Глава 5. Игра в милосердие

...И где-то там, снаружи, в ослепительном и равнодушном городе, медленно, но неотвратимо, начинала сходиться петля. Он лежал рядом, его дыхание наконец выровнялось, убаюканное моим монотонным поглаживанием по спине. Во сне его лицо теряло все следы борьбы и становилось молодым, почти беззащитным. Таким, каким оно, наверное, было до. До. Это слово висело в воздухе между нами невысказанным вопросом. Внезапно его тело напряглось, губы задрожали, и из груди вырвался сдавленный стон — не яростный, а полный такой безысходной тоски, что сердце сжалось.« ...Не надо... пожалуйста... хватит... я больше не могу...» — он выдохнул, и по его щеке скатилась слеза, горячая даже во сне. Его пальцы судорожно сжали край простыни. «...Двадцать пять... тысяч...» Двадцать пять тысяч. Цифра, прозвучавшая с такой отчетливостью, что не оставалось сомнений — это не бред. Это ключ. Я не сдержалась и тихо, почти шёпотом, спросила:« Что... что значит «двадцать пять тысяч», Харви?» Он замер, его веки дрогнули и медленно открылись. В его звездном глазу не было привычной мне ярости или насмешки — лишь бездонная, сырая усталость. Он смотрел сквозь меня, в какой-то далёкий кошмар, который никогда по-настоящему не отпускал. Он не отстранился. Не заслонился. Он просто лежал и смотрел в потолок, и тишина в палате стала густой и звенящей. «Это была цена, — его голос был хриплым и чужим, будто проржавевшей скрипкой. — Цена моей жизни. Вернее... той её части, что ещё оставалась человеком.» Он перевел взгляд на меня, изучая моё лицо.« Ты хочешь знать? Хочешь увидеть, из какого дерьма слеплен твой монстр?» В его тоне не было вызова, лишь горькая резиньяция. Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И он начал рассказывать. Медленно, с трудом подбирая слова, будто вытаскивая из себя занозы, вонзившиеся много лет назад. «До больницы, до безумия, до того, как мир сузился до этих стерильных стен... была пыль. Пыль придорожная, едкая, смешанная с запахом выхлопных газов и отчаяния. И был я... не Харви Харвингтон, архитектор. А просто Харви. Владелец хлипкой палатки на обочине жизни.» Он описал свой «бизнес» — последний крик, попытку уцепиться за край пропасти. «Всего один доллар за клик! Помогите художнику выжить!» Но «клик» был эвфемизмом. Эвфемизмом для удара. «Я предлагал прохожим не искусство, не товар, а себя. Свою плоть. Свою боль. Сначала люди стеснялись... Потом появились «инструменты». Резиновая кисточка... потом игла... потом молоток...» Его голос дрогнул, когда он добрался до сути.« А потом пришёл Он. Тот, чьё лицо я стёр, потому что иначе сойду с ума. Тот, кому нужны были не жалкие доллары, а целое состояние. Двадцать пять тысяч. Цена его новой жизни. Цена моей смерти.» Харви закрыл глаза, его пальцы бессознательно сжали простыню, воспроизводя ту хватку отчаяния.« Он начал с малого. Но его взгляд был пустым и целеустремлённым. Он не видел человека. Он видел интерфейс. Машину...» Он сделал паузу, глотая воздух. «А потом пришёл нож. Тот самый Палец судьбы. Я умолял... Говорил: «Пожалуйста, это слишком». Но он уже не слышал. Он видел только цифру.» Рассказ его стал отрывистым, будто кадры старой киноплёнки.« Лёгкое движение. Глухой, влажный звук... которого я никогда раньше не слышал. Звук собственной плоти, рассекаемой сталью. Я рухнул... а он... он платил. После каждого удара, после каждой новой волны агонии, он протягивал купюры. Покупал мою жизнь по частям, расплачиваясь моей же болью.» Он замолчал, и в тишине я почти слышала тот ужасный, влажный звук.« И вот он набрал свою сумму. Двадцать пять тысяч. Он посмотрел на меня, скомканного, окровавленного, и в его глазах не было ни капли сожаления. Было лишь удовлетворение от выполненного квеста. «Спасибо», — бросил он через плечо. И это было самое чудовищное, что я слышал в жизни. Он ушёл. Оставил меня умирать в пыли.» Харви открыл глаза, и в них горел тот самый, холодный звёздный огонь.« Я лежал и смотрел в потолок, усеянный плесенью. И понял. Я — ничто. Просто кусок мяса, который можно резать и ломать за бумажки. Мои мечты, мой талант... всё это была иллюзия. Единственная реальность — это боль, которую я могу причинять, и деньги, которые я за неё приношу.» Он повернулся ко мне, и его взгляд был бездонным.« И тогда во мне что-то щёлкнуло. Трещина стала пропастью. Тот человек, Харви Харвингтон, умер там, на пыльном полу. А родилось нечто иное. Существо, которое поняло: если боль — единственная валюта в этом мире, то я стану её главным казначеем. Если я монстр в их глазах, я стану самым страшным монстром из всех возможных.» «Эта клиника... — он обвёл рукой палату, — стала просто продолжением той палатки. Только здесь роли поменялись. Здесь я был тем, кто причиняет боль. Чтобы снова и снова доказывать... что я существую.» Он умолк, иссяк, будто вывернутый наизнанку. Вся его ярость, всё напускное величие испарились, оставив лишь обнажённую, незаживающую рану. Я смотрела на него, на этого сломленного человека, чьё прошлое оказалось страшнее любого моего предположения, и сердце разрывалось от сострадания. Он сам дал мне ключ. Он вручил мне свои демоны, назвав их по именам. И в тот момент я поняла, что наши хрустальные стены не растворились. Они просто на мгновение стали прозрачными, позволив мне заглянуть в ту пропасть, из которой мне предстояло его вытащить. Или упасть туда вместе с ним. Я не нашла слов. Никакие «мне жаль» или «это ужасно» не имели ни веса, ни смысла. Они были бы оскорблением. Вместо этого я легла рядом, прижалась к его спине, обняла его, чувствуя, как его тело снова напряглось, а затем медленно, с недоверием, расслабилось в моих объятиях. Я прижалась губами к его лопатке, к шраму, невидимому под толстовкой, но ощутимому для моей памяти. «Ты не кусок мяса», — прошептала я ему в спину. — «Ты — человек, которого сломали. Но осколки еще можно собрать.» «Зачем?» — его голос был приглушен тканью и отчаянием. — «Чтобы снова стать мишенью?» «Чтобы жить. Не для того, чтобы доказывать свое существование болью. А чтобы... сажать деревья. Помнишь?» Он перевернулся ко мне. Его лицо было мокрым от слез, а в звездном глазу, среди боли, теплилась та самая хрупкая искра, ради которой я рискнула всем.« Я помню.» На следующее утро что-то изменилось. Воздух в квартире стал чуть менее густым. Он не сидел у окна, а стоял у книжной полки, медленно проводя пальцами по корешкам. Он взял томик стихов — того поэта, что я любила. «Я пытаюсь вспомнить, — сказал он, — не линии зданий, а... просто красоту. Ту, что не причиняет боли.» Это был маленький, почти невидимый шаг. Но для нас он был равен прыжку через пропасть. Однако петля, сходившаяся снаружи, напомнила о себе днем. Мой телефон, забытый на кухонном столе, завибрировал. Незнакомый номер. Я застыла, глядя на экран. Харви, стоявший у раковины, почувствовал мое напряжение. «Не бери», — тихо сказал он. Его взгляд снова стал диким, настороженным. Я не взяла. Но сообщение пришло через минуту. Короткая строка, от которой кровь отхлынула от лица: «Медсестра. Мы знаем, что он с тобой. Это не совет, а последнее предупреждение. Верни его.» Я подняла глаза на Харви. Он видел всё по моему лицу.« Вернер», — без тени сомнения произнес он. Они нашли нас. Наше хрустальное убежище дало трещину. Теперь игра изменилась. Из тихого чистилища ожидания она превратилась в игру в милосердие. Вопрос был не в том, смогу ли я его исцелить. Вопрос был в том, хватит ли у меня милосердия быть жестокой, чтобы спасти его, и хватит ли у него милосердия простить себя, чтобы выжить. И успеем ли мы сделать это до того, как петля затянется.