Глава 4 «Мой детектив»

В его извращенном мире не было морали, только чистые, необузданные эмоции. И Феликс, погрязший в вине, был для него теперь живым воплощением этой хаотичной красоты. Хёнджин начал говорить о Феликсе как о «своем» детективе, «своей» самой интересной работе. В его голосе появились нотки собственничества, почти ревности, когда Феликс упоминал своих коллег или пытался отдалиться. Он начал рисовать Феликса, не его лицо, а его глаза, его позу, его внутреннюю борьбу, которая была так очевидна для Хёнджина. Это были работы, полные сочувствия, но сочувствия хищника к своей жертве, которую он одновременно восхищает и презирает. Феликс почувствовал, как что-то меняется. Этот психопат, который разрушил его жизнь, кажется, начал... чувствовать к нему что-то. Это была не любовь в привычном понимании, а глубокая, навязчивая, извращенная привязанность, построенная на шантаже и общей тайне. Хёнджин видел в Феликсе не просто детектива, а зеркало своей собственной тьмы. И это, казалось, было для него высшим проявлением "любви". Однажды вечером, когда Феликс сидел в галерее, глядя на один из портретов, где его глаза были изображены в мучительной агонии, Хёнджин подошел сзади и положил руку ему на плечо. — Красиво, не так ли? — прошептал он. — Это моя самая лучшая работа. Феликс почувствовал дрожь. В этой фразе было столько отвращения, но и столько... уязвимости, которую Хёнджин не осознавал. Он видел в глазах Хёнджина не просто безумие, но и странное желание быть понятым, быть увиденным им, Феликсом. И именно тогда Феликс осознал свой шанс. Это было отвратительно, расчетливо, но это был единственный способ положить конец кошмару. Ему нужно было убить убийцу. В тот вечер Феликс попросил Хёнджина рассказать ему больше о его "искусстве". Он играл свою роль, внимательно слушал, кивал, делал вид, что понимает, что почти согласен. Хёнджин был опьянен. Он говорил часами, его янтарные глаза горели, его жесты становились все более экспрессивными. Он чувствовал, что наконец-то нашел свою родственную душу, человека, который видел его. Когда ночь наступила, и свет луны залил галерею через большое окно, Хёнджин подошел к Феликсу. — Феликс, — сказал он, его голос был необычно мягким. — Ты единственный, кто когда-либо понимал. Единственный, кто видел истинную красоту в моем... видении. Он протянул руки, и в его глазах было столько хрупкости, столько доверия, сколько Феликс никогда бы не ожидал от него. — Позволь мне просто... почувствовать, что мы настоящие. Всего на мгновение. Феликс медленно встал. Его сердце бешено колотилось, отдаваясь глухим стуком в ушах. Рука, привыкшая держать пистолет, теперь дрожала. Он знал, что делает. Это было правосудие. Но это было и предательство, самое грязное. Он шагнул вперед, прямо в объятия Хёнджина. Длинные, изящные руки обвили его спину, притягивая ближе. Тепло тела Хёнджина было пугающим, но Феликс заставил себя сосредоточиться. Его собственная рука скользнула под пиджак, нащупав рукоятку пистолета, который он прятал. — Мне жаль. — прошептал Феликс, но его голос затих где-то в плече пиджака Хёнджина. В следующее мгновение звук выстрела разорвал тишину галереи. Отдача отбросила Феликса назад. Хёнджин вздрогнул. Его объятия ослабли, янтарные глаза расширились от шока, а затем — от глубокой, невыразимой боли. Он посмотрел на Феликса, и в его взгляде была не ярость, а невероятная, душераздирающая обида. Кровь начала расплываться на его белой рубашке, прямо над сердцем. Хёнджин поднял дрожащую руку, чтобы коснуться раны, а затем, срывающимся вздохом, его взгляд снова встретился с Феликсом. На его губах медленно, с трудом начала формироваться улыбка. Это была горькая, ироничная, полная горечи и понимания улыбка того, кто только что был предан. Его тело рухнуло на пол галереи, среди его собственных, безумных произведений искусства. Он посмотрел на свои руки. На них была кровь. Кровь человека, который, в своей извращенной манере, утверждал, что любит его. Секрет шоссе 89 теперь был в безопасности, похоронен вместе с Хёнджином. Но Феликс знал, что он никогда не будет свободен. Он сам стал своим собственным последним, самым сложным преступлением. И эта рана в его душе никогда не затянется. Дело закрыто.