1. Потом было «Ферреро»

Провернулся ключ во входной двери. У Сережки душа ушла в пятки. Вот!.. Сейчас!.. Или обойдется?.. Сказать?.. Не сказать?.. Все одно узнает!.. Блиииин! Черт! Дурак! Вот дурак!.. Он же любит! Простит!.. Ага, как же! Больно! Как же будет больно!.. Эхххх… Я обещал!.. Не выдержал!.. Прости, папа!.. Я заслужил! Мысли в голове мальчишки неслись галопом. Сколько раз он зарекался вести себя прилично, не идти на поводу у друзей или своих желаний, учиться если не на отлично, то хоть старательно… Но каждый раз находилась причина. Сегодня можно погулять подольше: отец занят работой в кабинете и вряд ли будет то и дело смотреть на часы. Если зажевать пачку «Дирола», то запаха сигарет и пива, которыми опять баловался с мальчишками в укромном дворе подальше от дома, никто не почувствует. Завтра его не должны вызвать к доске, потому что два дня назад вызывали, а значит сегодня учебник ненавистной химии — подальше, а драгоценное время — любимой компьютерной игре… И каждый раз он непременно за это расплачивался. Больно. Стыдно. Терзая себя за то, что снова оказался плохим в глазах отца. Только вот сделать с собой ничего не мог. Наступал на «грабли» снова и снова. Отец его любил. Очень! Всегда, какой бы ни был уставший после работы или занятой, уделял Серому время. Помочь с уроками — святое дело. Партия в шахматы — пожалуйста. Погонять в футбол — ради Бога. «Деньги на кино? Побольше возьми! Девчонкам мороженое купишь». Часто дарил подарки. Всегда каким-то невероятным для Сереги способом угадывая, что именно мечтается сыну. Джинсы… Часы… Телефон… Планшет… Сколько раз они выезжали вместе на такое красивое лесное озеро — то на шашлыки, то на рыбалку или просто купаться. Один раз даже на охоте были! Летом — непременно за границу. Париж… Венеция… Рим… Они оба любили историю. Оба были в воде, как дельфины. Потому маршрут выбирали: море рядом и новые знания. Но соблюдения сыном установленных правил отец требовал строго. Не прощал ничего. Никогда. Если Серый пытался что-то скрыть — доставалось за это ой как больше. Потому что, как и с подарками, отец всегда все уже знал. Нет, он не кричал, не обзывал, не унижал. Он порол. Спокойно. Без изысков. Безжалостно. А потом объяснял, наставлял, жалел. Отцовского ремня боялся и отцовские слова любил Сережа больше всего на свете. Ремня — потому что всегда недели две видел себя потом пониже спины сплошь багрово-синим, не мог нормально сидеть. Слова — потому что они убеждали его, что он еще не потерян, что все зависит только от него, что наказание было заслуженным и что — самое главное — он, Сергей, для него, отца, — самое ценное в жизни. Сейчас мальчишка боялся ремня. — Сын! Я дома! — голос отца из прихожей был таким теплым и радостным. Сергей вздохнул. Поежился. Встряхнулся. И решился. — Привет, па! Давай, отнесу. Мужчина лет 40 в коричневой двойке Zegna и с портфелем дорогой кожи протянул сыну грузные пакеты. Коренастый. Мускулистый. Волосы цвета воронова крыла инкрустированы серебром седины. Серо-голубые — точно лед со сталью — глаза. Точеный профиль патинирован капелькой восточной крови. «Вкусненькое принес», — с тоской подумал, принимая покупки, парнишка в белой футболке с принтом Венеции и синей шерсти тренировках Nike. Вихры — золото спелой пшеницы. Атласный блеск молочного мрамора стройной фигурки, на виске и лебединой шее — прожилки, как вставки бледно-голубого сапфира. Изумрудную зелень глаз оттеняют длинные пушистые ресницы. Отец проводил сына внимательным взглядом. Тот сутулился. Вроде как даже ниже ростом стал. Глаза без искорок. На талии обычно аккуратного в одежде Сергея выбились из сползших на бедра штанов клетчатые красно-черные свободные трусы. В пакеты не полез привычно, выискивая самое вкусное. А там — за черным полиэтиленом не видно — на дне лежала коробка. Конфеты. «Ферреро» в золотой обертке. Маленький мой! Глупенький! Как мне тебя, дурачка, жалко!.. Но я все уже знаю. И у тебя только два пути — рассказать и быть наказанным. Или промолчать и получить за это вдвойне. Ну что же ты такой… Непонятливый… Мне так больно, когда больно тебе!.. Эй, чего разнюнился?! Он знает, что ему будет. И делает то, за что будет. Вот и получит. По полной! Интересно вот только — скажет? Переодевшись в черные джинсы и любимую домашнюю рубашку — голубую, с коротким рукавом, — Валерий Георгиевич зашел в кухню. Сергей разбирал пакеты. Отец взялся помогать. — Пааап! Это… Разговор есть, — выдал сын, зарывшись головой в холодильник, раскладывая на нижних полках банки с консервами. Чтобы не видно, как покраснело лицо. — Слушаю! … Ну… Че молчишь, Серый? Мальчишка закрыл дверцу. Уткнулся в пол. Мял руками футболку. По телу прошла дрожь. Но он поднял глаза. Не отвел, встретившись взглядом. — Пап, я подрался. С Димкой. Из параллельного. У него перелом. Пальца. — Причина? — взгляд присевшего на табурет отца посуровел. Димка был давним другом Сережки. — Ну, это… Мы в футбол играли. В школе. Окно разбили. Он заложил. Сказал, что это я попал. Но это не я! — Веская причина! Я серьезно. Предательство друга — это плохо. И? — Тебя в школу вызывают. И еще… Я денег у тебя взял. Хотел отдать, чтобы это… Ну… За окно. Мальчишка кривил губы. Опять уткнулся в пол. — Я знаю, Сергей. Классрук мне звонила утром. За починку окна я заплатил. Вот Димка… Палец срастется. А дружба ваша… — Я как лучше хотел. С деньгами. — Да. За это хвалю. Что хотел исправить. Но взял без спроса, Сергей. Это воровство вообще-то. За тобой такого не водилось. На ресницах у сына выступили слезинки. Не отводит глаз от фигуры отца. На том сегодня плетеный, в два пальца шириной коричневый ремень. Тот самый, которым обычно… — Пап, я не знаю… Не хотел. Не думал… — А я знаю. Друг тебя предал. Значит, ты ему больше не друг. Пальцы зачем ломать? Окно разбил. Плохо. Исправить хотел. Хорошо. Рассказать, попросить нельзя было? Я что, отказал бы тебе, сын? А ты — воровать. — Я не вор! Я как лучше хотел! Я боялся! Я думал… — Сергей уже без стеснения плакал. От того, что ему сейчас, несомненно, будет. От того, что так нелепо уронил себя этими деньгами в глазах отца. — Боялся? Меня? Что выпорю? — Ддддааа… Так все хорошо было. А тут… Мальчишка был прав. Уже месяца три они жили душа в душу. Этот ремень, на который отец положил сейчас руку, готовясь расстегнуть, позабыто висел в шкафу. Не за что было Сережку пороть. До этой пятницы. Мужчина понимал, что творится в душе подростка. Как борются в нем два чувства — и правоты своей (набедокурил, но хотел исправить, как лучше хотел), и вины (друга обидел, у отца стащил). Но разобраться в этом он поможет сыну потом. Потому что не в деньгах дело. Хотя сумма немалая. И не в сломанном пальце Димки. Хотя драка, конечно, не метод решения проблем. О чем он не раз говорил сыну. Дело в том, что тот совершил воровство. И вот это сейчас самое главное. Сергей должен понять, что за все в жизни, конечно, надо платить, но не за все — деньгами. Что есть вещи, понятия, принципы, которые всегда и везде бесценны. А потому… — Снимай штаны. — А? Негромкий приказ спокойным голосом вывел сына из ступора. — Штаны. Снимай, — разреженно повторил Валерий Георгиевич, вставая и вытаскивая из джинсов ремень. — Ааааххх, — судорожно всхлипнул Сергей и потащил вниз тренировки. Сняв их совсем, все же вскинул взгляд на отца. Тот складывал ремень вдвое и примерялся, как поудобнее взять в руку конец с пряжкой. Выпорет! Оставив пустую надежду, сын снял свои клетчатые семейки. Положил вслед за тренировками на табурет. Сделал шаг к отцу. И замер, повесив руки по бокам. Валерий Георгиевич всегда требовал, чтобы для порки Сергей раздевался ниже талии полностью. Мальчишка привык. Да и кого стесняться… Худенькая фигурка в мешковатой футболке до пупка переминалась по полу на голых ножках. У мужчины екнуло сердце. Жалко! Но рука потянулась, ухватила за шею. Тот послушно нагнулся, просунул голову у отца между ног. Колени мужчины прижали уши. Теперь Сергей видел только пол да шкафы. И ощущал прохладу на голом теле. Отец завернул ему футболку до ключиц. Завел за спину и скрестил руки. Взял в замок левой ладонью. Это заставило вытянуться на прямых ногах, оттопырив и подняв напрягшееся воспитательное место. Пока еще белое и смирное. Примерившись, Валерий Георгиевич высоко поднял руку и резко бросил вниз. Ремень охватил левую сторону, завернувшись кончиком туда, где начинаются ноги. — Аффффсссс! На сжавшейся попе побелела и тут же окрасилась алая полоса. А ремень уже впился в другую половину. Порол отец Сергея всегда размеренно. Давая выдохнуть боль. Но и без лишних пауз. Обрабатывая всю попу. Так что от удара к удару боль нарастала, сливаясь в одно постоянное чувство. Попа становилась сплошь красной. И синела в местах, где кончик ремня проходился несколько раз. — Ааааййй! Уффффффссссссс! Яяяяяяййй! Ааааххххррр! Ооооооо! Сергей стонал, а вскоре уже и визжал в голос. Глаза выпучились. Рот судорожно хватал воздух и, широко разеваясь, выплевывал боль. Лицо щипало от слез и вдруг пробившихся в носу соплей. Попа сжималась и разжималась, вертелась из стороны в сторону. Ноги сучили по полу. Когда пару раз прилетело особенно больно — ремень прошел между ягодиц, мальчишка подскочил, выгнулся дугой и присел. Но сильная рука отца руки пацана за спиной держала крепко. Так что пришлось снова встать на ноги, подставившись под ремень. Стегал отец аккуратно. Стараясь не оставить особенно болезненных ран. Но и не давал сыну поблажки. Ягодицы от талии до ног стали сплошь помидорными. Местами посинели. Несколько захлестов досталось бедрам. Ноги отца разжались. Рука отпустила. Сергей разогнулся, переминаясь с ноги на ногу. Руки метнулись к попе. Подержать, потереть, унять горящую боль. — В угол. На колени. Постоишь. Подумаешь. Мальчишка привычно выполнил приказ, заложив руки за голову. Валерий Георгиевич тем временем занялся приготовлением ужина. Вот уже шкварчит во фритюре картошка. Потянуло ароматом стейков. В большой чаше перемешиваются под дождем пахучих трав алые бока помидоров, сочная зелень огурцов и снежинки тонких колец лука… На эти ароматы нос потянулся против воли и печальных мыслей. Сергей даже украдкой оглянулся. Отец у стола резал хлеб. — Ай! Жесткие пальцы скрутили ухо и потянули вверх. — На середину! Там ухо отпустили. Голову снова заправили между ног. — Иииииххххммммиии, — заскулил мальчишка. Попа болела и чесалась. А сейчас снова будут пороть! Он даже прикрыл ее руками. — Сергей! Стой смирно! Заработал. Получи. Руки опять за спиной. По натянутой попе стегает ремень. Теперь отец пауз не делал. Удары сыпались частым градом. Сергей подпрыгивал, дергался. Визжал. Крутил головой, стараясь вывернуться из-под ног. А ремень все стегал и стегал. Отец следил за вихляющейся попой. Отпорол уже очень сильно. Мальчишка долго не сядет. Но… Сергей размяк, повиснув на руках, и лишь попа вздрагивала, получая ремня, а из-под ног понеслось на одной ноте жалобно-пронзительное, до звона в ушах: — АААААААААААААААААААААААААААААААААА!!! Ну вот. Пора! Ремень полетел в сторону. Ноги разжались. Руки подхватили дрожащее тело. Опустившись на табурет, мужчина усадил мальчишку на колени. Свесил настрадавшуюся попу. Ноги зажал между своими, чтобы тот не упал. Левой рукой обхватил тяжело дышащие грудь и живот, правой склонил к плечу вихрастую голову. Сергей сжался в комок. Окаменел. Завозился, отпихиваясь. Мужчина взял его голову двумя руками. Заставил посмотреть на себя. Зареванное лицо под истерично взлохмаченными, потемневшими от пота прядями чуть бледнее пурпурных топазов. Травяно-зеленые изумруды глаз пронизаны солнцем сквозь искристо дрожащие на ресницах алмазики слез. И там, в глубине сургучных агатов расширенных зрачков, вдруг мелькнула и разошлась тень. Смесь боли, понимания, уважения. Изумруды потонули в потоках рыданий. Мальчишка уткнулся в плечо. Забился, будто гордый орел в сетях. — Бооольнаааа! Стыыыыднааа! Отцовская рубашка мигом промокла на полгруди. Теперь Сережа ждал любимых слов. — Ну, все! Серый! Ну что ты… Отец обнимал рыдающего сына. Сдунул влажную прядку. Зашептал, щекоча ухо губами. — Да, больно! Тебя наказали. Да, стыдно! Ты вон сколько натворил. Но все уже… Все прошло! И ты так больше не будешь. И я не буду. Да? Мальчишка откинул голову. Посмотрел на отца. Усталую от рыданий грудь сотрясали толчки. — Ддддааа! Не буду! А ты? Не будешь? — Я не обманывал тебя. Никогда. Так? — Да. — А чего спрашиваешь? Я же сказал. Но и ты… Сколько раз ты обещал? Каждый раз, когда получал. И кто виноват, что больно потом? Я? Или ты? — Я! Сергей успокаивался. Отец бережно прижимал его, нежно поглаживал. И с каждым мягким движением сильной руки затухала всепоглощающая тело мальчишки боль, смывалась душевная тяжесть. — Обещаешь? Точно? Железно-прежелезно? Услышав в голосе отца шутку, сын улыбнулся. Ткнулся опять в грудь. Но уже без надрыва. — Обещаю! Откинулся снова. Обхватил отца рукой. — Пап! А Димка… Как теперь-то… — Не помрет твой Димка. Подумаешь, подрались… Мужик без шрамов какой мужик? Так ведь? А он тебе так и друг? Сергей распахнул глаза. Отстранился. Сомневаешься, мол, что ли… — Да. Друг. Валерий Георгиевич удовлетворенно подумал, что Димка тоже оказался на высоте. Драку от родителей своих скрыл, Серегу не выдал. — Давай завтра пойдем к ним? Тортик возьмем. С мамой-папой чайку попью. А вы… — Нннноооо… — С дядей Петей разговаривал. Нормально все, — понял опасения сына Валерий Георгиевич. — Не знают они, — пояснил на удивленный взгляд. — Димка не сказал. И я. Сами разберетесь. Не маленькие! Идет? — Идет! — повеселел мальчишка. — Ну а чего немаленькие без штанов сидят? — Ой! Сергей стал пунцовым. Прикрылся ладошкой. — А че, пап? Можно штаны? Все, да? — Ну, ты, сынок, как девица… Подумаешь — выпороли! Давай, одевай! Вскоре они ужинали. Пока Сергей был в душе, отец накрыл на стол. На своем табурете мальчик обнаружил свернутое в несколько раз мягкое одеяло. Трудно сидеть, конечно, но терпимо. Потом они смотрели телевизор в гостиной. Сын лежал на пузе в одних трусах (попу ведь ой как больно!). Голова — на коленях у отца. Тот перебирает золото волнистых прядей. Нет-нет, да погладит легонько. По шелку спины, что нет-нет, да всколыхнется от вздоха. Сильно его я! И Димка… — на лбу собрались печальные морщинки. — Они же лет с трех вместе. Мужчина улыбнулся, вспомнив. В детсаду. В первый же день. Машинку не поделили. Подрались. Помирились. И вот — неразлучны… Да. Тогда они помирились… Эх, Серый! Очередная реклама. Валерий Георгиевич ушел за чаем. Вернулся с коробкой. — Ааааа! Папкаааа! Вообще-то он сладкоежку не баловал. Потянешься к вазе за лишней конфетой — можно и подзатыльник схлопотать. Но сейчас… «Ферреро» в золотой обертке самые любимые у Серого. Столь же любимые сыном «Мушкетеры» с конфеткой гораздо вкуснее. Когда Сергей отправился спать (режим никто не отменял!), отец заглянул к нему в комнату. Тот задумчиво лежал кверху попой. — Спокойной ночи, Серый! — Спокойной ночи, папа! Постой… Я… Это… Деньги назад положил. Днем еще. Нуууу… Эти. Валерий Георгиевич присел рядом. Прижал ласково русую голову. — Все будет хорошо, Серый. Ты же у меня умница! Он выключил свет. Утомленный переживаниями этого дня Сергей вытянулся на пузе, привычно согнув одну ногу и обхватив руками подушку. Не знают… Не сказал… Димыч… Мальчишка вздохнул, пушистые ресницы упали на глаза. Этой ночью он видел бесконечные сны. Там не было драк, разбитых окон и взятых без спроса денег. Там были дружба с Димкой и поездки с отцом. Там отец вовсе не носил ремня. Уходя к себе, Валерий Георгиевич снова приоткрыл дверь. Разметавшийся по кровати Сергей улыбался…