1: Вдох или выдох?

«Не откликнется эхо дальнее, Не надейся, не жди... Догорают слова прощальные - Уходя - уходи...»

Лютель Эдер

…

Внезапно кончики пальцев ног и рук начинает покалывать, будто долгое время я находилась без движения и только сейчас решила подняться. Пытаюсь пошевелить рукой, но вместо желаемого по телу идут судороги. Кажется, я и впрямь долго пролежала, раз каждая попытка двинуться откликается болью, но одновременно с ней нарастает тревога и зудящее нервы беспокойство. Несмотря на то, что глаза мои закрыты, я чувствую их сухость. Думаю, если вдруг захочу их открыть, я буду содрогаться от невыносимого жжения, которое, вероятно, никак не смогу предотвратить, пока слизистая не вернется к прежнему состоянию. Отголосками моего сознания я улавливаю звуки, исходящие от окружающих меня людей. Их прикосновения к моим руками и ногам отдаются холодом и дрожью, пробегающим по всему телу. Невольно нахмуриваю брови, пытаясь распознать рецепторами еще признаки того, где я могу находится. Улавливаю только тяжелый запах спиртовых лекарств и свет, так сильно давящий на и так болящие глаза. На груди будто лежит тяжелый камень, а легкие сдавливает с такой силой, что я вот-вот снова провалюсь в пустоту, чего совсем не хочу. Воздуха катастрофически не хватает, и я по инерции пытаюсь схватиться за горло, будто это что-то изменит, и я смогу заставить себя сделать глоток кислорода. Руки остаются прикованными к прохладному, как я поняла, железу подо мной. Чувствую, как кровь приливает к голове, и на мгновение мне кажется, что она польется через уши и глаза, выпуская давление. Однако, с ужасающей болью мои легкие раскрываются во вдохе, а глаза мои, скорее всего покрасневшие, с полопавшимися сосудами, раскрываются на встречу свету. Только сейчас я ощущаю, насколько горло саднит от недостатка воды, а губы потрескались и покрылись кровавыми реками. —Номер 1 пришла в сознание. Зафиксируйте данные, отображающие ее физическое состояние, — мужской голос отдается в моей голове эхом, сжимает мои мозги, желая превратить их в кашу. Мне нужна тишина, мне нужна темнота. Наконец руки поддаются мне, запястья саднят, будто их до максимума сомкнули прутьями, не давая крови пробиться к кончикам пальцев. Хватаюсь одной рукой за горло, наслаждаясь воздухом, поступившим в организм. Поворачиваю голову, зажмуриваю глаза, пытаясь укрыться от надоедливого света перед собой. Движение шеей сопровождается хрустом, будто я неестественно выгнула кости. Вскоре жжение отступает, глаза привыкают к свету, а горло наполняется водой. Чувствую металлический привкус, стекающий от губ, а затем с трудом глотаю приобретшую противный вкус жидкость. Смыкаю губы, заставляя воду течь по подбородку, а затем скрыться в изгибах шеи, однако импровизированный душ быстро заканчивается, когда человек, предоставивший мне питье, отходит от меня, вызывая легкую дрожь. Зрение наконец фокусируется на происходящем вокруг. Я начинаю рассматривать окружающую меня среду, подмечая даже незначительные детали, чтобы успокоить отдающийся в ушах стук сердца: в помещении двое мужчин и трое женщин (одна из них едва ли достигает 25 лет); я нахожусь вероятнее всего в операционной, но по ощущениям у меня нет ран, значит я здесь по другим причинам; мои ноги привязаны плотными ремешками к краям металлического стола, а на руках следы от таких же; наверху есть вентиляция, однако туда я навряд-ли пролезу даже при необходимости. Вздрагиваю, когда меня хватают и снова приковывают ремешками руки. Из губ вырывается шипение, выражающее то ли протест, то ли неприятные ощущения. —Наталья Романофф, мы не сделаем вам больно… — говорит один из мужчин, однако присутствует дикое желание наброситься на него, ведь они уже делают мне больно. Большая ладонь хватает меня за подбородок, сжимая до скрежета зубов, и прижимает голову затылком к металлу. К лицу прикладывают непонятную маску, перекрывающую дыхательные пути. Извне слышу счет от одного до десяти. Едва ли голос достигает шести, мое сознание снова мутнеет. С протестующим мычанием я снова закрываю глаза, обмякая на столе. Трезвость ума словно накрывают невесомой пленкой, заставляя забыться, а на душе становится до беспокойности спокойно. Я не могу ничего ответить, стол подо мной превращается в шелковистую траву, а надоедливый свет в палящее летним днем солнце. Грудь дергается в судороге, но я не понимаю, что хочу сделать. Вдох, подразумевающий начало новой жизни, когда на свет появляется младенец? Или выдох, предзнаменующий конец прожитого, когда разум, повидавший мир в разных красках, распыляется в звезды? В окончание всего я погружаюсь в сон. Он горький и острый, но сладость, местами проскальзывающая и возрождающая все рецепторы, становится так необходима мне... Так необходима нам.