Пролог

Когда-то они были просто братьями. Не «наследником» и «запасным вариантом». Не «правильным» и «проблемным». Не «тем, кого ставят в пример» и «тем, на кого показывают пальцем». Просто — Сириус и Регулус. Регулусу было четыре, когда Сириус впервые взял его за руку и повёл в сад. — Там светлячки, — сказал он шёпотом, будто делился величайшей тайной. — Ты видел когда-нибудь светлячков? Регулус не видел. Ему не разрешали выходить в сад после заката. Но с Сириусом можно было всё. Сириус не боялся нарушать правила. Сириус вообще ничего не боялся. Они сидели в высокой траве, и маленькие зелёные огоньки кружились вокруг них, а Сириус ловил их ладонями и выпускал обратно, смеясь так громко, что, казалось, его смех разбудит весь особняк. Регулус не смеялся — он смотрел на брата и чувствовал, что это самый счастливый момент в его жизни. Они строили замки из книг в библиотеке — огромные башни, которые рушились от первого дуновения ветра, но Сириус каждый раз говорил: «Ничего, мы построим новые. Ещё выше». А Регулус раскладывал книги по цветам, чтобы башни были красивыми. Они крали печенье с кухни, пока эльфы отворачивались. Сириус всегда брал самое большое, Регулус — самое маленькое. Не потому что не хотел большое, а потому что знал: Сириус съест своё за минуту и потом попросит у него. И Регулус отдавал. Всегда. Они прятались от гувернанток в гардеробной, заваленной старыми мантиями, и Сириус шептал страшные истории про привидений, которые живут в подвале. Регулус боялся, но не показывал — потому что Сириусу нравилось рассказывать. А ему нравилось, когда Сириус был рядом. Они были братьями. Настоящими. И Регулус думал, что так будет всегда. Но что-то изменилось. Регулус не помнил, когда именно. Может быть, в тот день, когда он задал тот самый вопрос о крови. Может, раньше. Может, это происходило постепенно — как трещина на льду, которая растёт с каждым днём, пока однажды под ногами не оказывается пропасть. Отец начал смотреть на Сириуса иначе. Не с разочарованием — с холодом. «В нём нет нашей крови», — говорил он матери, думая, что Регулус не слышит. Мать перестала гладить Сириуса по голове. Она вообще перестала к нему прикасаться. А Регулуса она гладила. Гладила по голове и говорила: «Ты — наш надежда. Не разочаруй нас, как твой брат». Он не хотел их разочаровывать. Он хотел, чтобы они его любили. И он старался. Сириус становился всё громче. Он спорил с отцом за ужином. Смеялся над гобеленом предков. Говорил матери, что её правила — это чушь. Регулус сжимал зубы до боли, когда хотелось сказать то же самое. И молчал. Кивал. Улыбался нужной улыбкой. — Вот посмотри на брата, — говорила мать Сириусу. — Почему ты не можешь быть таким, как он? Сириус смотрел на Регулуса. И в его взгляде не было ничего, кроме холодного презрения. «Подлиза», — шептал он, проходя мимо. «Паинька». «Тряпка». Регулус не отвечал. Он думал: «Если я буду терпеть, если буду молчать, если буду хорошим — может быть, однажды он снова посмотрит на меня как раньше. Как на брата». Но однажды не наступало. Когда Сириуса распределили в Гриффиндор, мать рыдала. Отец хлопнул дверью так, что слетели портреты предков. А Регулус… Регулус тайком улыбался. Потому что Сириус сиял, рассказывая о своих новых друзьях. Потому что он не видел брата таким счастливым уже много лет. Но показать эту улыбку? Ни за что. Он стоял в дверях, сложив руки по швам, и слушал, как мать говорит: «Твой брат опозорил нас. Но ты, Регулус… ты исправишь это. Ты попадёшь в Слизерин. Ты будешь таким, каким должен быть Блэк». Регулус кивнул. А потом закрылся в своей комнате, лёг на кровать и уставился в потолок. Между ним и Сириусом выросла стена. Не та, что построили родители — та, что он возвёл сам, чтобы не видеть в глазах брата презрение. Чтобы не чувствовать себя предателем за то, что он просто… выживал. Он думал: «Может быть, когда я тоже попаду в Гриффиндор, он снова посмотрит на меня. Не как на тень. Как на брата». Но в глубине души он знал: стены не рушатся просто так. Их нужно разбирать по кирпичику. И он не знал, хватит ли у него сил взять первый камень.