Эпилог

      Темнота. Непроницаемая, древняя — древняя как само Сердце Мира. Такая, какую даже при слепоте, даже во сне не встретишь. Сколько она провела здесь? «Да и кто это — я?» — думала она, осматриваясь. Даже собственного тела она не видела, словно его и не было вовсе.       Непроницаемая, древняя — темнота не отступала. Спустя вечность (или один миг?) тьма разверзлась. Бледная, сверкающая рука поманила её, и она знала — они уже встречались раньше.       — И всё-таки есть что-то удивительное в мире, как думаешь? — зазвучал мужской голос, слегка хриплый, по-человечески тихий и слабый. Мужчина усмехнулся: — Хотя… Удивляет он меня, к сожалению, в плохом смысле.       Сверкающая рука приблизилась. Темнота вокруг неё съёживалась, обнажая жилистое предплечье, свободный тёмно-фиолетовый рукав с красным узором. «Мурексовый пурпур», — подсказало ей сознание. Откуда пришло это знание? Было ли что-то в мире кроме темноты? Бледная ладонь осторожно коснулась её кисти, обхватила тонкими пальцами. Прохладные, не тронутые тяжёлым трудом. Мужчина улыбнулся, и она откуда-то это знала.       — Но мы это изменим, вместе. Магдалена…              Магда проснулась. Глаз она не открывала, но ясно понимала, что сознание к ней вернулось: всё тело гудело, пальцы и кисти горели огнём, мышцы сводило. Где она сейчас? Что с ней? Что случилось раньше? Воспоминания возвращались неохотно, однако Магда и не хотела их торопить — чувствовала, что ничего радостного они не принесут.       Крики, запах крови, мольбы и проклятия, обломки Мархоллина, грязные разбитые улицы, изъеденное язвами тело Лира… Магда глубоко вздохнула. Зачем она проснулась? За что?       Ничего, кроме сожаления, она не испытывала. «Раз уж я проснулась, придётся действовать, — решила Магдалена, ощутив, как усталость ещё сильнее её придавила. — Придётся взять ответственность… Пусть и очень не хочется». Она прислушалась, не размыкая век. Где-то вдали звякнуло стекло, зазвучали приглушённые голоса. И совсем рядом Магдалена услышала чьё-то размеренное дыхание, ощутила тепло пальцев на лбу.       Она вскинула руку, отвела от лица чужую кисть, поморщившись — даже лёгкое прикосновение усилило боль, — и разлепила веки. Пришлось проморгаться, чтобы вернуть зрению чёткость, и лишь через минуту Магда разглядела сидящего подле неё человека. Антар едва заметно улыбнулся.       — Ты? — спросила Магдалена, поразившись хриплости своего голоса. Во рту было так сухо, что язык еле ворочался. — Что ты делаешь, маг?       — Пытаюсь лечить, — голос хестронца звучал мягко и обволакивающе, как всегда.       Носа коснулся запах камфоры, спирта, свежих накрахмаленных простыней. Магдалена с трудом огляделась — даже глазные яблоки неприятно побаливали, как после нескольких бессонных ночей. Госпиталь едва ли изменился с тех пор, как она была здесь в последний раз: светлых тонов зал с высокими арочными потолками, стоящие ровными рядами койки, отделённые перегородками друг от друга, простенькие деревянные тумбы подле кроватей. Обычно госпиталь утопал в лучах солнца: его специально разместили на солнечной стороне, и даже ночью в нём словно было не так темно, как в других частях замках. Звёзды, луны, Дыхание Брэйанти — всё это неизменно освещало зал. Возможно, такого эффекта древние зодчие добились не без участия магии и Эфира. Однако теперь ни намёка на свет не было. «Сварткальд не кончился», — отметила Магдалена про себя и спросила:       — Почему ты? Сколько времени прошло? Что…       Она закашлялась. Лёгкие будто заполнились битым стеклом, и даже глаза заслезились от этой рези. Антар качнул головой, осторожно подсунул левую руку под подушку, приподняв голову Магды, правой поднёс к её губам стакан с прозрачной жидкостью.       — Вода. Выпей.       Невзирая на боль и жжение, Магда забрала у Антара стакан и отпила сама, едва не расплескав на себя половину. Во взгляде мага скользнуло сочувствие. Вода казалась необыкновенно вкусной, самой сладкой на свете, и Магдалена жадно выпила всё до капли. Голова прояснилась, и даже сил стало больше.       — Ты сильно пострадала, — говорил Антар, пока Магда пыталась управиться со стаканом. — Слишком много Эфира истратила. Три дня спала, потом стала просыпаться. Редко и ненадолго. Сейчас шестой день. Всё это ты уже спрашивала у меня и Линнеи…       — А где она? — не удержалась от вопроса Магдалена. Хотя неспешная речь Антара очень успокаивала, сейчас ей прежде всего хотелось разузнать всё, что случилось за эти дни. — Где Лир? Что с ним? Чем всё закончилось? Что с аватаром? Что с людьми, с замком, с солдатами?       Антар облегчённо улыбнулся и покачал головой.       — Бойко говоришь — знак хороший. Это всё ты тоже спрашивала. Линнея спит. Первые три дня мы с ней следили за тобой днём и ночью, сменялись. Потом стало легче.       — Почему вы этим занимались, а не лекари? — нахмурившись, спросила Магда. Могло ли и с ними случиться что-то?       — Они не сумели. Им… не стоило бы влезать.       По тону мага Магдалена поняла, что тема это сложная и в двух словах с ней разобраться не выйдет. Она кивнула, выжидающе глядя на Антара.       — Аватар повержен. Город восстанавливается, Маркл… Мархло…       — Мархоллин, — подсказала Магдалена, слабо улыбнувшись. Похоже, местные названия вызывали у Антара трудности.       — …тоже, — кивнул маг. — Работы скоро кончатся. Списки погибших и раненых неполные, многих пока ищут. Горожан погибло около полутысячи, раненых почти нет. Не выживали. Солдат погибло чуть больше, много раненых. Госпожа-королева Ригнак на переговорах с Великими кланами. Они хотят награды.       Магдалена кивнула, ожидая продолжения, но Антар стих и отвёл взгляд. Нехорошо.       — Ты ничего не сказал про Лира.       Ответа не последовало, и Магда попыталась приподняться. Плечи и торс свело судорогой, суставы протестующе заныли — пришлось опуститься обратно.       — Не стоит вставать, навредишь…       — Антар, я всё равно узнаю, что с ним. Говори, иначе хоть на животе поползу. Он жив?       — Жив.       — Он в сознании? Здоров?       — В сознании, — помедлив, ответил Антар.       Маг отвернулся — стало ясно, что большего он не скажет. Магдалена вздохнула, прикрыла глаза. Это она навредила Лиру? Как? Сильно ли? Лежать и ждать ответа она не хотела, потому, собравшись с духом, рывком села на кровати. Голова закружилась, на мгновение пропали все звуки, запахи, окружение расплылось — сознание затуманилось, и Магде показалось, что она вот-вот нырнёт в небытие снова. «Нет уж, поспали и хватит», — сказала она себе, с силой сжала бортик кровати — пальцы резануло, словно она схватила уголь из костра. Боль позволила ей сосредоточиться на реальности.       — Не стоит, — торопливей обычного сказал маг и вскинул руки, готовясь удержать Магду. — Мне нельзя говорить об этом.       — Да? И кто запретил?       — Линнея, — Антар издал непривычный звук, и Магда не сразу поняла, что он сдержал смешок. «Ты, оказывается, ещё и смеяться можешь, а не только бубнить и говорить загадками», — подумала она, с подозрением глядя на мага. Ей очень не нравилось то, каким образом развивались их с Линнеей взаимоотношения. Антар поднял взгляд на Магдалену, стушевался и тише обычного добавил: — Сказала, что отгрызёт мне голову, если расскажу.       — Не отгрызёт, если не узнает, — в голове вдруг возникла лёгкость, мысли спутались. — Она же спит, поэтому… поэтому…       Язык перестал её слушаться, мир покачнулся, и Магда потёрла виски. Пострадала или нет, успела восстановиться или нет — ей нужно было вернуться к делам, взять всё в свои руки, начать работать… Но как бы Магдалена ни старалась, сознание всё больше затуманивалось.       — Прости… — выдохнул Антар и прикоснулся кончиками пальцев ко лбу Магды. Мир качнулся в последний раз, и сон охватил её.              Ещё много раз Магде приходилось выныривать из небытия и возвращаться в него снова, однако теперь она помнила всё, что рассказал ей Антар. Бессилие тела, слабость, невозможность поправиться так быстро, как ей того хотелось, изводили едва ли не больше, чем беспокойство за Лира и будущее. Раз через раз во время пробуждений Магда заставала рядом с собой Линнею. Сестра оставалась непреклонной: на вопросы старалась отвечать обтекаемо, приговаривала, что прежде всего сейчас — восстановление. Возразить Магдалена, как правило, не успевала.       Очередное пробуждение она встретила с неохотой и чувством предрешённости: тело всё так же будет болеть, а вопросы останутся без ответа. Магда вздохнула, потёрла глаза и замерла. Боль и резь ушли. Суставы больше не ломило от лёгкого движения, голова прояснилась, даже тревога казалась не такой явной. Прислушавшись к ощущениям, Магда поняла: Эфир полностью восстановился, а значит, и её душа больше не раздроблена.       Кожа, конечно, всё ещё зудела — ведьмины пятна сойдут нескоро, — однако теперь это казалось мелочью вместе с раздражавшими её повязками, покрывавшими едва ли не всё тело. Магдалена села и потянулась, отметив, что столько удовольствия это движение ей ещё не приносило, огляделась и спустила ноги на пол. Камень приятно холодил стопы. После долгого лежания мышцы казались ватными, и пару минут Магда просто сидела, наслаждаясь. Наконец-то она выздоровела — наконец-то получит ответы. Въевшийся в больничную рубаху запах камфоры и спирта порядком Магдалене надоел, однако поделать с этим она ничего не могла: сменной одежды нигде не было. Похоже, никто не рассчитывал, что силы вернутся к ней сейчас.       Магда рывком поднялась, покачнулась, но не упала — вовремя схватилась за край кровати, постояла немного и сделала пару шагов. Ей стоило найти лекаря и сказать, чтоб её уже выпустили отсюда, стоило поскорее найти Линнею и переговорить с ней, обстоятельно и на своих условиях. Движения выходили скованными отчасти из-за повязок, и через несколько шагов Магда всё же запнулась. Она тяжело опёрлась о тумбу, стоявший на ней стакан с дребезгом разбился об пол, и через секунду из другого конца госпиталя раздались торопливые шаги.       — Если это опять тот фринн, я не знаю, что с ним сделаю, — сердито забормотала целительница, и Магдалена невольно улыбнулась.       Фара Хогг, сестра Анны Хогг, сидельцы Магды, появилась в замке много лет назад, именно ей приходилось залечивать бесчисленные синяки и ссадины юной принцессы. Женщиной она была добродушной, мягкой во всех смыслах — издали Фара походила на пуховую подушку, округленькую и ладную, — но в лечении оставалась неумолимой. Её трудолюбие многих вытаскивало едва ли не из владений Хрозза, за это Фару уважали и ценили в замке. Магда услышала, что целительница остановилась неподалёку, озадаченно хмыкнула и посеменила дальше. Перед Фарой Магдалене часто становилось совестно в детстве, и даже сейчас, спустя много лет, виноватая улыбка сама собой проступила на лице.       — Ох, так это вы, — озабоченно выдохнула Фара, замерев напротив Магдиного закутка с метёлкой в руках. — Кэйрифрау Хо… Эрфингин Магдалена.       Обращение прозвучало неуверенно, но на мгновение и это обрадовало Магду. Может, заклятие всё же развеялось вместе с гибелью Кавана? Магда хрипло переспросила:       — Как вы ко мне обратились?       — Эрфингин Магдалена, — повторила Фара, тяжело вздохнула и, покачав головой, принялась подметать: — Гинконан Линнея и юный Одергард настаивали, что вас коснулось проклятие от Верховного мага, что пару месяцев назад мы погребли не ту… — её голос слегка дрогнул. Целительница распрямилась, пристально вгляделась в лицо Магды, поджала губы. Теперь она звучала тише: — Но ни я, ни кто-либо ещё вас не помнит. Времена сейчас неспокойные, границы лжи и истины стираются, поэтому… И их заявлениям верить тяжело. Даже если наследницу прокляли, как знать, что вы — и правда она?       — Портреты, — Магда шагнула вперёд, случайно задев тумбу, и Фара крепко подхватила её под локоть. — Это же Мархоллин, достаточно хотя бы взглянуть на портреты и сравнить.       Целительница печально улыбнулась и выудила из-под ворота платья округлый створчатый кулончик. Щелчок — и створки раскрылись. Искусная миниатюра изображала двух светловолосых девочек: отстранённую, по-детски недовольную Линнею и…       — Много лет назад моей сестре подарили два таких кулона, — с ностальгической нежностью заговорила Фара. — Хотя я знала их — вас двоих — меньше Анны, на портрет я время от времени поглядывала. Вспоминала ушедшие дни… За годы он ни на кроху не поблёк. И только после похорон эрфингин лицо… Вы и сами видите.       На словах целительницы Магда едва ли могла сосредоточиться: она всё смотрела и смотрела на потёкшее пятно, в какое обратилось её лицо на портрете. То была не грязь, не случайно пролитая капля воды, унёсшая краски — лица будто никогда и не было на миниатюре, будто бы художник специально оставил лишь пару мазков, так и не окончив работу. Чем дольше Магдалена смотрела на него, тем дурнее ей становилось. Фара осторожно закрыла кулон.       — Так случилось со всеми портретами, с мозаиками, набросками, фресками… С нашей памятью тоже. Я совсем не помню лица эрфингин. Никто не помнит. Её словно…       — Никогда и не было, — хмуро докончила за неё Магдалена. — А лицо похороненной? Вы говорите, что её помнят все.       — Я не уверена, что помню, — после раздумья ответила целительница. — Просто уверена, что мы хоронили именно эрфингин Магдалену, — Фара тревожно вздохнула и отвела взгляд. — И это единственная вещь, в которую я верю безоговорочно среди всего этого хаоса. В которую верят все. Каван… определённо знал, что делает. Если, конечно, это и правда проклятие.       «Зачем только он это сделал? — Магдалена нахмурилась и потёрла глаза. Всё-таки усталость быстро её нашла. — Если Новый бог хотел сохранить мою жизнь, зачем отдавать и такой приказ?» Ответа пока не нашлось, и Магда обречённо добавила этот вопрос в список грядущих дел.       Убрав осколки стекла, Фара попыталась уложить Магдалену обратно в постель: с её слов, Линнея наказала никуда Магду не выпускать и в случае чего сразу же доложить заклинательнице. И хотя Магдалена понимала беспокойство сестры, мириться с ним ей не хотелось. Спор закончился быстро: целительнице волей-неволей приходилось считать Магду эрфингин, и в таком случае её слово весило больше, чем слово гинконан Линнеи — принцессы, не имеющей права наследовать престол. Сотрясать своим титулом воздух Магдалена никогда не любила, но сейчас другого выхода она не видела.       Идти, опираясь о костыли, было непривычно, так что Магдалена старалась держаться поближе к стенам. Иссушённую ведьмиными пятнами кожу под мышками вскоре начало жечь — костыли натирали, но даже так Магда не могла перестать улыбаться. Она наконец-то поднялась с кровати и пошла, разгоняя кровь по задеревеневшим мышцам, наконец-то почувствовала себя вновь деятельной и, что самое главное, живой. Уж лучше столкнуться с тысячью проблем, чем снова хотя бы на день нырнуть в небытие.       Титул теперь, очевидно, стал формальностью: стражники провожали Магду недоверчивым взглядом, пытались останавливать, опрашивать, некоторые даже пробовали спорить — раньше она бы и во сне себе такого не вообразила. Подобная въедливость раздражала, но Магдалена понимала, что злостью она точно ничего не добьётся. Снять проклятие и вернуть всё на круги своя — единственный верный путь. И лишь те стражники и солдаты, кто воевал или путешествовал с Магдой бок о бок, относились к ней так, как она привыкла: взглядов не задерживали, о расспросах не задумывались. «Не всё так плохо», — подбодрила она себя, свернув за угол.       После сражения замок восстановился поразительно быстро, даже вещи все расположились на прежних местах, будто ничего и не произошло. Становилось ясно — сплотись хоть всё королевство, так споро отстроить Мархоллин бы не вышло, здесь было замешано нечто большее. Стоило Магде наметить про себя ещё одну тему для обсуждения, как открывшаяся дверь едва её не пришибла.       — Осто… — хотела было бросить она, но замерла на полуслове.       Из-за двери на неё смотрели два зелёных сверкающих глаза. И пусть лицо было незнакомым, эти глаза никогда не менялись.       — Ты?! — зашипела Магда, однако большего сказать не успела — Джилрой затянул её в кладовую и закрыл дверь.       — И тебе не хворать, — отозвался лепрекон. На сей раз он предстал в облике прислуги и выглядел куда моложе обычного. Под его глазами же, однако, пролегали глубокие тени.       — Да что ты себе позволяешь?! Ты…       — То же самое я хотел спросить у тебя, мёртвая эрфингин, — огрызнулся Джилрой и впервые на памяти Магды нервно заходил взад-вперёд по комнатке. — Ты ведь даже не знаешь, что натворила, верно? Я, конечно, понимал, что доверять тебе такое знание, такой дорогостоящий актив, было рискованно, но ты…       — С каких это пор ты решил, что у тебя есть право меня отчитывать? — Магдалена прислонилась к стене и скрестила руки на груди. — Не трать слова на то, чтобы меня злить — это явно неделовой подход. Лучше скажи прямо: что я, по твоему мнению, сделала?       — Монета. У тебя оставалась последняя монета, — Магда не была уверена, но ей показалось, что голос Джилроя дрогнул. — Я предупреждал тебя, что с Новым богом всё так просто не кончится. И что в итоге? На что ты спустила монету?       — Джилрой, — впервые с момента пробуждения усталость накрыла Магдалену с головой, и ни спорить, ни острить ей теперь не хотелось. Она вздохнула и заговорила тихо и искренне: — Я недавно очнулась. Сейчас я даже не знаю, сколько именно прошло времени с того сражения, что конкретно произошло, как обстоят дела… Ты правда думаешь, что упрёки и почти что риторические вопросы как-то меня… вразумят, что ли?       Лепрекон остановился и поднял взгляд. Понять его эмоции было трудно, как и прежде, но нервозность Джилроя, его усталость, помятость — всё это дало Магдалене знать, что случилось что-то по-настоящему серьёзное. «Что может настолько напугать бессмертного?» — невольно спросила она себя. Будь её воля, Магда предпочла бы не знать ответа. Джилрой утёр платком лоб и размеренно заговорил:       — Тацлан не так уж сильно отличается от Мондлана, Магда. Там тоже есть свои правила, сферы интересов, конкуренция, амбиции и тайные планы. Вторжению Нового бога в Мондлан там были однозначно не рады, и если бы смертный разрешил эту проблему, пусть даже вмешавшись в судьбу и изменив замыслы богов, они могли бы это простить. И я надеялся, что именно за тем ты и используешь монету. Да, ты бы всё ещё была должна мне за услуги…       — То есть спасти мир — недостаточная плата? — не сдержалась всё-таки Магда.       — Бизнес есть бизнес, — Джилрой в который раз повторил это странное и незнакомое для Магдалены слово. — Да, была бы должна. Но между собой, Магди, мы бы точно разобрались. Но вместо этого ты вмешалась в судьбу своего дружочка. В судьбу человека, которому было уготовано — там, в Тацлане — Вознесение. Ты не просто не избавилась от Нового бога, ты разозлила часть старых богов, потому что лишила их желанной игрушки. Твоя судьба теперь — это очень, очень интересный актив. И эти боги ищут тебя, чтобы дружески спросить, не зазналась ли ты часом. И они ищут меня, потому что я — последний, кто имел отношение к твоей судьбе и кто может ею распоряжаться.       — С чего вдруг ты можешь распоряжаться моей судьбой?! Да и что, во имя Гротти, значит «актив»? Это какая-то божественная валюта?       — Это всё непростые вопросы, на которые я отвечу, когда появится желание. Магда, — Джилрой повысил голос, предупреждая возражения, и воздел палец к небу. — Я могу тебя сдать им в любой момент, избавить себя от проблем и получить уйму выгодных предложений. Единственное, что меня останавливает — их взгляды на будущее Мондлана. Они мне не близки. Твои тоже, но не так сильно. Поэтому этот разговор сейчас и происходит, поэтому я здесь.       — Ты не предлагаешь объединиться, — Магда хмыкнула и прикрыла глаза. — Ты великодушно уведомляешь о том, что другого пути у меня нет.       — Именно. Можешь быть сообразительной, когда хочешь.       Колкость Магдалена пропустила мимо ушей — гораздо важнее было то, что Джилрой не просто уведомил её, но и предупредил об опасности, выдал ей больше информации, чем мог бы на самом деле. Похоже, лепрекон нуждался в этом сотрудничестве едва ли не больше её самой: то в прошлый раз он обмолвился, как важны для него события, связанные с Новым богом, то теперь высказался о будущем Мондлана и желании отказаться от выгоды и почестей со стороны богов… Более желанным союз от этого не становился, но Магдалена хотя бы знала — у них двоих есть свои рычаги давления.       — Ладно, раз всё улажено, не будем терять время.       Сказав это, Джилрой хлопнул в ладоши и привычно поплавился, как свечной огарок. Фигура лепрекона таяла, становилась всё меньше, пока едва заметный сквозняк не подхватил её… И не швырнул к Магдалене. Её лицо словно обдало свежим ветерком, что-то зацепилось за волосы, и Магда инстинктивно прочесала их пальцами. На одной из прядей повисла гладкая бусина.       Магдалена сжала бусину и потянула, но та намертво пристала к волосам; тогда она вытянула прядь перед глазами и сурово на глянула на зеленоватую безделушку — точь-в-точь в цвет глаз Джилроя.       — Совсем страх потерял?! — ошеломление Магды быстро сменилось негодованием. — Я не собираюсь тебя с собой таскать. Вот ещё: чтобы ты видел и слышал всё то же, что и я! Это абсурд.       Но бусина оставалась безмолвной. Магдалена огляделась, взяла с полки ножницы, но стоило лишь ей поднести лезвия к пряди, как бусина перетекла на соседнюю прядку. «Замечательно», — заключила Магда, с едва скрываемым раздражением положив ножницы на место. Решив, что Линнея или Антар придумают, как избавить её от непрошенного украшения, Магда заковыляла прочь из кладовой.              Линнею она нашла быстро — той давно донесли, что Магда проснулась и покинула госпиталь. Первые минуты встречи оказались потрачены на спор: Линнея была убеждена, что Магдалене всё ещё нужно время на восстановление, однако надолго её запала не хватило — Магда всегда без труда могла переспорить сестрёнку. Про Джилроя она пока говорить не стала.       — Я понимаю, что ты беспокоишься, — заверила её Магдалена, усаживаясь за стол в малом зале совещаний. После спора она наконец-то смогла одеться подобающе и вернула себе каролинг: с ним почему-то ей было спокойнее, хоть Эфир вытягивать он не перестал. — И я ценю то, что ты вытащила меня из владений Хрозза, но я хочу и должна знать ответы. Я твоя старшая сестра, Линнея, именно я нас в это впутала — мне и разбираться.       Пару минут Линнея молчала — собиралась с мыслями, и Магда не стала её торопить. Вместе с ними в зале сидели и Антар с Иво; Лира же видно не было.       — Прошло две с половиной недели с той битвы, — скучающе заговорил Иво. — Мархоллин, ты не поверишь, восстановился сам: в его стенах, похоже, гуляла какая-то древняя магия. Вы ей воспользовались, оживили статуи, а затем они, пусть и ломанные-переломанные, вернулись на свои места. Нам осталось только трещины заделать, а это, как ты понимаешь, несложно. Вот с Эйрихусом всё обстоит хуже: дома ещё долго будут отстраивать, пострадавшим выплатили немного денег, разместили в тавернах, снабжают едой дважды в день. Так распорядилась хофлигин Ригнак. Но люди, очевидно, недовольны. И напуганы. И, в общем-то, ждут худшего. Город до сих пор в трауре. Совет кланов откладывали до тех пор, пока ты не очнёшься. Надо же как-то повышать твою легитимность, сестрица.       Линурит усмехнулся и подмигнул Магде. Хотя обычно его чересчур лёгкое отношение к жизни её раздражало, сейчас она была даже благодарна брату: улыбка в трудные времена всегда будет лучше слёз и отчаяния.       — Свои портреты ты уже видела, — продолжал Иво. — Придворных это слегка пугает, но, как по мне, так ты лучше смотришься. Свежа и невинна, как чистый лист.       — Ленивая шутка, Иво, — Магда покачала головой, но всё-таки улыбнулась. — Мог бы и получше придумать.       Не вставая из-за стола, Иво небрежно поклонился и изящно взмахнул рукой. Без него в зале и правда было бы куда напряжённее и тоскливее.       — В каком-то смысле не я и не Антар тебя вытащили из владений Хрозза, — заговорила вдруг Линнея, подняв взгляд. — То, что от тебя осталось, после того… магического контракта с монетой… Трудно описать. Я даже на вёльвах не видела столько пятен. Но твоя душа уцелела, хотя и изменилась.       — Новый бог поддерживал в тебе жизнь, — подал голос Антар. — Я чувствовал его магию в тебе. Он удерживал куски твоей души вместе, пока она не срослась.       — Поэтому вы и не звали лекарей. Эту связь мог бы заметить кто-то ещё, — кивнула Магдалена. Она и сама догадывалась, что без Нового бога её спасение не обошлось.       Так, вопрос за вопросом, она сумела восстановить полную картину прошедших дней: аватар Нового бога рассыпался в прах, и это подарило людям надежду. Если Вознесённый повержен, то ни Сварткальда, ни передела мира не будет — от утра к утру горожане приникали к окнам, всматривались в небеса, но так и не находили подтверждения своим мыслями. Небо оставалось непроницаемо-тёмным, беззвёздным и безучастным.       И только близкие Магдалены не разделяли этих надежд: Антар чувствовал присутствие Нового бога, связь Линнеи с Брэйанти не восстановилась, а Иво доверял их предчувствиям. Он же предположил, что и проклятие Магды держится по воле Нового бога. Подтверждения этому Линнея пока не нашла, но позиция Иво была ей близка.       Похороны хофлина Аластара провели с неделю назад, и были они, в сущности, формальностью — даже костная пыль и та развеялась. Хоронить было нечего. Связь короля с эфиреальными слугами должна остаться тайной, поэтому в гроб положили подходящую по весу болванку; лицо правителя не показали, прикрывшись «травмами, полученными им во время доблестной защиты Мархоллина и столицы».       Для горожан хофлин Аластар умер героем, который до самого конца пытался в тайную мешать замыслам Кавана. Для придворных его гибель предстала в менее возвышенном свете: они видели, как Аластар временами пресмыкался перед Верховным магом, а потому предполагали, что дело тут нечистое.       И только для близких Аластар погиб таким, каким был всю жизнь: трусоватым человеком, который, может, и обладал тягой к благородным порывам, но сил на них едва ли имел. Жил в страхе и умер от него же.       Несмотря на то, каким правителем, мужем и отцом он был, несмотря на новости о том, что Аластар годами подавлял волю и характер хофлигин Ригнак, Магде стало… не по себе. То была не грусть и не сожаление, не тоска, не обида или злость — только пустота. Каким бы Аластар ни был, его больше нет. Магдалена никогда его не увидит и не услышит, никогда с ним не поспорит, не заметит гордости или осуждения в его взгляде, и это казалось гораздо важнее скорби, гораздо более настоящим.       И она твёрдо знала: это — лишь первое изменение в её жизни, принесённое Сварткальдом.       Линнея с гибелью отца справлялась тяжелее — Магда это заметила почти сразу же. Хоть сестрёнка изо всех сил храбрилась, от Магдалены не укрылись её припухшее от слёз лицо, лёгкая растерянность, бледность. Младшую дочь Аластар будто бы всегда любил чуть больше, оттого и связь их была крепче. Рано или поздно Линнея решится поговорить о нём, вспомнить что-то и погоревать открыто, но до того момента Магда не собиралась её трогать: знала, что это в лучшем случае разозлит сестру, а в худшем — уязвит.       Оценив состояние Линнеи, Магда решила придержать рассказ о бусине — волнений ей и без того хватало — и только слова Джилроя о богах она передала косвенно, выдав за свои догадки, потому что это было действительно важно знать. Заклинательница озадаченно кивнула, переглянулась с Антаром (и этот жест снова вызвал у Магды беспокойство) и пообещала изучить древние тексты, чтобы во всём разобраться.       Обсуждение всё тянулось: новости внутренней и внешней политики, опасения, проблемы, требования кланов, выбор дальнейшей стратегии… Магда старалась вникать, выслушивала предложения Линнеи и Иво, высказывала свои, но взгляд её всё время возвращался туда, где прежде сидел Лир. О нём никто не обмолвился и словом. И словно чувствуя её напряжение, никто не осмеливался встретиться с Магдой взглядом. «Он жив, — успокаивала она себя, глядя на политическую карту и выспрашивая что-то о фортах и подразделениях. — Жив и в сознании, значит, я сама смогу поговорить с ним». Однако от одной мысли об этом сердце словно тисками сжимало.       Это ведь она, Магда, сделала что-то не то. Она навредила Лиру.       И теперь он её, возможно, избегает.              Спустя добрых полтора часа только одна тема осталась незатронутой, потому что это, как заверила Линнея, стоит увидеть воочию. Дождавшись вечера, она вывела Магду в один из дальних садов Мархоллина, и всю дорогу их сопровождал лишь хруст инея под ногами да завывания по-зимнему морозного ветра. Едва распустившиеся цветки и листья сиротливо сжались, бутоны склонились к земле — лето погибло, не успев начаться; ранняя стужа Сварткальда обречёт всю страну на голод.       Фамильное кладбище никогда не вызывало у Магдалены приятных чувств, а теперь, глядя на разрытую могилу, она вовсе поёжилась. Это её могила — того существа, что было похоронено за неё.       Обнесённое высокими стенами с буйными колючими вьюнами, кладбище всегда казалось ей инородным, случайно заброшенным на территорию Мархоллина; его тишина не успокаивала, не позволяла погрузиться в мысли, но тревожила, заставляла изредка оглядываться и нервно поводить плечами. Магда не знала, почему, но во всём замке никто больше её чувств не разделял — Линнею и отца кладбище так и вовсе умиротворяло.       Рыхлая земля с темнеющим посреди неё зевом тревожили её ещё больше: Магда и раньше-то почти не имела дел с трупами, в отличие от Линнеи, которой ещё во время обучения приходилось работать с телами, так что ближе Магдалена решила не подходить. Да и разрывать могилу, кто бы ни был в ней похоронен, казалось ей очень… неправильным. Глазеть на неё — тем более.       — Тебе это не понадобится, — сказала Линнея, заметив, как Магда прикрыла рукавом нос и рот. Заклинательница взмахнула рукой — земля зашевелилась, гроб понемногу поднимался наружу.       — Её же захоронили месяца полтора-два назад, — глухо отозвалась Магдалена и неосознанно отступила на полшага, рукава от лица так и не отняв. — Я всё ещё не понимаю, почему тебе так важно, чтобы я сама увидела тело. Наверняка нашли похожую девушку, изменили её облик Эфиром или магией… Пусть спит себе во владениях Хрозза. Ни к чему доставать её…       Крышка гроба мутно блестела в болезненном свете фонарей. Даже издали и в полумраке Магда заметила, как к земле устремились растревоженные насекомые, личинки и черви. Линнея сухо перебила её:       — Вот поэтому я и хочу, чтобы ты сама всё увидела. Это не какая-то похожая девушка — в этом я и Антар убедились лично. И нет, мы не могли ошибиться. По крайней мере, — сестра подошла к гробу и откинула крышку, — сейчас я смогу утвердиться в этом окончательно и убедить тебя заодно.       Магда невольно отвела взгляд и задержала дыхание. Видеть в гробу кого-то, столь похожего на неё саму, совершенно не хотелось, тем более за прошедшие недели тело едва ли сохранило привычные человеческие черты. Что бы там ни говорила Линнея, само тело не могло не быть чьим-то: даже неблизким к Школе Эфира или магии людям известно, что сотворить материю из ничего невозможно. На это способно лишь Сердце Мира.       — Подойди сюда, — позвала Линнея, и до слуха Магды донёсся странный скрипяще-чавкающий звук.       — Во имя Гротти… — выдохнула она и взглянула в сторону гроба.       Опарыши; бурые пузыри, заполненные соками гниющего организма; одутловатость; вонь, тошнотворная, горчащая, от которой обыкновенно першит в горле — то, что Магда ожидала, но не встретила. Труп выглядел если не свежим, то пролежавшим в гробу от силы дня четыре: кожа посерела, но не покрылась пузырями, кое-где проступили зеленовато-синие венозные сеточки, лицо и руки казались лишь слегка отёкшими. Запах тоже оказался другим: сладковатый, как от недавно подгнившего в жаркую погоду мяса.       Пускай умершую захоронили в добротном гробу, пускай дыхание Сварткальда накрыло столицу раньше, а почва промёрзла незадолго до похорон — двухмесячный труп просто не мог выглядеть так.       — Линнея, здесь очевидно не обошлось без магии, — подала голос Магда, не спеша подходить. В глубине души она надеялась, что приближаться к гробу ей не придётся вовсе. — Так с чего ты решила, что…       — Подойди. Просто подойди и поймёшь, — Линнея обернулась и недоумённо вскинула бровь: — Не говори только, что тебе боязно. После всего, что ты увидела во время битвы с аватаром, это было бы странно.       — Смерть в бою — это совершенно иное. Часто её вообще не замечаешь, просто движешься вперёд, чтобы выжить. И сами тела другие: ни признаков разложения, ни гнили, ни окоченения. А здесь… — Магда невольно вздрогнула и насилу двинулась к гробу. Запах усиливался. — В работе с трупами есть что-то противоестественное, Линнея, вот это-то мне и не нравится.       — Если это во имя науки и знаний, то ничего противоестественного я лично не вижу, — безапелляционно заявила сестра и, как это часто бывает, задумала спорить дальше: — А вот подобная робость как раз абсолютно неуместна. Если бы все были, как ты…       Слова сестры Магдалена практически не слышала. Вблизи лицо умершей было похоже на её собственное, как отражение в зеркале — если это иллюзия, то крайне, устрашающе качественная. Однако потрясло её не это: Линнея зачем-то держала рот девушки открытым, придерживая пальцем распухший фиолетовый язык. Похоже, скрипяще-чавкающий звук раздался при размыкании челюстей. Магда поморщилась и прошипела, сама того не заметив:       — Да что ты делаешь-то?!       — Посмотри на её передний верхний зуб слева, — невозмутимо заговорила Линнея. — Он сколот. Такой же скол есть и у тебя: после сражения твоё тело было… — голос сестры вдруг дрогнул, и она перевела взгляд на труп. Похоже, смотреть на Магду и вспоминать её увечья ей было тяжелее, чем рассматривать тело. — В общем, ты лишилась нескольких зубов. Антар вырастил их, но я попросила оставить дефект на одном из них. Он потом это исправит, не волнуйся.       Магдалена бессознательно провела языком по резцу: его край и правда оказался неровным. Раньше она этого не замечала — не до того ей было.       — Понимаешь, когда всё успокоилось, меня нашла хофлигин Ригнак. Они с хофлином Аластаром за неделю до нашего прибытия уже доставали тело и отметили, что оно будто бы и не разложилось вовсе. После битвы я, Антар, Иво и Лир, — имя возлюбленного, впервые произнесённое кем-то за последние недели, заставило Магду вздрогнуть, — отправились сюда, чтобы проверить: а кого именно похоронили вместо тебя? Когда гроб открыли, я почти не удивилась: всё тело было тёмное, и мне сначала показалось, что это из-за разложения. И только присмотревшись, поняла — оно потемнело из-за ведьминых пятен. Их количество, расположение, ссадины и ушибы — всё было таким же, как на твоём теле. Я стала искать следы Эфира, границы заклятий, но ничего не было. Передо мной… — Линнея запнулась, упрямо вскинула голову и заглянула Магде в глаза: — Передо мной как будто лежала ты сама, только мёртвая.       Дальше, со слов Линнеи, труп осматривал Антар, и следов магии ему тоже не удалось найти. Проведя несколько дней за восстановлением тела Магды, маг смог отметить особенности её организма: обмен веществ, изменения внутри клеток, мелкие очаги воспаления от рядовых и неопасных инфекций — всё это оказалось точь-в-точь таким же, как у трупа на кладбище.       — Даже близнецы не столь сильно похожи. Так он сказал, — закончила рассказ Линнея. — Тело в гробу и твоё — это буквально один и тот же организм, и изменения в твоём отражаются на трупе. Что-то не даёт телу гнить дальше и переносит всё, что с тобой случается, на него.       Сёстры долго смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Ветер уносил запах гнили, где-то вдали каркал ворон, кто-то захлопнул одно из окон в замке. Магда многое могла бы сказать и спросить: воскликнуть, например, что это невозможно, озадачиться, как подобное мог провернуть пусть гениальный, но всё ещё ограниченный законами мира мастер Эфира — да только понимала, что о том же самом думает и Линнея, не находя ответа.       Они молча закрыли гроб и опустили его под землю, молча присыпали землёй, молча проследили, как Эфир по воле Линнеи возвращает жухлую траву на могильный холм. Трупный запах развеялся, морозец начал проникать под одежду, а уходить Магдалена почему-то не спешила. Ей нужно было свыкнуться с услышанным, и возвращаться в свет и шум замка не хотелось.       — Новый бог чего-то хочет конкретно от тебя, Магда, — нарушила тишину Линнея, зябко обняв себя за плечи. Холод был тому виной или страх? — И не похоже, что ему просто нравится тебя мучить или смеяться над тобой. Нужно выяснить, зачем он вернулся в Мондлан и какое ты к этому имеешь отношение, иначе, боюсь… Всё это было зря.       Магдалена кивнула, не глядя на сестру. Ветерок приятно остужал лицо, и Магда прикрыла глаза, погрузившись в ощущения.       — Я, правда, не знаю, с чего начать поиски, — Линнея тихо подала голос и переступила с ноги на ногу. Говорить что-либо было неохота, но Магда понимала, что сестру давно уже мучат вопросы.       — Он Вознесённый, а значит, надо дальше копаться в его истории. Узнаем, о чём он мечтал при жизни, что было для него ценно, и, может быть, всё станет яснее. Мы справимся, Линнея, — она взглянула на сестру и выдавила ободряющую улыбку. — Мы должны. Просто дай мне немного времени.       Теперь уже Линнея кивнула в ответ и, постояв немного, отправилась к замку — наверняка почувствовала, что Магде хочется побыть одной.       Непроницаемо-тёмное небо расщедрилось на парочку снежинок. Они медленно-медленно, вихрясь, опадали на землю, поблёскивали в свете газовых фонарей, едва заметно холодили кожу и тут же исчезали, обращаясь водой и паром. Здесь, стоя над собственной могилой, Магда ощутила отчётливее прежнего: покинув Мархоллин несколько месяцев назад, она расщепила свою жизнь на две половины, и туда, в прежний мир, она не вернётся никогда.       Она сама изменилась, её окружение изменилось, правила мира изменились. И даже то единственное, что казалось неизменным весь её путь, тоже преобразилось — исчезло, как снежинка, обратившись воспоминанием и тоской.       Магде не нужны были слова или касания; нужно было только чувство, что где-то рядом: сбоку, за спиной, у лагерного костерка — её ожидает приятель в изношенной робе, с посохом и сияющим каменным амулетом на тесьме, с добрыми голубыми глазами и нерушим оптимизмом. Ей снова хотелось знать, каким будет план на завтра и с кем придётся его воплощать. Снова хотелось чувствовать себя понятой и не такой… «Одинокой», — неохотно призналась себе Магда и вздохнула. Облачко пара взвилось к небесам.       Спустя время: несколько часов, или пару минут, или вечность, или миг — Магдалена топнула, скинув снежок с сапог, и собралась уйти. Она развернулась и застыла на месте, онемев.              

* * *

       — …так и становятся Вознесёнными.       — Так это всё люди? Но чем они тогда отличаются от нас?       — Ты же слышал, милый: это люди особой судьбы.       — Но некоторые сами становятся богами, по своей воле! Что значит быть богом, мам? Чем они отличаются от нас?       — Лир, милый…       — А я тоже тогда буду богом! И буду самим собой.       Как только сознание вернулось ко мне, это воспоминание, далёкое-далёкое, поселилось в моей голове. Сколько мне тогда было? Лет восемь? Десять? Я уже не помнил точно. Запомнилось лишь то, как стучали в тот вечер мамины спицы, как весело было путать нитки и как она долго-долго рассказывала мне легенды.       Быть богом… Я не помнил, что именно делал в ночь сражения, но ощущения мне не забыть никогда. Они до сих пор со мной — всё хочется обратиться к той силе, переполнявшей меня, ощутить причастность к миру, и каждый раз я натыкаюсь на зияющую пустоту. Будто бы мне отрезали руку или ногу, а теперь я пытаюсь опереться на этот бесполезный обрубок и падаю. Неизменно падаю в пустоту…       Быть богом — это стать одной из сил, создавших мир. Прикоснуться к Сердцу Мира, почувствовать, как всё бренное — твоё тело, твой разум, твоя душа — растворяется, уносится потоком энергии, становится топливом для Сердца Мира.       Быть богом — стать всем, что есть в трёх мирах.       Быть богом, оставшись самим собой — такая же бессмыслица, как стать огнём, будучи водой. Теперь я это знал наверняка, потому что в тот краткий миг, когда всё то, что делало меня мной, отступило, я понял, что отныне для меня нет ни смерти, ни жизни, ни времени, ни сознания. Я — не существую, есть лишь энергия, рокочущая, оглушительная.       Это чувство, конечно, пугало. Я помнил, каким растерянным себя ощущал, как больно рассыпалось моё тело на части, как страшно было отпустить всё, что было мне дорого, что казалось самым важным в жизни.       Но всё это было до соприкосновения с Сердцем Мира — после него переживания растаяли.       И теперь я не просто был лишён той энергии. Нет. Всё оказалось гораздо хуже. Я давно заметил, что какие-то обломки Эфира остались во мне после первой встречи с Т`фатом: я всё ещё чувствовал силу Брэйанти в окружавших меня вещах и людях, мог, пусть не без помощи, участвовать в Обрядовых песнях. После неудавшегося Вознесения даже это исчезло.       Эфир — это внутренняя сила, потому даже в Сварткальд, когда свет Брэйанти исчезает, его всё ещё можно чувствовать в себе. Он становится слаб, но всё же он есть. Сейчас мне даже сосредотачиваться не приходилось, чтобы понять — пусто.       Я словно со стороны наблюдал за тем, как листва и травы колышутся от ветра, не ощущая его своей кожей; словно ел пищу, но не разбирал вкуса; словно пил, и оставался где-то на грани жажды.       Мир просто выцвел.       Помимо Эфира я мог управлять энергией, как Авакки: у меня был посох и ц`саш, мой самый верный помощник. После вознесения посох рассыпался, с амулета стёрлось моё второе имя, Манша — рычаг, и он обратился самым обычным камнем. Кто я теперь?       Никто? Ничто.       Мои силы исчезли, мир поблёк, а в довесок мне достались лишь воспоминания об энергии Сердца Мира и о том, как я лишился всего.       Я знал, что Магда просто хотела спасти меня, понимал, что она едва ли сознавала, чем её помощь обернётся, даже разделял её позицию — прежний я наверняка был бы рад остаться самим собой и Вознесение я тогда рассматривал как очень изощрённый способ умереть. Но сейчас…       — Я вот действительно ничего не ощущаю, — вспомнились мне слова Иво, когда ему всё же удалось меня разговорить после сражения. — А большая часть обычных жителей Мондлана так совсем никаких энергий не замечает. Живут себе в мире, смотрят на магов, адептов Эфира и прочих, как на чудаков. И радуются ведь. Чем плохо? Привыкнешь, со временем, может, так и вовсе что-то новое в себе откроешь.       Только вот я никогда не был «обычным» человеком. Мой мир сначала полнился Эфиром — его из меня грубо вырвали, оставив лишь жалкие крохи, — затем я стал чувствовать энергию так, как учили Авакки Небья, смог прикоснуться к Сердцу Мира, чего не удавалось сделать практически никому — и это тоже теперь уничтожено, вытащено из меня с корнем.       Я могу найти причины жить и радоваться, даже нахожу их сейчас. Только вот я не хочу привыкать. Я…       Я не просил себя спасать.       Эту мысль я сдерживал, как мог, но она изо дня в день сама меня находила. Да, Магда не знала, да, она меня любила, как и я её, но я не просил себя спасать. На её месте я, скорее всего, просто ничего бы и не успел предпринять: может, растерялся бы или сдался…       Я бы не вмешался, и всё было бы, как должно.       И где-то в глубине души я знал: меня злило не то, как Магда поступила, а то, кем она, в сущности, являлась. Не в её манере не вмешиваться, не бороться, созерцать и ждать. И это замечательно, это не раз нас спасало, благодаря этому я вообще-то выжил.       Но почему, почему эта черта разрушила всё, что у меня было?       Я правда злился, был растерян, но что хуже — я продолжал её любить и не знал, как простить ей то, в чём она даже виновата-то была косвенно. Как жить дальше? Что мне, Хрозз меня раздери, делать?       Я не знал, поэтому боялся показаться ей на глаза: чувствовал, что могу сказать или сделать то, о чём пожалею. Я не знал, поэтому наблюдал за ней украдкой, поэтому радовался, когда она встала на ноги и сразу взялась за дело — даже тяжёлое восстановление Магду не сломило, — поэтому я стоял здесь, на кладбище, и смотрел на неё, застывшую у могилы.       Только это я мог: ждать и созерцать, не бороться, не вмешиваться — быть рядом, потому что знал, что она нуждается в этом.       Магда отправится дальше, будет изучать Нового бога, бросит ему вызов. А я последую за ней, потому что каждому из нас это необходимо. Но помимо этого я узнаю, я должен узнать…       Зачем мне нужно было стать богом?