтрак медом и поспешил покинуть чертог. Во дворе раздавался звон мечей. Командный голос Рейга раздавал указания. Он учил инглингов управляться со сталью, понял Сайлас. В иной раз он бы присоединился к ним, но сейчас его присутствие требовалось в другом месте. «Завтра, на закате», хрипел Бедевир ему в ухо, пока внимание Бьерна было поглощено непристойной историей одного из хольдов. «Отыщи меня в Голодном саду». Чего дядя хотел от него Сайлас не знал, но слова его внушили любопытство. Сам Голодный сад никогда не нравился Сайласу. Это была мрачная, населенная одними лишь тенями роща, и близко не похожая на норфийские сады — в теплые месяцы цветущие и благоухающие. Нет, в Голодном саду бьергов воздух всегда был тяжелым и затхлым, а черные кроны деревьев смыкались над головой настолько плотно, что даже самым настойчивым лучам солнца было не пробиться сквозь навес. Здесь не росли цветы, и не зеленела поросль. Одни лишь ряды серых стволов уходили вглубь безымянного леса, и почти на каждом из них была вырезана человеческая фигура. Безмолвные стражи прошлого. Однажды, и мой лик будет высечен на одном из этих стволов, объяснил Бьерн, когда впервые привел сына в Голодный сад. И ты, и дети твои, и внуки будут приходить сюда, в поисках ответов, которые не могут дать живые. И мудрость моя, и моих предков направит вас на верный путь. Но и по сей день Сайлас сторонился этого места, не желая представать перед незрячими взглядами мертвых. Если и была в них какая-то мудрость, то Сайлас прекрасно обходился без нее. Бедевир стоял в центре лужайки, ожидая его. Облаченного в длинные серые одежды, его и самого легко было принять за деревянное изваяние. «Ах, мой мальчик», негромко позвал Бедевир. «Иди, иди сюда, скорее». Сайлас прибавил шаг и в миг поравнялся с ним. Всем телом юноша теперь ощущал, как следят за ними сотни мертвых глаз. «Ты желал говорить со мной, дядя?», спросил он. Бедевир обратил к нему лицо с пустыми глазницами и молча кивнул. «Следуй за мной, Сайлас». Он вел его по узкой, петляющей тропинке подальше от лужайки, в самую глубь рощи. В эту часть сада не проникали даже отблески умирающего дня и Сайлас то и дело спотыкался об корявые корни деревьев, выползавшие из-под земли то тут, то там. «Куда мы идем?», поинтересовался он. «Туда, где нас не услышат», отвечал Бедевир, ускоряя шаг. Дядя, невзирая на слепоту, знал Голодный сад как свои пять пальцев. Наконец, они остановились. Бедевир оперся рукой об могучий ствол-исполин и опустился на поросший мхом камень. Сайлас сел рядом. Даже его звериному зрению было нелегко привыкнуть к густой темноте вокруг. Бедевир шумно втянул воздух и заговорил, наконец, голосом далеким и сухим. «Скажи, отец твой рассказывал, как я лишился зрения?». «Нет», честно ответил Сайлас. Однажды он пытался расспросить отца об этом, но тот лишь скользь обмолвился о трагическом инциденте. «Мне было десять, и я был истинным наследником сих земель — первенцем конунга. Медный лес в те времена был открыт для всех — и бьерги, и норфийцы могли сновать по нему туда-сюда без ограничений, на свой страх и риск. И я и друг мой Йоле имели обыкновение устраивать неистовые схватки близ поляны Павших, той самой, где норфийцы из года в год проводят свое смехотворное испытание. Мы, конечно, знали все про эту традицию, и будучи глупыми детьми в тот год возжелали наблюдать ее своими глазами. С раннего утра мы, затаив дыхание, ждали процессию из Коббертреллана, и когда дождались, то с изумлением следили за чередой поединков. Но норфийцы заметили нас, двух хеддерикских мальчишек — одиноких и безоружных. И мы, испугавшись, бросились прочь, сломя головы. Несколько старших ребят погнались за нами. Они быстро догнали сначала Йоле, а затем и меня. Повалили на землю, и, называя различными именами, принялись избивать. Я получил несколько смачных ударов по голове и плохо помню, что было дальше. Но к моменту, когда нас хватились, норфийцы уже разделались с Йоле, а меня оставили умирать», Бедевир вздохнул. «Не только жизнь моего друга забрали они, но и оба моих глаза. Мы возложим их на алтарь Варге, сказал мне один из них, боров по имени Брагге. И он, за такое славное подношение, дарует нам свое благословление. В который раз Сайлас пожалел о том, что не разделался с Брагге, когда имел такую возможность. «Я ненавижу их», прохрипел он. «Всех их». Бедевир не обратил внимания на его слова и продолжил. «Отец, конечно, был вне себя, когда меня возвратили домой — слепого как новорожденного щенка. Как я и сказал, я был наследником, но по бьергскому обычаю калека не может восседать на троне. В тот день я лишился не только глаз, но и будущего. Бьерн, которому на тот момент было чуть больше года, был объявлен новый наследником, и посольство было направлено к ярлу Блуту. За мои увечья отец потребовал уплатить виру, и требование это было исполнено. Но не пролилась норфийская кровь, и не была отомщена смерть Йоле». Сайлас глядел в сгущающуюся тьму и злость снедала его изнутри. Помолчав, он вопросил: «Почему мы продолжаем терпеть это?» Мог ли покойный конунг Алле, отец Бедевира и Бьерна, слышать их разговор? Сайлас подумал, что если и мог, то ответить ему было нечего. «Разве ты до сих пор не понял?», горько рассмеялся Бедевир. «Наши силы тают, словно льды под лучами весеннего солнца. Все меньше и меньше оборотней рождается, а те, что уже обратились, теряют способность принимать звериную форму». Лицо Сайласа исказил ужас. Бедевир продолжал. «Во мне зверь так никогда и не проснулся, а брат мой Бьерн уж двадцать лет не носит шкуры. Мы не знаем, кому из инглингов суждено обратиться, а кому — нет. Быть может возлюбленный твой Рейг и сделается зверем, но кто, кроме него? Хоть кто-то?». Воцарилось молчание. И ни шорох лап, ни хлопание крыл не нарушали его. Мертвая тишина лежала над Голодным садом. «Значит мы не способны противостоять норфийцам?», осознал Сайлас. Бедевир мгновение помедлил с ответом. «Нет, не способны. И лишь их неведение спасает нас от гибели», признался он. «Но зачем ты рассказал мне все это?». «Когда я лишился глаз, я наполовину обезумел от горя и злости. Я не мог находиться в чертоге, и я нашел убежище здесь, в Голодном саду. Подходящее место для слепца», горько заметил он. «Я не искал ни утешения, ни мудрости. Только забвения. Но не его я обрел здесь, а дар. Дар предвидения». Эти слова застали Сайласа врасплох. В провидцев он верил не больше, чем в Варге и иных лжебогов. Нередко случалось Сайласу высмеивать мачеху Дэгрун и ее псевдодар зреть в будущее. И все же на сей раз он почтительно промолчал, давая старику возможность докончить. «Многие вещи — как прекрасные, так и леденящие душу видел я за эти долгие годы, и ни раз в видениях моих предо мной представал рыжевласый юноша», Бедевир взял Сайласа за локоть. «Но лишь несколько ночей назад открылось мне истинное значение моих видений. И когда пред взором моим предстала толпа, многотысячная и ликующая, и ты, властно поднимающий над ней руку, я все понял. Бьерги и норфийцы стояли бок о бок и кричали имя своего господина…твое имя, Сайлас. О да, теперь я знаю, знаю, что это тебе суждено править нашим племенем, и не только. Пред твоим величием падут враги наши на колени, и от твоей руки сгинут их ярлы. Священные монолиты и грозные оборотни, все то, чем мы были — уходит в прошлое, но ты — будущее, Сайлас. Ты наше будущее». Эхо его слов пронзило тьму и, почудилось Сайласу, сами покойные вторили Бедевиру, скандируя «Ты — будущее». Он не сразу возвратился в Хедедрик. Несколько часов Сайлас бродил по его окрестностям, все еще чувствуя на себе взгляды мертвых конунгов. Их недвижные фигуры мерещились ему в каждой тени, и каждый звук отдавался в душе эхом пророческих слов. Не слишком часто, но случалось, что Сайлас фантазировал о том, какой была бы его жизнь, будь он первенцем Бьерна. Однажды, думал он, я стал бы конунгом. И мне бы подчинялись креггеры, и меня бы страшились норфийские ярлы. Я смог бы отомстить за мать, за себя. Я призвал бы к ответу Брагге. Представлять это будущее было и сладостно, и горько. Сладостно от того, что в тайне от всех, и даже себя самого, Сайлас желал этого. И горько потому, что он знал — конунгом ему не быть, и место его в тени брата. По возвращении в чертог он направился прямиком в покои Рейга. Тот ничуть не смутился его позднему визиту. «Безжалостные тиски сжимают мое сердце», поведал Сайлас. «И лишь с тобой один я могу разделить свои печали, лишь тебе одному я могу открыться». И он рассказал Рейгу почти все, что узнал от Бедевира. И только о видениях его он умолчал. «Объединенное войско норфийцев должно быть насчитывает две-три тысячи опытных воинов», размышлял Рейг. «И ополчение — еще несколько тысяч». Сайлас поглядел ему в лицо. «Мы терпим одно унижение за другим», молвил он. «И все оттого, что мы слабы. Так не может продолжаться. Норфийские ярлы рано или поздно осознают, что уступчивость наша — не знак доброй воли, а свидетельство бессилия». «Но что мы можем сделать, кроме как пытаться жить в мире с ними?». «Жить в мире», Сайлас выплевывал слова, словно яд. «В мире с теми, кто презирает нас? В мире с теми, кто отнимает наше достоинство? С теми, кто увечит наши тела безнаказанно и вот-вот придет за нашими головами? Не может быть мира с норфийцами. Они — заклятые враги нам и должны быть уничтожены». Сайлас поглядел в зеленых глаза Рейга. Тот содрогнулся, будто бы холод внезапно объял его. «Ты помнишь, как я обратился?», спросил Сайлас. Рейг кивнул. Он пугал его сейчас, видел Сайлас, хотя Рейг и пытался не показать этого. «Когда Бил атаковал меня, зверь пробудился. Что если…», он помедлил. «Что, если сущность нашу можно выманить наружу провокацией?». «Бил почти убил тебя той ночью», отвечал Рейг. «Не можешь же ты в самом деле предлагать такое». «Только подумай», настаивал Сайлас. «Один перевертыш стоит десятка, или может быть даже сотни воинов. Кто знает? Если мы сможем обратить каждого инглинга, у нас будет достаточно сил, чтобы противостоять норфийцам». Рейг завертел головой в неверии: «Ты слышишь меня? Бил почти убил тебя! Ты хочешь бросить детей на растерзание зверю, в надежде, что нечто пробудится в них, чтобы дать отпор? Но зверь в тебе пробудился лишь тогда, когда ты уже был на грани смерти!». Сайлас ничего не ответил. Молчание тянулось, казалось ему, целую вечность. «Если ты в самом деле готов на это, то начни с меня», проговорил Рейг, распрямляясь. Сайлас уставился на него с ужасом. «Нет», молвил он. «Отчего же нет?», горько ухмыльнулся Рейг. «Если ты так уверен в своей затее, я хочу быть первым». Они спорили до самого утра, и Сайлас не охотно, но все же согласился.

ᛟᛟᛟ

Ловкий и искусно владеющий мечом Рейг на поле боя не знал себе равных, а Сайлас в звериной форме был могуч и свиреп. Сила природы, жестокая и неукротимая. И пускай их план удался и Рейг начал обращаться, выстоять в схватке со зверем, совсем утратившим, казалось, человеческий рассудок, у него не было шансов. Земля вокруг пропиталась кровью и звуки леса стихли. Сайлас, уже сбросивший шкуру, сидел на земле, к груди прижимая растерзанное им же тело. В отчаяние, он взывал к духам леса, к силе предков, к милости коварных альвов и богов…тех богов, которых будучи норфийцем клял и от которых сделавшись бьергом отрекся. Но ни альвы, ни боги не услышали его мольбы и лишь клубящаяся тьма явилась на зов. Из неестественной тени в круг слабого света шагнул юноша, высокий и прекрасный, словно лунная ночь. Золотистые волосы его струились на спине как мантия, а в бездонных глазах пылал огонь. Еще из детства Сайлас помнил предостережения о бесах, что подстерегали в сумерках самых невезучих из людей. Их красота обманчива, стращала старуха Бирна. А помыслы — нечестивы. Сайлас допускал, что в словах этих могла быть доля правды, но сейчас ему было все равно. «Прошу…», обратился он к существу. «Прошу, кем бы ты ни был, помоги, если можешь». Дух опустился на колени подле тела Рейга, по-прежнему не молвив ни слова. «Проси, что пожелаешь!», взвыл Сайлас. «Я сделаю, что угодно, только помоги ему, прошу». «Должно быть, этот смертный в самом деле дорог тебе, раз ради него ты готов принести любые жертвы», губ существа коснулась мягкая улыбка. «Все, что угодно!» повторил Сайлас. «Молю тебя». «Ну коли так», проговорил дух, склоняясь над Рейгом. Длинные тонкие пальцы заскользили по изорванной плоти, и черная дымка заструилась из-под них. Сайлас не отпрянул. Всхлипывая, он наблюдал за тем, как дымка обволакивает тело Рейга, просачивается внутрь ран, заполняет их, клубясь, и, рассеивается наконец, оставляя после себя свежую гладкую кожу. «Он будет жить», сообщил дух. «И даже сделается сильнее. Это мой дар ему». Сайлас шумно выдохнул. «Благодарю, благодарю тебя», бормотал он, сотрясаясь всем телом. Дух снова смолчал и длинная тень словно бы легла на них. Сайлас понял, так незнакомец покидает их. «Постой», взмолился он. «Назови хотя бы свое имя, чтобы я мог воздвигнуть алтарь в твою честь». Нравятся ли бесам алтари он не знал. Да и в том, что спаситель Рейга был бесом сомневался. «Тебе известно мое имя», отвечал дух, ухмыляясь. «Ко мне ты обращался с мольбами в часы слабости, и в порывах гордости стыдился этого. На всех трех континентах в мою честь воздвигнуто неисчислимое множество алтарей, святилищ, и храмов. И почти у каждого народа есть для меня имя, но в этих краях я известен как Варге». Холод пробежал по Сайласу. «Но не бойся, принц. У тебя будет возможность отблагодарить меня, и очень скоро». Договорив, Варге сделал шаг назад и фигура его в мановение ока распалась на мириады дымчатых клочков. Сайлас, оцепеневши от ужаса, глядел, как тьма рассеивается и лес оживает вновь. В руках его Рейг, все еще без сознания, подрагивал от холода.

ᛟᛟᛟ