О клятве

Нет клятвы сильнее и нерушимее, чем данная в порывах чувств, в огне боли, на краю отчаянья. – Ты наполнила меня до края. Я стану незаходящей Луной и буду издали смотреть на тебя. Она стояла, как громом поражённая, оглушенная этим обещанием. Меч выпал и зазвенел о камни пола. Она осела подле него и задрожала. Из глаз катились и катились злые слезы. С губ сорвался крик и отразился о холодные стены дворца. Миг спустя почему-то перед её глазами возникла поляна и раскуроченный обоз. Два тела на тёмной земле. Сколько она ни пыталась разбудить их, они не желали просыпаться. Воспоминания были обрывистыми и рваными, словно горелая бумага на ветру. Мелькали только моменты. Странный мальчик, лица которого она не могла вспомнить, и его странные слова. Что он тогда сказал? Они обретут покой, придя в гостевой дом «Луна»? Туда идут обиженные и усталые неприкаянные души? Где же этот дом и как его отыскать? Она быстро вскочила на ноги и бросилась вон из покоев. Тринадцать столетий спустя его клятва все так же звучала в её голове. Казалось, она будто проросла в ней. Она давно перестала думать об этом постоянно, приняв за часть бытия. Если ночью ей снился сон, он всегда возвращал её в холодные покои дворца, и она, словно незримый зритель, видела всё со стороны. Его — мёртвого в крови и себя - сидящую в слезах рядом. И она пила и пила от отчаянья и желания уснуть так, чтоб сны эти миновали её стороной. Пила, чтоб упасть в тёплую постель и забыться без памяти. Но даже в минуту забвенья щемящий холод сковывал ее сердце, и слезы лились на подушку. Она просыпалась в слезах, навсегда разучившись плакать. Она засохла, как мертвое древо, но по ночам вновь пробуждалась и жила, и цвела цветами отчаянья и боли. Она так хотела все забыть и никогда не вспоминать. Так боялась забыть. Тринадцать столетий назад, получив ключ от гостевого дома, она тут же проверила все пустые комнаты каждого этажа, заглянула в подвал и поднялась на чердак. Пусто. В доме не было ни души. Быть не может. Где же он? Но его не было. И на следующий день он не пришёл. И через день. Стали тянуться долгие недели, месяцы, годы. Сначала он мерещился ей всюду. В лёгком скрипе половицы у входа, в шорохе травы за окном, в лёгком стоне закрываемой двери. И она тут же бежала на шум, но его не было там. Она видела его в каждом новом госте, в каждом уставшем призраке, в каждом угрюмом привидение. Но это был не он. Она ждала его на балконе, коротая там ночи напролёт, потому что ей не спалось, выходила в сад и сидела там часами, топталась на дороге у ворот. Но его не было. Но он ведь обещал! Обещал смотреть на неё издали. Так где же он? Со временем ожидание сменило отчаяние, отчаяние сменила злость, а злость растворилась в пустоте равнодушия. И вот, казалось, все чувства окончательно умерли в ней и похоронены навсегда. Теперь она стала как мертвое кривое Лунное Древо, вечно одинокое, вечно застывшее в полутьме. Данное им слово вдруг заиграло новыми красками. А если он не хочет прийти? Если он смотрит издали, как она корчится в агонии и отчаянии, и тихо смеётся над ней? Если он не простил и никогда не простит её? Если… Нет клятвы сильнее и нерушимее, чем данная на грани. Иногда она становится проклятьем для обоих. Иногда она становится единственной надеждой. В миг последней боли он едва говорил, почти теряя сознание. Клятва вышла странной и многозначной. Он просто хотел, чтобы она знала - он никогда не покинет ее, никогда не оставит, даже если вечность проведет рядом в несбыточном желании обнять. Если она хочет его смерти - он умрет. Хочет его муки - он будет страдать. Что угодно, но он не уйдет. - Этой скверной девчонке надо всыпать розгами, да от души, - ругалась, вздыхая богиня, - А он чего удумал? Как с писанной торбой носится, уже итак умер, да утратил силы души. Подле нее желает сидеть целую вечность? Разве не гнала я его всеми силами, когда он только пришел? Разве не уговаривала уйти подальше от злачного постоялого двора? Но нет, они воистину упрямы как бараны. И кто кого переупрямит.