Часть 1

Воздух в особняке Джонсов был густым, как сироп, — смесь дорогого парфюма, дыма сигар и запаха денег. Где-то за стенами бился пульс хаус-музыки, от которого дребезжали хрустальные бокалы на столах. Ландо Норрис, зажатый в углу дивана между наследницей какого-то состояния и блогером-миллионником, улыбался до боли в скулах. Его щеки горели от виски, язык стал ватным, но он продолжал шутить и смеяться громче всех. Это был его щит. Легкомысленный балагур, король вечеринки. Смотрите, какой я непринужденный. Смотрите, как мне весело. «И тогда я говорю: "Нет, это не моя машина сломалась, это я просто припарковался так для драмы!"» — выпалил он, и его свита разразилась смехом. Он видел их глаза — блестящие, заинтересованные, но пустые. Они видели не его, а «Ландо Норриса», вице-чемпиона, персонажа. И он исправно кормил их этим персонажем. Внезапно сквозь толпу прорезался его друг, Марк. «Норрис! Тебя ждут у вертушек!» — крикнул он, хватая Ландо за локоть. Ландо позволил себя утащить, с облегчением оставив фальшивый смех позади. За стойкой диджея все было проще. Здесь не нужно было говорить. Он нашел знакомый бит, поставил трек пожестче, почувствовал, как музыка проходит через него вибрацией. Он закрыл глаза, кивая в такт, на мгновение позволив себе раствориться в ритме, забыть, кто он и почему он здесь. Это был побег. Но недолгий. Когда сет закончился, его снова накрыла волна опустошающей ясности. Шум стал оглушительным, толпа — назойливой. И тогда он увидел ее. Длинноногая, с идеальной улыбкой и глазами, которые смотрели на него с обожанием, смешанным с расчетом. Он подошел. Они заговорили. Вернее, говорила она. Кира. Он лишь кивал, ловя отдельные фразы: «…съемки для бренда в Дубае…», «…двести тысяч подписчиков…», «…обожаю Формулу 1, это так сексуально…». Его рука сама нашла ее талию. Это было движение на автопилоте. Привычное. Ожидаемое. «Давай куда-нибудь уйдем? Здесь так шумно», — сказал он, и его голос прозвучал хрипло. Она только улыбнулась в ответ. Они оказались в одной из гостевых комнат на втором этаже. Полумрак, приглушенные звуки вечеринки снизу, как отдаленный гул чужой жизни. Они упали на огромную кровать, и ее губы снова оказались на его. Поцелуй был жадным, но бездушным. Он чувствовал лишь тепло чужого тела и холод внутри себя. Она была искусна, это сразу стало понятно. Ее пальцы быстро расстегнули его ремень, скользнули вниз. Ландо откинул голову на подушку, глядя в потолок с затемненной люстрой. В голове пронеслись обрывки: телеметрия последней гонки сезона, где он на секунду уступил… укоризненный взгляд инженера… одинокий ужин в отеле после поражения… сообщение от Луизы полгода назад, короткое и безжалостное… Он зажмурился, пытаясь прогнать образы. Ее прикосновения, ее влажный рот на нем должны были помочь, должны были вернуть его к реальности, к тому, что он молод, успешен и все может. Но чувство было другим. Как будто он наблюдал за происходящим со стороны. Видел себя — знаменитого гонщика, который трахается с моделью из Инстаграма на вечеринке, как последний стереотип. Внутренний голос, знакомый и ядовитый, прошептал: «И это все, чего ты стоишь? Мимолетное удовольствие и пустота? Синдром самозванца, Ландо? А вот это — твое доказательство?» Он издал стон, но это был не стон страсти, а скорее сдавленный звук отчаяния, попытка заглушить этот голос. Он кончил, резко выдохнув, и на секунду в голове воцарилась тишина. Благословенная, пустая тишина. Он не шевелился, пока Кира, что-то шепча, ушла в ванную. Он лежал на спине, глядя в потолок, чувствуя, как холод внутри снова разливается по жилам, гуще и неотвратимее. Натянул штаны, не застегивая ремень. Тело было тяжелым, веки свинцовыми. Когда она вернулась, уже одетая и с телефоном в руке («Мне нужно найти подругу, отлично провели время!»), он уже почти спал. Дверь закрылась с тихим щелчком. Ландо повернулся на бок, подтянув колени к груди. В ушах стояла оглушительная тишина. Маска была сброшена, щит сломан. Остался только он — двадцатипятилетний мужчина в огромном, чужом доме, уставший от самого себя. Он так и заснул, один, пока за окном медленно гасли огни Лондона, а в голове, как заевшая пластинка, крутилась одна-единственная мысль: «Я такой осел…»