Глава 6

Выводя на запотевшем стекле узоры, я невольно задержала взгляд на браслетике из красных ниток, который теперь болтался на моём запястье, как немой укор. В голове всплыла пословица: «На Бога надейся, а сам не плошай». Он не порвался, не истёрся, выглядел как новенький — так же аккуратно, как и в тот день, когда Рома завязал его у меня на руке. «Не снимай, пока сама не порвётся. Это на удачу». Враньё. Полнейшее и беспросветное враньё. С нашей последней встречи прошло около двух недель — или что‑то вроде того, — но внутри поселилось стойкое ощущение, будто она была только вчера. Я сидела в полупустой электричке и замыленным от усталости взглядом тупо следила за своими пальцами, которые повторяли путь сползающих по окну грязных капель дождя. Они сливались в причудливые ручьи, рисуя абстрактные картины, а я, глядя на них, чувствовала лишь разочарование. В ушах стоял белый шум, заглушающий всё — и стук колёс, и перешёптывания пассажиров, и музыку в наушниках. Областная олимпиада по истории осталась позади, как и мои надежды на призовое место. Провал был оглушительным и абсолютным — я не заняла ни первого, ни второго, ни даже унизительного третьего. Вообще ничего. Более того — моего имени не было в списке: настолько низким оказался мой результат. Всё потому, что мой мозг, работающий при любых обстоятельствах словно часы, в самый ответственный момент предательски отключился. Вместо дат, имён и событий перед глазами все четыре часа простояло его лицо. Первое — искажённое яростью, следом — задумчивое, а в самом конце — смущённое. Роман исчез. Сначала он отсутствовал один день, и я, злясь на себя, машинально проверяла телефон в течение всех этих чёртовых суток. Затем — второй, третий, четвёртый. К концу недели тревога достигла пика, начав подтачивать изнутри, как ржавчина железо, — я не могла найти себе места. Попытки отвлечься, погрузившись в привычный ритм, ни к чему не привели. Дашка лишь качала головой, но ничего не говорила. Наконец, в понедельник Марк, выздоровевший и вернувшийся в гимназию с лёгким остаточным кашлем, на перемене отозвал меня в сторону. — Ань, — начал он, нервно потирая шею, — Рома просил… Короче, у него семейные обстоятельства. Он некоторое время не будет появляться в школе. От облегчения ноги чуть не подкосились, и я облокотилась бедром на подоконник. — Пока над проектом вместо него буду работать я, — добавил Марк, зачем‑то протягивая мне ладонь. — Если ты не против, конечно. — Конечно, нет, — выдавила я, сжимая его пальцы в неловком рукопожатии. Да, мне было неловко. Неловко от собственной растерянности, от клубящихся внутри эмоций, которых у меня не должно было быть. — Нам нужно поработать над сценарием для концерта. Сроки уже давно вышли, так что даже не знаю… как это исправлять. «Какой позор». Вечером того же дня, поборов гордость и страх, я, написала М. И. короткое, сухое, как удар хлыста сообщение: «Ты жив?». Ответа не последовало — ни через час, пока я безуспешно пыталась сосредоточиться на любимом сериале, ни глубокой ночью, когда я ворочалась с боку на бок, ни на следующее утро. «Мы не друзья», — каждый день ехидно напоминал мне мой же собственный голос из недавнего прошлого. Я стала до смешного, до слёз глупой. Какая из меня Кэтрин Пирс? Куда уж. В конечном итоге, разозлившись на себя окончательно, я с головой погрузилась в подготовку к олимпиаде. Это была моя стихия — понятная, структурированная, где всё подчинялось логике. Только внутри, с тех пор как исчез Роман, поселилась глухая, непонятная пустота, и всё, о чём я, невзирая на старания, продолжала думать, — он и его «семейные обстоятельства». Видимо, фенечка не помогла никому из нас. *** После горького проигрыша неожиданной, тихой гаванью для меня стал… Марк. Находиться рядом и работать с ним было удивительно комфортно, а главное — из нас вышла невероятно продуктивная команда. Если с Ромой каждый шаг сопровождался взрывной смесью раздражения, споров и поиска компромиссов, что только тратило наше время впустую, то с Марком всё шло как по маслу: вопросы решались слаженно, результаты достигались быстро. Его предложения всегда были взвешенными, по делу и практичными, он вёл себя исключительно сосредоточенно, нацеленный на итог. А ещё… поразительно проницательно, входя в моё положение и понимая удручённое состояние. Долгое время в начале нашего сотрудничества я с трудом включалась в работу. Мысли о провале на олимпиаде, разочарование собой и беспокойство о М. И. роем озлобленных пчёл кружили в уме, жаля каждый раз больнее, чем в предыдущий — одна хуже другой. Я постоянно отвлекалась и залипала, но Марк лишь задумчиво смотрел в ответ. В такие моменты в его тёмно‑карих глазах, казалось, мелькала молчаливая поддержка, которая по восприятию была похожа на уютные объятия или чашку горячего шоколада в промозглый вечер. И с течением времени я даже почти убедила себя, что так и надо. Будто эта внезапная, нервная встряска с Романом стала всего‑навсего небольшим отклонением от моего истинного курса: учёбы, целей и надёжных, преданных людей вроде Марка и Дашки, что теперь часто задерживалась вместе с нами после уроков. Мы даже начали иногда пить кофе вместе по дороге домой, обсуждая не только проект, но и планы на будущее. Наши с Марком — оказались невероятным образом похожи друг на друга. Почти как две капли воды. Но как же сильно я заблуждалась. Поздним вечером, когда я уже переоделась в пижаму и гасила свет, телефон на тумбочке подозрительно пиликнул. Одно‑единственное сообщение светилось на экране. Лис. «Жив. Сорян, что пропал». Перед глазами резко помутнело, комната расплылась, и я откинулась на спинку кровати, подтянув колени к подбородку, чтобы не потерять равновесия. Пальцы сами, помимо воли, потянулись к смартфону. «У тебя всё в порядке?» Он ответил не сразу. Три точки то появлялись, то пропадали, словно он решал, стоит ли доверять мне кусочек своей настоящей жизни. «Imagine Dragons — Radioactive». Меня будто окатило ледяной водой. Я прикусила палец и, достав наушники из выдвижного ящика, включила песню, которую и без того хорошо знала. Пальцы на ощупь нашли браслет на запястье, что я до сих пор носила. Он вдруг перестал казаться бесполезным. Теперь он казался тонкой, невероятно хрупкой ниточкой, соединяющей две одинокие, хорошо укреплённые крепости, но стоящие на разных берегах. I’m waking up to ash and dust Я пробуждаюсь среди пепла и пыли, I wipe my brow and sweat my rust Вытираю ржавчину, что проступает пóтом. I’m breathing in the chemicals Каждый вдох полон химикатов, I’m breaking in and shaping up Я разрушаюсь и формируюсь снова. Песня говорила за него. Она рассказывала историю, которую М. И. не хотел рассказывать сам. Или не мог? All systems go Все системы в норме The sun hasn’t died Солнце не погасло. Deep in my bones Оно глубоко внутри, Straight from inside Прямо во мне… Мне вдруг нестерпимо, почти мучительно сильно захотелось… не знаю, протянуть ему руку, просто чтобы он знал, что кто‑то понимает, кто‑то его видит. Видит того, кто устал, боится и, возможно, никогда не знал, каково это — быть самим собой. Прежде чем мозг успел остановить моё импульсивное, безумное желание, пальцы уже вывели ответ. «Держись». «…Спасибо». Тогда‑то с болезненной ясностью я и поняла, что ошибалась. Отклонением на самом деле стало моё недавнее спокойствие с Марком — временным убежищем. Потому что тишина — это не всегда умиротворение. Иногда это просто затишье перед бурей. А моя буря писала поздно ночью, присылала грустные песни и то пропадала, то снова появлялась на пороге. «Ну я и влипла».