Откроет глаза в небесах

      Первая течка, как и первый гон, всегда были непонятными и сложными у любого пола. Во время них нельзя было принимать подавители, мазаться заглушающими маслами или пытаться найти другие способы предотвратить неизбежное. Правило, единое для всех. Даже для князей. Даже для принцев. И именно поэтому сейчас, в затемнённой комнате, в запахе чарующем и сладостном, лежал омега. Принц прекрасного государства, которое любило его, и которое наверняка обозлилось бы, если бы узнало его маленький секрет. Но они не знали. Никто не знал, кроме самого ограниченного круга людей. И это было хорошо...       Юноша встрепенулся ото сна, чувствуя, как что-то приближается. Что-то знакомое и одновременно чужое. Злое. Опасное. Сущность замерла невольно. Альфа.       Запах едва уловимо кого-то напоминал, но он был резким, болезненным словно, чужим. Сущность тряхнуло. Он не один проходит первую луну. Но... Кто ещё? Кто мог быть альфой, проходящим свой первый гон? Если только не... — Царственный братец.       ...Ци Жун. Дверь заперли, и теперь, когда ничего не мешало, запахи ощущались сильнее, отчётливей. Ци Жун альфа. Чёртов альфа в гоне. — Жун-ди?       И с каждым словом он подходит ближе. — Ты ждал меня, царственный братец? Я знаю, ждал. Ты так пахнешь... — Жун-ди, у тебя гон... Иди... Иди в комнату...       Сяоцзын не ушёл, лишь личико состроил грустное и подошёл ближе... Ближе... — Ох, царственный братец, мой любимый царственный братец, неужели ты не хочешь увидеть, насколько сильно я тебя люблю? Как я ценю тебя...       Циановые одежды зашуршали, спадая с плеч. Горький запах стал сильнее. Болезненней. — Нет-нет-нет-нет... Иди... — Приглашаешь? — омега вздрогнула и попыталась отползти, вырваться из западни, но... — Стоять!       Чужие феромоны полыхнули пламенем, подавляя, заставляя подчиниться и замереть испуганным кроликом. Ци Жун улыбнулся самодовольно, клычки обнажая. — Хороший...       По телу омеги пробежала дрожь. Хотелось сбежать, уйти, хоть что-то сделать. Но возможности не было. Альфа с этой мерзкой, самодовольной улыбкой, навис над ним, подминая под себя хрупкое тело. Запах Ци Жуна душил, лишал воли, перекрывал кислород, заставлял тело предательски желать близости. Он ненавидел себя за это. Но ещё больше ненавидел Ци Жуна за то, что тот воспользовался моментом. — Не смей, — прошептал Се Лянь, собирая остатки своей воли.       Его голос дрожал, но в нем звучала непоколебимая решимость. Он не позволит этому случиться. Не сейчас. Не с ним. Не... — Посмею.       Ноги прижали к телу. Руки привязали к изголовью. — Ещё как посмею, царственный братец.       Вскик отразился от стен. Ци Жун прикусил губу, толкнувшись глубже, безжалостно, жестоко, до конца. Се Ляня пробрала крупная дрожь, а Ци Жун с улыбкой начал зацеловывать его. В губы, в шею, целовал грудь, игрался с сосками. На несколько минут Се Лянь даже забыл, что этот человек, дарующий такие нежные ласки, взял его насильно. Ничего, вспоминать долго не пришлось. Наваждение исчезло, как только он почувствовал толчки резкие, грубые, не на наслаждение рассчитанные, а на удовлетворение греховной похоти.       Тяжёлый стон сверху. Белёсая жидкость на животе. Ци Жун заглядывает в глаза. — Ну что, царственный братец, понравилось? — прошептал он, облизывая губы. — Я знал, что ты этого хотел. Повторим?       Принц не согласен, но альфу это не останавливает. Действия повторяются. По щекам текут горькие слёзы, смешиваясь с потом и падая на грязные простыни. Горячо. Душно. Ужасно. Се Лянь словно умирал изнутри. Это нельзя было передать словами, это было что-то хуже боли, хуже самой смерти. Ему было мерзко. Ему было больно. На минуту он захотел просто умереть, чтобы его больше не мучали. Но горький запах приводил его в чувство, и оставалось лишь замирать, проливая слёзы.       Резко. Глубоко. Больно. Почему так широко? Что происходит? Его... Ци Жун его... Что? Почему внутри так тепло? Что Ци Жун сделал? Неужели... Неужели это... Сцепка?... — Царственный братец понесёт... Царственный братец будет носить моего ребёнка. Как прекрасно... Как прекрасно, что мой царственный брат такой сильный. Он выносит здорового малыша...       Се Лянь больше не слышал. Се Лянь больше не чувствовал. Цепкие лапы беспамятства наконец утянули его в своё царство, запирая воспоминание на тысячи замков.

* * *

— Му Цин, а если... — Ваше высочество, вы, кажется, немножко набрали в весе. — А?       Му Цин кивнул на зеркало и отошёл за одеждой, через пару минут вернувшись. — Ничего, Вам полезно, после лунных дней это нормально даже.       Принц не слушал. Он внимательно смотрел в зеркало, понимая, что ничего уже не напоминает о случившемся, но... — Ты уверен, Му Цин? Мне кажется... Кажется, со мной не то что-то... — Мне проверить твой запах? — Да.       Несколько минут в комнате царила тишина, но Се Лянь мог заметить, как спокойное лицо Му Цина приобретает всё более озадаченное выражение. — Странно... — Что "странно"? — Ты пахнешь по-другому. Как-то... Ещё мягче... — Му Цин нахмурился перебирая в голове запахи, — Как будто молоком разбавили... — Молоком? — переспросил Се Лянь, чувствуя, как по спине пробегает холодок.       Этого не может быть. Это просто невозможно. Но слова Му Цина эхом отдавались в голове, сплетаясь с воспоминаниями, от которых он так отчаянно пытался убежать. Страх сковал его разум, парализуя волю.       Му Цин, видя смятение принца, поспешил успокоить его: — Не переживай, Ваше Высочество, возможно, это просто последствия течки. Организм восстанавливается, гормональный фон меняется. Все придет в норму. Я прослежу за этим.       Но Се Лянь не слушал. В его голове, словно разбитое зеркало, отражались обрывки событий той ночи. Жестокость, боль, отчаяние и… настойчивый, проникающий запах Ци Жуна. Запах, который теперь, казалось, смешался с его собственным, создавая нечто новое, пугающее. — Может...       Принц замолчал, глядя на свое отражение. Он коснулся живота, прислушиваясь к своим ощущениям. Ничего. Пустота. Но откуда тогда это странное, необъяснимое чувство тревоги? Этот новый, чуждый запах, который так встревожил Му Цина? Он боялся признаться себе в самом страшном: он мог носить под сердцем дитя Ци Жуна. Дитя, рожденное в боли и насилии. Дитя, которое станет немым укором, вечным напоминанием о той страшной ночи. — Му Цин, — тихо произнес Се Лянь, оторвавшись от зеркала. — Позови лекаря. Мне нужно знать наверняка.       Му Цин, встревоженный внезапной бледностью на лице принца, кивнул и поспешил выполнить поручение. В комнате воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая лишь тихим треском благовоний. Се Лянь не двигался, словно окаменев. Он боялся, что малейшее движение нарушит хрупкое равновесие, удерживающее его на краю пропасти. В голове проносились обрывки мыслей, перемешанные с образами той ночи. Ему казалось, что он снова чувствует мерзкий запах Ци Жуна, ощущает его прикосновения, слышит его самодовольный голос...       Приход лекаря был подобен удару грома. Старый, опытный целитель, не задавая лишних вопросов, приступил к осмотру. Его лицо оставалось непроницаемым, и это не прибавляло Се Ляню уверенности. Каждый жест, каждое слово лекаря казались принцу предвестниками приговора. Наконец, после томительных минут ожидания, целитель поднял голову. — Ваше Высочество, — произнес он тихим, но отчетливым голосом, — Вы действительно беременны. Срок небольшой, всего пара недель.       Мир Се Ляня рухнул. Слова лекаря прозвучали, как погребальный звон, похоронивший все его надежды на будущее. Он ощутил, как слабеют ноги, и осел на кушетку, чтобы не упасть. В глазах потемнело, в ушах звенело. Он не знал, что чувствует: ужас, отчаяние, ненависть… Или все это вместе?       Принц приказал всем покинуть его покои. Закрывшись в своей комнате, он долго сидел в темноте, обдумывая свое положение. Вариантов было немного, и ни один из них не приносил облегчения. Сохранить ребенка означало навсегда связать себя с Ци Жуном, жить, осознавая свою уязвимость перед ним. Избавиться от ребенка… Но мог ли он пойти на это? Мог ли убить невинное существо, пусть плод насилия, но все же часть его самого? Ответ не приходил, а слёзы не прекращались. Нужно было сказать отцу и матери. Он не имел права просто сидеть и ждать, нужно было сделать хоть что-то. В дверь постучали, а после приоткрыли — Му Цин поставил тарелку с фруктами. Се Лянь вздохнул. — Му Цин... — Да, ваше высочество? — Я хочу пойти к родителям, рассказать... Ты со мной? — Да.       Се Лянь слабо улыбнулся, благодаря верного друга за поддержку. Он осознавал, насколько рискованным был этот шаг. Рассказать императору и императрице о случившемся означало подвергнуть себя огромному риску. Они могли отреагировать по-разному: разгневаться, разочароваться, попытаться скрыть правду, чтобы избежать позора. Но молчать он больше не мог. Чувство вины и страха разъедало его изнутри, и он понимал, что должен разделить эту ношу с теми, кто всегда был рядом.       Му Цин молча последовал за принцем к покоям императорской пары. Се Лянь чувствовал, как дрожат его руки, как пересыхает во рту, и он знал, что сейчас решится его судьба. Он переступил порог, и взору его предстала привычная картина: отец, занятый государственными делами, мать, вышивающая у окна... Они подняли глаза, приветствуя его привычной теплотой, но Се Лянь понимал, что эта теплота может мгновенно исчезнуть, как только они услышат то, что он таит. — Отец, матушка... Я... Я беременен.       В покоях воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием благовоний. Лицо императора помрачнело, а императрица, казалось, лишилась дара речи. Се Лянь опустил взгляд, не в силах вынести их разочарование. Он знал, что разрушил их мечты о будущем наследнике, о выгодном браке, о процветании империи. Но молчать больше не мог.       Наконец, император нарушил тишину. Голос его был спокоен, но Се Лянь чувствовал скрытую бурю. Он задавал вопросы, один за другим, пытаясь понять, как такое могло случиться. Се Лянь отвечал, стараясь не упустить ни одной детали, опустив лишь имя виновника. Ложь давалась ему с трудом, но защитить Ци Жуна было необходимо, хотя бы ради будущего ребенка.       Императрица, оправившись от шока, подошла к сыну и обняла его. В ее глазах плескалась жалость и тревога. Она пообещала, что они сделают все возможное, чтобы защитить его и ребенка. Но Се Лянь знал, что этот позор останется с ним навсегда. Государство Сяньлэ, возможно, никогда не простит ему этой ошибки. — Мы найдём его, сын мой. Никто не имеет права так поступать с тобой. — Мой мальчик... Всё будет хорошо, всё будет хорошо...       Взгляд императора метнулся к Му Цину, на что тот лишь вздохнул. — Я омега. — А Фэн Синь? — Он моя пара, если бы изменил, его бы больше не увидели. — Кстати, а он где? — Ушёл по поручению его высочества, но скоро вернётся, — Му Цин постарался говорить как можно спокойнее, зная, что от его слов сейчас зависит многое.       Император лишь кивнул, обдумывая полученную информацию. После ухода от родителей, Се Лянь чувствовал себя опустошенным. Смесь облегчения и страха терзала его душу. Он рассказал правду, но какой ценой? Что теперь будет с ним, с его ребенком, с государством? Му Цин молча шел рядом, не нарушая тишины. Он знал, что сейчас слова бессильны, что принцу нужно время, чтобы переосмыслить случившееся. Вернувшись в свои покои, Се Лянь приказал приготовить успокаивающий чай. Ему нужно было хоть ненадолго избавиться от мучительной тревоги, которая сковала его разум. Он сидел у окна, глядя на закат, и не мог поверить, что это происходит с ним. Неужели он, наследный принц Сяньлэ, действительно станет матерью ребенка, рожденного... Так? Но ничего уже было не вернуть.       Вечером того же дня, когда Се Лянь сидел в своих покоях, погруженный в мрачные мысли, вернулся Фэн Синь. Му Цин, предчувствуя неладное, встретил друга у входа и вкратце объяснил ситуацию, и тот, услышав о случившемся, был вне себя от ярости. Он готов был немедленно отправиться на поиски виновника, но Му Цин сумел его остановить, напомнив о последствиях необдуманных действий. Один раз уже было, повторять не хочется. Фэн Синь, в принципе, был согласен. Вместе они вошли в покои принца и лучник не нашёл ничего лучше, кроме как сесть рядом и держать друга за руку, хоть как-то оказывая поддержку. Се Лянь был благодарен.       В эту ночь во дворце не спалось никому.

* * *

      Наутро Се Лянь проснулся с ощущением полной разбитости. Мнимая тяжесть в животе напоминала о реальности, от которой нельзя было убежать, едва заметные порывы тошноты были неприятными, а руки охватила дрожь. Он посмотрел на Фэн Синя и Му Цина, которые ждали его пробуждения, и в их глазах он увидел сочувствие и готовность поддержать его в любой ситуации. Се Лянь слабо улыбнулся, благодаря их за преданность. А в последующие дни жизнь во дворце изменилась.       Император отдал приказ усилить охрану Се Ляня и начать тайное расследование, чтобы найти виновника, а императрица окружила сына заботой и вниманием, стараясь оградить его от негативных новостей. Фэн Синь и Му Цин не отходили от принца ни на шаг, выполняя все его поручения. Они стали его щитом и опорой в этот трудный период, а Се Лянь... Се Лянь старался не показывать своего отчаяния. Лишь в глубине души его терзали противоречивые чувства, не имеющие выхода. Он боялся будущего, не знал, как жить дальше с этой ношей, но... он также чувствовал ответственность за своего ребенка, который рос внутри него. Он понимал, что должен быть сильным ради него, должен защитить его от жестокого мира.       Время шло, живот принца рос, напоминая о приближающемся материнстве. Се Лянь расспрашивал матушку, стараясь подготовиться к новой роли. Он начал ощущать первые толчки ребенка, и в его сердце рождалась нежность. Несмотря на боль и страх, он понимал, что этот ребенок — часть его, и он будет любить его всем сердцем. Пускай он был не желанным, случайным, но родным. И Се Лянь всем сердцем надеялся, что полюбит его.       День родов наступил незаметно, словно бы через чур быстро, хотя и прошло девять месяцев. Просто в один миг Се Лянь сжался весь, боль чувствуя резкую и его едва упросили разогнуться из позы ёжика. Было больно, ужасно больно. Это невозможно было сравнить ни с чем, что Се Лянь когда-либо испытывал. Он дрожал, сжимал простыни и рукава одежд, и кричал едва не срывая голос. Всех альф, за исключением лекаря, вывели, оставив ждать снаружи, остались лишь императрица, Му Цин, Се Лянь и повитуха с лекарем на подхвате.       Роды были тяжёлыми, но профессиональные действия повитухи, тихие подсказки и подбадривания матушки и друга позволяли хоть чуть-чуть облегчить то, что Се Лянь испытывал. А через пять палочек благовоний в комнате раздался звонкий детский крик. — Прекрасно постарались, Ваше высочество, отдыхайте. Я принесу Вам ребёнка через пару минут. — императрица кивнула и положила Се Ляня на кровать. Му Цин аккуратно обтёр его и накрыл одеялом.       Пара минут прошли как одна секунда. — У Вас здоровый мальчик.       Се Лянь, обессиленный, лежал на подушках, не в силах пошевелиться. Он смотрел на новорожденного, которого положили ему на руки, и чувствовал, как в его сердце просыпается любовь. Это был его ребенок. Его сын. Он прижмет его к себе и полюбит всем сердцем. Кажется, впервые за девять месяцев Се Лянь улыбнулся и нежно, едва касаясь, провёл пальцами по пухленькой щёчке. — Добро пожаловать на свет, Се Мин...

* * *

— Сынок, будет лучше если мы заберём его, и тогда... — императрица не успела закончить, как раздался практически рык: — Нет! — омега прижал к себе сына, отходя от родителей, — Не отдам! Не позволю! — Но разве ты не хочешь продолжать совершенствоваться, А-Лянь? Ты можешь оставить малыша нам, и тогда сможешь вернуться в Хуанцзи. — речи их были сладостны, да только Се Ляню было на это плевать. Никто не имеет права прикасаться к его ребёнку. — Нет! Не отдам! Это мой ребёнок! — Се Лянь! — император посмотрел свысока, серьёзно, раздражённо, — Ты ещё сам ребёнок, чтобы пытаться заботиться о малыше. Отдай ребёнка и отправляйся в Хуанцзи. Тебе уже подготовили повозку.       Сердце болезненно сжалось. Почему они решили за него?! Почему не хотят давать выбор?! Потому что он омега?! — Я не отдам его! Если не хотите видеть меня, я уеду, но уеду с ребёнком! — Се Лянь знал, что его накажут, но ему было плевать.       Без ребёнка он никуда не пойдёт. Ранее спавший малыш проснулся от криков и громко расплакался, на что Се Лянь сразу же обернулся к нему. — Тише, солнышко, тише. Мама рядом, всё хорошо. Сейчас пойдём в комнату, да, маленький? Ш-ш-ш...       Се Лянь, не обращая внимания на гневные взгляды родителей, поспешно вышел из покоев. Слезы душили его, но он старался держаться, чтобы не напугать малыша. В своей комнате он укутал плачущего Се Мина в одеяло и прижал к груди, чувствуя, как его сердце разрывается от боли. Он не мог поверить, что его собственные родители готовы разлучить его с сыном, чтобы он мог вернуться к своим обязанностям наследного принца. Неужели они не понимают, что Се Мин — это все, что у него есть, всё что ему нужно? Что он готов отдать жизнь за своего ребенка, за этот маленький комочек счастья, который смотрит на него своими наивными глазками? Он знал, что родители беспокоятся о его будущем, о будущем империи, но разве можно построить будущее на несчастье собственного ребенка? Разве можно пожертвовать материнской любовью ради политических амбиций? Се Лянь не мог этого понять. Он решил, что лучше покинет дворец, покинет Сяньлэ, лишь бы сохранить свою семью. Он найдет способ прокормить себя и Се Мина, пусть даже ему придется стать простым крестьянином. Главное, чтобы они были вместе. Он мать. И он не имеет права оставить своё дитя. Никому и никогда.       Собрав немногочисленные вещи и взяв Се Мина на руки, Се Лянь тайком покинул дворец. Слезы катились по его щекам, но он не оглядывался назад. Он знал, что его ждет неизвестность, но он не боялся. Ведь у него было самое большое сокровище в мире — его сын, его Се Мин. Он будет оберегать его от всех бед, он будет любить его безусловной любовью, он сделает все, чтобы его ребенок вырос счастливым и здоровым. И никто больше не посмеет забрать у него дитя.       Земля дрогнула. Се Лянь прикрыл ребёнка руками и сам весь сжался, закрывая сына. Колокол приветственно зазвенел, отдаваясь в голове шумом. Стоп. Колокол? Он... Вознёсся?...       Что?... — Не беспокойтесь, ни у Вас одного такие мысли. Я Линвень, заведую небесной канцелярией. — к нему подошла девушка с уставшим взглядом и Се Лянь невольно ей посочувствовал. Богиня развернула свиток, что-то высматривая. — Се Лянь, приятно познакомиться.       Кажется, у неё дёрнулся глаз. И с чего бы? О... Вокруг начала собираться толпа, боги перешёптывались, вытягивали шеи, дабы посмотреть на нового бога. Се Лянь лишь подправил малыша на руках и прижал к себе, закрывая детское личико краем пелёнки. После недолгих размышлений, Линвень всё же подняла взгляд. — Мгм. Вы вознеслись как бог семьи и домашнего очага, из-за того, что ради ребёнка покинули дворец и почти отказались от титула принца.       Кто-то в собравшейся толпе, кажется, упал в обморок. Се Лянь опешил. Бог семьи и домашнего очага? Он, всю жизнь мечтавший о спасении мира, о великих подвигах, вдруг оказался богом, чья сфера влияния ограничивается бытовыми вопросами? Впрочем, если подумать, в этом что-то было. Он действительно поставил благополучие своего ребенка выше всего остального, отринув все амбиции и привилегии. Возможно, именно в этом и заключалось его истинное призвание. — И что теперь? — робко спросил Се Лянь, все еще прижимая Се Мина к себе. Линвень вздохнула, словно он задал самый глупый вопрос в мире. — Теперь вы должны исполнять свои обязанности, — сухо ответила она. — Нужно обустроить храм, набрать последователей… В общем, заниматься тем, чем занимаются все боги. Но, учитывая ваше… положение, полагаю, вам потребуется помощь. — Возможно. Однако, могу ли я лучше... Забрать своих друзей? Они имеют хорошую предрасположенность к вознесению богами войны, а пока будут помогать мне. — Почему бы и нет. Вы можете помочь им добраться до средних небес, где они будут прикреплены к Вашему дворцу, а пока Вам нужно посетить императора. Ребёнка можете... — Нет-нет, мой ребёнок будет со мной. Уж извините, но если я не отдал его собственным родителям, то чужим людям и подавно не позволю прикоснуться.       Линвень лишь кивнула, соглашаясь. Не её дело. Не её...       Се Лянь вошёл в тронный зал и склонился в приветствии, чувствуя себя неуютно. Что сделает Шень У? Как отреагирует на такое? Ведь "бог с ребёнком в руках" даже звучит как-то немыслимо! Но что есть, то есть. Император молчал, словно взвешивая каждое слово, и Се Лянь замер в ожидании, не смея нарушить тишину. Наконец, император заговорил, и в его голосе звучали одновременно строгость и усталость. Он говорил о долге, об ответственности, о небесных законах, которые Се Лянь должен соблюдать, несмотря на свое положение. Новый бог внимательно слушал, не перебивая. Он понимал, что император обеспокоен тем, как появление бога с ребенком отразится на Небесах, но он также знал, что не может отказаться от Се Мина. В конце концов, он ответил, что готов принять любые наказания, если они не коснутся его сына. Он пообещал служить Небесам верой и правдой, но просил лишь об одном — оставить Се Мина с ним.       Император долго молчал, а потом кивнул. Он согласился, но с условием, что Се Лянь будет сам нести ответственность за воспитание ребенка и не перекладывать ее на других богов. Кроме того, ему было запрещено появляться с Се Мином на официальных мероприятиях. Се Лянь принял эти условия с готовностью, чувствуя облегчение. Он знал, что впереди его ждет много трудностей, но с Се Мином на руках он был готов ко всему.       А через несколько дней в столице Сяньлэ ярким пламенем горел Ци Жун, посмевший воспользоваться принцем в его течку и выведенный народом на чистую воду.