Часть 21

Варка не двигался несколько секунд, вжимая в себя молчание, которое оказалось тяжелее любого груза. Потом его голос прозвучал непривычно тихо, почти беззвучно, но с такой неоспоримой силой, что Тарталья мгновенно услышал его даже сквозь рёв мотора. — Стой. Рыжий резко обернулся, встревоженный не столько словом, сколько тоном. —Что? Сейчас не время... — Останови машину, — повторил Варка. В его голосе не было ни ярости, ни отчаяния. Только пустота, густая и окончательная. — Сейчас. Тарталья, бормоча что-то невнятное под нос, всё же резко свернул на обочину. Грузовик с визгом тормозов остановился, поднимая облако пыли. — В чём дело, старик? — Тарталья обернулся на сиденье, и его взгляд скользнул с неподвижного лица Варки на бледное, безжизненное лицо Кирилла, лежащего у него на руках. Всё стало ясно без слов. Его собственное ехидное выражение лица мгновенно испарилось, сменившись редкой для него мрачной серьёзностью. — А... Чёрт. Варка не отвечал. Он сидел, глядя в остекленевшие глаза, и мир вокруг перестал существовать. Варка осторожно, с неестественной медлительностью, выбрался из машины, оставив тело на заднем сиденье. Перед тем как выйти, он снял свою куртку — большую, потрёпанную, пропахшую порохом и потом — и накрыл ею неподвижную фигуру, скрыв бледное лицо. Он опустился на корточки у колеса, и вдруг его мощные плечи содрогнулись. Пальцы впились в светлые волосы, и всё его тело затряслось в беззвучных, удушающих рыданиях. Он начал раскачиваться вперёд-назад, как раненый зверь, не в силах издать ни звука. Дверь со стороны водителя тихо открылась. Вышел Тарталья. Он не подходил близко, остановившись в нескольких шагах. Его привычная насмешливая маска исчезла без следа. Он молчал, уставившись куда-то вдаль, на бескрайнее поле, покрытое девственным снегом. Солнце играло на его поверхности, слепяще яркое, безразличное и прекрасное. Воздух был морозным и чистым. Идеальный, ясный день для такого конца. Он не смотрел на Варку. Не смотрел на прикрытое курткой тело в салоне. Он просто стоял, засунув руки в карманы, и наблюдал, как ветер гонит по снегу сухую ветку. Впервые за долгое время ему было нечего сказать. Наконец он решился разорвать тишину. —Лаума... в багажнике. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Справлялся о девчонке. Родных нет. Тарталья достал сигарету, нервно поджигая фитиль зажигалкой. Глубоко затянувшись, он выпустил струйку дыма на морозный воздух. — Варка... Их надо похоронить. Как можно быстрее. Так лучше... и для нас, и для них самих. Дым клубился в солнечном воздухе, смешиваясь с паром от дыхания. — Рядом... кладбище есть. Старое. — Тарталья мотнул головой в сторону просёлочной дороги, терявшейся в заснеженных полях. — Людей там... не бывает. Уже давно. Он сделал последнюю глубокую затяжку, затем швырнул окурок на лёд, где тот с шипением погас. — И лопата в багажнике есть. — Он посмотрел на Варку, всё ещё сгорбленного у колеса. В его голосе не было сочувствия — лишь простая, чёрная необходимость. — Решай. Чем дольше ждём, тем сложнее будет скрыть. Молчание Варки затягивалось, становясь густым и тяжёлым, как смола. Тарталья резко выдохнул, и его голос, сорвавшись на хриплый, почти яростный шёпот, прорезал морозный воздух: — Варка! Кончай молчать! — Он сделал шаг вперёд, его пальцы сжались в кулаки. — Хватит! Слышишь?! Хватит с них этих страданий! И с нас! Он ткнул пальцем в сторону машины, где лежали два безмолвных тела. — Их нужно в землю! Предать земле, чёрт возьми! Закончить это! Им нужен покой, а не вот это... это ожидание в багажнике! Плечи Варки застыли. Он медленно, словно противясь каждому движению, поднялся и сел в машину. Дверь захлопнулась с приглушённым стуком. — Поезжай... на кладбище, — его голос прозвучал хрипло, будто пропущенный через груду битого стекла. Он не смотрел на Тарталью. Его взгляд был прикован к заднему сиденью, где под его курткой угадывался неподвижный силуэт. Варка протянул руку, и его большая, сильная ладонь накрыла холодную, безжизненную кисть, лежавшую на сиденье. Он не сжимал её, а просто держал — как будто и вправду мог своим теплом согреть то, что уже никогда не станет тёплым. Тарталья, не говоря ни слова, развернулся, сел за руль и завёл двигатель. Машина тронулась, увозя их прочь от солнечного поля — к старому кладбищу, тишине и тяжёлой, холодной земле. --- Они медленно подъехали к краю заброшенного кладбища. Здесь время, казалось, однажды остановившись, застыло навека. Старые могилы тонули в сугробах и буреломе. Покосившиеся каменные плиты, покрытые лишайником и вековой грязью, выглядели как пьяные часовые, забывшие, кого им положено охранять. Чёрные кованые ограды, проржавевшие насквозь, зияли дырами, словно сгнившие рёбра. Между ними, словно вцепившись в землю костлявыми пальцами, росли деревья. Их перекрученные стволы и голые ветви создавали ощущение вечной, беззвучной борьбы. Они теснились так плотно, будто дрались друг с другом за каждый клочок этой мёртвой земли, сплетаясь в непролазный, угрюмый частокол. Кроны сомкнулись, превратив кладбище в гигантскую склеп под открытым небом. Свет сюда почти не проникал, царил холодный, сырой полумрак. Воздух был неподвижным и густым, пахнущим прелой листвой, влажной глиной и тихой смертью. И этот гнетущий покой нарушали лишь они — вороны. Чёрные, глянцевые, они сидели на самых высоких ветках, как безмолвные судьи. Их резкие, пронзительные крики — «ка-а-ар!» — периодически разрывали тишину, звуча насмешкой, предупреждением или просто констатацией чужого горя. Они наблюдали. И ждали. Они медленно пробирались вглубь, отталкивая колючие ветки и проваливаясь в снежную кашу. И вот, в самой глубине, где могилы были особенно древними и забытыми, они нашли место. Рядом с развалившимся каменным склепом, почти полностью скрытый засохшими стеблями бурьяна, стоял старый фонарный столб. Когда-то он был чёрным, но теперь ржавчина и плесень съели большую часть краски, оставив лишь бурые подтёки. Стеклянный колпак фонаря был разбит, внутри зияла пустота. Он стоял, неестественно покосившись, словно пьяный, теснимый со всех сторон высокой, мёртвой травой, которая шелестела на ветру. Он не освещал ничего уже много лет. Он просто был — одинокий, бесполезный страж, взиравший стеклянным оком на царство мёртвых, которое и без него прекрасно обходилось во тьме. Тарталья с силой воткнул лопату в землю, но лезвие отскочило, оставив лишь неглубокую борозду. Он снова попробовал — результат тот же. Промёрзшая земля была твёрдой, как камень. — Чёрт! Никак не поддаётся. Варка, до этого стоявший неподвижно и смотрящий на старый фонарь, медленно повернулся. Его лицо было пустым, взгляд отсутствующим. — Дай мне, — прозвучало тихо и бесстрастно. Он взял лопату из рук Тартальи. Его пальцы сжали черенок так, что суставы побелели. Мгновение он стоял, глядя на землю, а затем с коротким, сдавленным выдохом вогнал лезвие в мерзлоту. Раздался глухой, неприятный звук. И он начал копать. Молча. Методично. Каждый удар отдавался в его плечах и спине, но он не останавливался. В тишине кладбища слышалось только его тяжёлое дыхание, хруст мёрзлой земли под лезвием и отдалённые крики ворон. Наконец, когда солнце уже клонилось к горизонту, Варка закончил свою мрачную работу. На дне ямы была одна большая могила, предназначенная для двоих. Он стоял по пояс в земле, опираясь на лопату и тяжело дыша. Руки дрожали от перенапряжения, одежда была мокрой от пота, несмотря на холод. Тарталья, наблюдавший всё это время, молча подошёл к краю могилы и протянул руку. —Давай, старик. Варка медленно поднял взгляд. На мгновение в его глазах мелькнуло нежелание покидать это последнее пристанище, которое он вырыл для своих товарищей. Но затем он кивнул и ухватился за протянутую руку. Тарталья с силой потянул, помогая Варке выбраться из ямы. Тот тяжело поднялся на край могилы, его ноги подкосились, и он едва устоял, схватившись за плечо Тартальи. Они стояли так несколько секунд — один, покрытый грязью и потом, другой, всё ещё сохранявший подобие собранности. А внизу, в холодной земле, зияла глубокая яма, готовая принять своё скорбное наполнение. Варка медленно подошёл к багажнику. Его рука на мгновение замерла на ручке, прежде чем он нажал на неё. Крышка поднялась, открыв лежащее внутри тело. Лаума лежала на боку, её лицо, обрамлённое растрёпанными волосами, было удивительно безмятежным. Словно она просто спала, убаюканная дорогой. Варка смотрел на неё, и в его глазах не было ни ужаса, ни отчаяния — лишь бесконечная, всепоглощающая усталость. Тарталья, не говоря ни слова, обошёл машину и взял девушку за ноги. Его движения были резкими, практичными, лишёнными всякой церемонности. — Берись, — коротко бросил он. Варка медленно, почти нехотя, протянул руки и взял Лауму под плечи. Её тело оказалось на удивление лёгким. Они понесли её к свежевырытой яме — двое живых, несущих мёртвую, — и в этом шествии была какая-то древняя, первобытная скорбь. Они молча подошли к краю могилы. Двое взрослых мужчин, держащих на руках хрупкое тело девушки, казались в этот момент беззащитными, как дети. Тарталья кивком указал на яму. Они присели, стараясь двигаться синхронно, и начали осторожно опускать Лауму вниз. Её тело медленно скользило в темноту, словно тяжёлое подношение, которое земля безмолвно принимала в свои объятия. Складки её одежды мягко шуршали о земляные стены. На мгновение показалось, что тёмная глубина не хочет отпускать этот последний дар — но вот она поглотила её полностью, и на дне ямы остался лишь тёмный силуэт на фоне сырой земли. Варка застыл на краю могилы, его взгляд был прикован к тёмному силуэту на дне. Казалось, он превратился в каменное изваяние, впитавшее в себя всю скорбь этого места. Но вот он медленно, почти механически, развернулся и пошёл к машине. Его шаги были тяжёлыми, будто ноги были отлиты из свинца. — Дай... пару минут, — его голос прозвучал хрипло и прерывисто, когда он поравнялся с Тартальей. — Одному. Он не стал ждать ответа, открыл дверь и скрылся в салоне, оставив рыжего под холодным взглядом ворон и в наступающих сумерках. Тарталья, простояв спиной к могиле десять минут, нервно закурил вторую сигарету. Дым вырывался из его губ сдавленными клубами, сливаясь с морозным воздухом. Он не желал больше смотреть ни на это проклятое кладбище, ни на тёмный провал ямы, поглотивший девушку. Подождав ещё несколько минут, он не выдержал и обернулся к машине. Через лобовое стекло он увидел Варку. Тот сидел на заднем сиденье, склонившись над телом. Он держал голову Кирилла в своих больших руках, прижавшись лбом ко лбу бездыханного юноши. Губы Варки шевелились, он что-то беззвучно шептал на ухо, словно делился последней, сокровенной тайной, которую больше некому было доверить. Затем Варка медленно провёл рукой по лицу Кирилла, закрывая ему глаза. Движение было бесконечно нежным, почти отеческим. Он выбрался из машины, держа на руках тело. Оно обвисло в его объятиях, безжизненное и тяжёлое. Тарталья отвернулся, делая последнюю глубокую затяжку, когда Варка, не глядя на него, пронёс своё молчаливое бремя к яме, чтобы опустить его рядом с девушкой. Они молча опустили тело Кирилла рядом с Лаумой. Два бледных лица, подёрнутые дымкой вечного покоя, лежали рядом. Кто-то, вероятно Варка, сложил им руки на груди. Глаза были закрыты. Тарталья первым нарушил тишину, протянув Варке лопату. —Давай. Они начали закапывать могилу. Первые комья земли мягко посыпались на тела, слегка прикрывая одежду, словно стыдливое покрывало. Затем поток грунта усилился. Чёрная, сырая земля поглощала их, скрывая очертания тел, лица, сложенные руки. Вскоре на дне ямы остался лишь смутный, продолговатый холмик — единственный намёк на то, что внизу лежат двое тех, кто ещё недавно дышал, говорил, боялся. Лопаты поднимались и опускались с мерным, утомительным стуком. Два живых человека методично хоронили двух мёртвых, и в этом не было ни церемонии, ни прощания — только тяжёлая, неизбежная работа, оставляющая после себя лишь свежую насыпь на заброшенном кладбище. Когда последний ком земли лёг на могильный холм, Тарталья воткнул лопату в грунт и вытер лоб рукавом. — Ладно, с этим покончено, — он тяжело вздохнул. — Куда тебя? Домой? Варка, стоявший над свежей насыпью, медленно покачал головой. Его лицо и руки были в засохшей крови и грязи, одежда представляла собой жалкое зрелище. — В бар, — хрипло выдохнул он. Тарталья смерил его критическим взглядом, с головы до ног. — Сначала в общагу, — заявил он твёрдо, без возражений. — В таком виде тебя в любой бар, кроме самого убогого, и на порог не пустят. А мне потом разгребать последствия твоего похмелья и драк неохота. Смой с себя эту... — он мотнул головой в сторону могилы, — ...грязь, переоденься, а потом уже и в бар, если не передумаешь. Варка молча, не глядя на свежую могилу, развернулся и тяжело опустился на пассажирское сиденье. Дверь захлопнулась с приглушённым стуком, окончательно отделяя живых от мёртвых. Тарталья, бросив последний взгляд на кладбище, плюнул под колёса и устроился за руль. Ключ повернулся в замке зажигания, двигатель отозвался усталым рычанием. Взревев, машина тронулась с места, оставляя позади два безмолвных тела под чёрной землёй и старый ржавый фонарь, безучастно взирающий на всё это своей разбитой глазницей. --- Варка шёл по темнеющим улицам, его пошатывающуюся походку нельзя было спутать ни с чем иным, кроме глубокого опьянения. Фонари отбрасывали на асфальт его неровную, колеблющуюся тень. В руке он сжимал белый полиэтиленовый пакет, из которого доносилось глухое, тоскливое позвякивание стекла о стекло. Он дошёл до знакомого серого здания общежития, остановился перед дверью, и тут створка с силой распахнулась. На пороге возникла взъерошенная Ягода, её глаза были полны тревоги. — Варка! — выпалила она, почти не переводя дух. — Ты где был?! Нефер... Её забрали! Она сейчас в этом... в задержании! Мне нужно к ней, сейчас же! А Ашру... — голос её дрогнул, — ...она без хозяйки, вся извелась, орёт без остановки... Она осеклась, заметив его состояние — перепачканную одежду, пустой взгляд и звенящий пакет в руке. Отчаяние на её лице сменилось досадой и пониманием, что помощи здесь не дождаться. — Ох, да что с тобой говорить... — махнула она рукой и, резко обогнув его, ринулась в темноту переулка, скрывшись в ней, как призрак. Варка ещё минуту простоял у входа, беззвучно глядя в ту сторону, где скрылась Ягода. Потом, тяжело вздохнув, он зашёл в подъезд. Запах затхлости и пыли ударил ему в нос, но, казалось, он этого даже не заметил. Он медленно, цепляясь плечом за стену, поднялся на второй этаж. Каждая ступенька давалась с трудом. Наконец он остановился перед знакомой дверью. Ключ долго не хотел попадать в замочную скважину, руки дрожали. Наконец щелчок — и дверь с неохотой поддалась, впуская его в тёмную, безмолвную квартиру. Он зашёл внутрь, щёлкнул выключателем. Яркий свет болезненно ударил в глаза, выхватывая из полумрака убогую обстановку прихожей. Не снимая грязной обуви, он прошёл по коридору и зашёл на кухню. С глухим стуком он поставил белый пакет с бутылками на липкую пластиковую поверхность стола. Стекло звякнуло — тоскливый, одинокий звук в тишине пустой квартиры. Он вытащил из пакета бутылку водки, открутил крышку и, не ища стакана, сделал первый длинный глоток прямо из горлышка. Огонь распространился по горлу и желудку, но не принёс ни облегчения, ни тепла. Он пил жадно, большими глотками, пока уровень в бутылке не опустился до половины. И тут его взгляд упал на угол кухни. Там, на стуле, лежала сложенная одежда — та самая, в которой он был тогда. Та самая, испачканная зелёнкой после той ночи, когда всё только начиналось. Она лежала здесь, как немой свидетель того, с чего начался этот путь в ад. Это стало последней каплей. Сдавленный звук вырвался из его груди, превратившись в надрывный, животный вой. Он не плакал — он выл, как раненый зверь, вцепившись пальцами в край стола, а его тело сотрясали беззвучные, удушающие рыдания. Эта старая, пропитанная лекарством ткань оказалась больнее, чем вид свежей могилы. Успокоившись, мужчина встал, взял недопитую бутылку водки и одежду со стула. Его движения были медленными, механическими. Он вышел из квартиры, не глядя по сторонам, и направился по тёмному коридору в направлении лестницы. Шаги его отдавались гулким эхом. Он медленно поднимался вверх, проходя пролёт за пролётом, и дошёл до девятого этажа. Здесь всё так же пахло дешёвым порошком, и всё та же белая занавеска медленно раскачивалась от сквозняка, словно призрачное видение в темноте, подсвеченная лишь тусклым светом с улицы. Воздух был густым и неподвижным, будто время здесь остановилось. Варка замер на мгновение, глядя на ту самую точку у перил, где когда-то стоял тот парень. Память возвращалась к нему с болезненной чёткостью — отчаянный взгляд, хрупкое равновесие между жизнью и смертью, его собственные руки, вцепившиеся в куртку... Он подошёл к открытому проёму, где раскачивалась занавеска. Холодный ветер бил ему в лицо, и он смотрел вниз, в тёмный провал между зданиями. Именно отсюда тот парень... нет, Кирилл, хотел шагнуть в никуда. Именно здесь Варка в очередной раз помешал смерти забрать того, кто, казалось, уже принадлежал ей. Его пальцы сжались на холодном металле перил. Он не чувствовал страха — только тяжёлую, давящую пустоту. Пустоту, которая остаётся, когда ты спасаешь кого-то, но не можешь спасти себя. Голова его закружилась, и он отступил, прислонившись к холодной двери. Повернув голову, он увидел старый небольшой стол, забытый в углу. Медленно, почти механически, он пододвинул его к перилам. Дерево скрипнуло под его весом, когда он сел на столешницу. Одной рукой он взял бутылку, сделал долгий глоток, затем перекинул ногу через стол, оказавшись задом по ту сторону ограждения. Потом — ещё один глоток, и вторая нога последовала за первой. Теперь он сидел спиной к пустоте, чувствуя, как холодный ветер бьёт в затылок. Бутылка стояла рядом. Пустая. Внизу темнела бездна, но он не смотрел туда. Он смотрел в темнеющий коридор через стёкла балкона. Он просидел спиной к бездне несколько минут, потом, вспомнив, посмотрел на другую, левую руку. В ней была сжата одежда — та самая, с пятнами зелёнки. Он начал смеяться. Безумно, отчаянно. Этот звук разрывал тишину пустого этажа, отражаясь от стен и смешиваясь с шелестом занавески. В его смехе не было ни радости, ни облегчения — только горькая, едкая ирония. Он смеялся над абсурдом,над тем, как жизнь закругляется, подводя к одной и той же точке с разных сторон. Смеялся над собой — над тем, кто всегда рвался спасать других, но так и не научился спасать себя. Смех постепенно перешёл в надрывный кашель, а затем и вовсе стих. Варка сидел, глядя в темноту коридора, и в его глазах стояла пустота, куда более глубокая, чем та, что зияла у него за спиной. Взмах белой занавески — и человека, сидевшего на краю, не стало. Тёмный пролёт снова опустел.Пошёл белый снег. На холодном бетоне у перил остались лежать лишь немые свидетели: пустая бутылка из-под водки, укатившаяся к стене, и смятая одежда со старыми пятнами зелёнки. Только они видели и знали, что здесь произошло в эту ночь. --- Свет из окна палаты отбрасывал длинные, пляшущие тени. Тарталья стоял у подоконника, спиной к комнате, наблюдая, как на город опускаются сумерки. Его поза была расслабленной, но в каждом мускуле чувствовалась усталость после долгой работы. У кровати, в глубоком кресле, сидел тот самый господин из Ли Юэ. Его тёмный костюм был безупречен. На прикроватном столике рядом с ним стояла высокая ваза с изысканной икебаной, частично скрывавшая его от наблюдателя. И в этом полумраке, в игре отблесков заходящего солнца и больничного света, с ним творилось нечто странное. Одну секунду его черты были изрезаны глубокими морщинами, а длинные седые волосы ниспадали на воротник пиджака, выдавая в нём древнего старца, видевшего не одно столетие. Но стоило тени дрогнуть — и морщины разглаживались, седина отступала, сменяясь густыми каштановыми волосами, точь-в-точь как у спящей девушки. И на миг перед Тартальей, глядя в отражение в стекле, сидел юноша со свежим, молодым лицом, полным безмятежной силы. На самой кровати, уткнувшись лицом в подушку, лежала та самая девушка с растрёпанными каштановыми волосами. Дышала она ровно — просто спала, будто не подозревая о мистической природе своего посетителя. Тарталья, не оборачиваясь, скользнул рукой во внутренний карман пиджака и извлёк флешку. Он подержал её в пальцах на мгновение, будто взвешивая нечто большее, чем просто кусок пластика и металла, а затем просто положил на подоконник рядом с собой и спросил: —С госпожой Ху Тао всё будет в порядке? — Всё в порядке, — тихо сказал Чжун Ли, больше себе, чем кому-либо. — Она поправляется. Тарталья, уже выходя, обернулся в дверном проёме. —Мне не удалось спасти всех. Но это было невозможно изначально. Их собственный выбор не оставлял шансов. — Он мотнул головой, и в его голосе впервые зазвучала не досада, а усталое понимание. — Надеюсь, с этой информацией о наркосхемах Нод Края с поставками будет покончено. Как глупо... зависеть от такого дерьма. Чжун Ли медленно повернул к нему голову. Его янтарные глаза светились древним, глубоким светом, в котором отражались тысячелетия. — Все мы от чего-то зависим, юноша. Одни — от вещества. Другие — от мести. Третьи — от долга. Или от памяти. — Его взгляд стал пронзительным. — Вся разница лишь в том, какую цену мы готовы платить за свою пагубную страсть. Он снова посмотрел на спящую девушку, и в его глазах на мгновение мелькнула бездонная, нечеловеческая грусть.