Ретроспектива 4

25 августа 2023 года — Тебе очень идет это платье. Макс подходит ко мне сзади, пока я кручусь перед зеркалом. Обхватывает руками талию, зарывается носом в волосы. — Ты правда так думаешь? — я с сомнением разглядываю отражение. Гладкий шелк цвета горького шоколада облегает фигуру, холодит кожу. Я смотрю на себя и вижу только цветовые пятна: темная ткань, слишком резкий, болезненный контраст, неправильная геометрия ключиц. Композиция разваливается. — Правда, — теплые сухие губы прижимаются к моему плечу. Я прикрываю глаза и откидываюсь назад, чтобы поудобнее устроиться в его руках. Пахнет его любимым “кожаным” парфюмом и — совсем немного — лосьоном после бритья. Сама не замечаю, как начинаю тихо урчать, пока его объятия укутывают меня, как теплый плед. Он снова целует меня, на этот раз в шею, и мне хочется послать к черту весь этот придурочный мир за пределами нашей спальни и просто остаться здесь. Вдвоем. — Ты выглядишь как дива, — шепчет он мне на ухо. Успокаивающая магия его прикосновений тут же исчезает. Я вздрагиваю и открываю глаза. Из зеркала на меня смотрит незнакомка. Красивая, но чужая. Не человек, а отполированный пластик. Пустота в праздничной упаковке. Мне нужен жесткий защитный каркас, а не это шелковое недоразумение. — Тогда я его снимаю, — решительно говорю я. — Расстегнешь? На лице Макса отпечатывается легкое недоумение. — Почему? — Если кто-то хочет смотреть на диву, пусть идет в оперу, а не на выставку, — отвечаю я, скидывая бретельки с плеч. Макс медленно тянет за язычок замка. Прохладная ткань соскальзывает на пол. Его пальцы легко обводят ямочки на моей пояснице, запуская по моему телу волну мурашек, и тут же исчезают. Я угрожающе стреляю глазами в зеркало и лезу в шкаф, выдергивая оттуда вешалки одну за другой. В худи Макса и рваных джинсах меня примут за городскую сумасшедшую, случайно забредшую с улицы. А во всем остальном я чувствую себя так, словно пытаюсь мимикрировать под тех самых снобов, которых терпеть не могу. Время утекает сквозь пальцы, а я стою тут голая и понятия не имею, как собрать из этих шмоток себя, чтобы не выглядеть при этом фриком с теплотрассы. — Ты слишком нервничаешь. Какая разница, что на тебе надето? — Макс стоит в сторонке, верно истолковав мой “выстрел”, но его тяжелый взгляд прожигает мне спину. — Выбирай то, в чем тебе комфортно. — Мне комфортно остаться дома, — я старательно игнорирую слабеющие под этим взглядом колени и продолжаю копаться в вещах. — Хватит так пялиться. Я могу и не удержаться. — И что ты сделаешь? — спрашивает он, понижая голос. Воздух в спальне словно нагрелся за секунду. Я смотрю на него через зеркало, где-то на краю сознания отмечая, что ему ужасно идет этот костюм. Он вопросительно поднимает брови. Я усмехаюсь. — А что сделаешь ты? Блять, зря я это сказала… Я не успеваю даже взвизгнуть, как он хватает меня за бедра, разворачивает и целует с таким напором, что я едва сдерживаюсь, чтобы не содрать с него идеально выглаженный пиджак. Знает же, зараза такая, что мне много не надо. Завожусь с полпинка. — Макс, — я с сожалением отрываюсь от его губ. — Мы же опаздываем. — Да и хуй с ним, — бормочет он и спускается к моей шее, заставляя меня выгнуться и застонать от удовольствия. — Без нас не начнут. Пять минут. — Я… не согласна… на пять минут, — сквозь стон выдыхаю я, ощущая его губы на своей груди. — Нам надо… блять, да что ж ты творишь… Макс с силой впечатывает меня в зеркальную дверь шкафа. Я даже не пытаюсь возражать — так сильно хочу отдать контроль и ни о чем не думать… Голода в его поцелуях и прикосновениях столько, словно не он сегодня утром вытрахал из меня способность разговаривать на полчаса. Еще секунда — и он на коленях передо мной, а мое белье отправляется вслед за платьем. — Ты слишком напряженная, — говорит он, глядя на меня снизу вверх, и закидывает мою ногу себе на плечо. — Просто отпусти. В моей голове все смешивается. Холодное зеркало за спиной. Горячее дыхание между моих ног. Мысли о том, что он помял чертовы брюки. Страх опоздать на свою первую сольную выставку. У меня по ногам течет, а я до сих пор думаю, что лучше надеть, чтоб не выглядеть как манекен. Два пальца входят в меня так резко и нагло, что я вскрикиваю от неожиданности, но тут же подаюсь им навстречу. Мысли срезает в момент, когда он нажимает на самую чувствительную точку; я ударяюсь затылком о зеркало и шиплю от боли и наслаждения. Каждый толчок звучит влажно и слишком откровенно, и я ловлю этот ритм, от которого кружится голова, а стоны вырываются из груди сами по себе. Его язык и пальцы движутся ровно так, как мне нужно; я вцепляюсь в его волосы и раскрываюсь перед ним, уже не пытаясь удержать себя в руках. Пять… Кончик его языка обводит клитор и тут же уверенно возвращается обратно к нему. Четыре… Пальцы быстро, но мягко двигаются внутри, и я жадно сжимаю их. Три… Я прогибаюсь и сама насаживаюсь на них, крепче прижимая его голову к себе. Два… Напряжение стекает с моего тела, собираясь тугим жаром внизу живота. Один… Он крепко держит меня, пока я кричу и содрогаюсь, ударяясь лопатками о холодную зеркальную поверхность, и не останавливается, пока я не затихаю, обмякая в его руках. Воздух врывается в легкие без всякого сопротивления, тело кажется невесомым и прозрачным. Я сползаю вниз по зеркалу, оказываясь лицом к лицу с Максом, и тянусь к его губам. Они на вкус, как я сама. Не знаю, может ли что-то быть сексуальнее. — Спасибо, — хрипло говорю я после долгого поцелуя. Он улыбается и тыльной стороной ладони стирает мою влагу со своего лица. — Должна будешь, — от этой короткой фразы я снова вспыхиваю. — Одевайся. Иначе и правда опоздаем.

***

Мы подъезжаем к галерее как раз вовремя, чтобы успеть до открытия выставки, но недостаточно, чтобы у Вики от злости не повалил дым из ушей. — Левин, морда ты бандитская, где тебя носит! — орет она, подбегая к нам. Меня пробивает на смех — Макс у нее вечно кругом виноватый. — Привет, маэстро, — она обнимает меня и мимоходом целует в щеку. — Охуенно выглядишь. Я поглаживаю рукав своего любимого винтажного пиджака, который я сама кастомизировала. Порезы, цепи, торчащие нити, заклепки — выглядит как броня психа-портного. Ну, он и есть моя броня. — Спасибо, — улыбаюсь я. — Как тут дела? Чем-то нужно помочь? — Отдыхай, гений, — отмахивается она. — Осматривай свои владения. Левин, ты идешь со мной. Ебучий кейтеринг приехал без грузчиков. Официанты отказываются выгружать ящики с шампанским. — Вечный ишак, — хмыкает Макс. — Не скучай тут, Ангел, — он клюет меня губами в висок и скрывается вместе с Викой в лабиринтах подсобных коридоров. Я остаюсь одна. Оглядываюсь по сторонам. Галерея, увешанная моими картинами, сверкает белизной бесконечных стен и высоченных потолков. В этой стерильности каждый холст кажется взрывом. Выстрелом в висок. Я медленно обхожу зал за залом, представляя, что смотрю не на свои творения, а просто случайно забрела на выставку незнакомого художника. Ощущения самые странные. Словно меня пустили в операционную без подготовки и заставили наблюдать за работой хирурга. Словно на стенах развесили чьи-то внутренности. Чьи-то или… мои. Взгляд цепляется за двухметровый холст прямо по центру стены. Издалека кажется, что это просто темный портрет, но стоит сделать пару шагов, и видно, как лицо на нем словно плавится, тяжело стекая вниз грязными масляными подтеками из сажи и кармина. Под этим месивом проступает пугающе точный, жесткий анатомический каркас. Я втирала краску мастихином с такой злостью, что текстура холста стала похожа на содранную кожу. Каждая картина дышит моей болью. И каждая секунда здесь отбирает мой собственный воздух. Быстрым шагом я направляюсь к выходу, проклиная Вику, Макса, себя и все на свете. Не надо было соглашаться на эту позерную, пошлую галерею. Кого я пытаюсь обмануть? Я все равно ни одного холста не продам. Пусть хоть ружье к виску приставят. Со стороны стеклянных дверей слышится какая-то возня. Грубый голос охранника, который прерывается пронзительным девчоночьим визгом. Я срываюсь с места и подлетаю к двери, за которую охрана пытается выставить высокую, нескладную девчонку в огромном, явно с чужого плеча, черном пальто. Она упирается изо всех сил и верещит на всю галерею: — Да отвали ты от меня! Я эту выставку два месяца ждала! — Вас нет в списке, — явно не в первый раз говорит охранник и продолжает выдавливать ее наружу. Она снова взвизгивает и роняет на пол сумку, из которой вываливается потрепанный скетчбук и пачка карандашей. Охранник уже собирается пнуть ее вещи прямо за дверь, но я успеваю подхватить и сумку, и принадлежности, и рявкнуть: — Руки убрал! От неожиданности он ослабляет хватку, и девчонка с коротким писком падает прямо мне под ноги, едва успев выставить руки, чтобы не удариться лицом о бетонный пол. Я помогаю ей подняться и отряхнуть пальто. Она поправляет длинные, ниже поясницы, спутанные волосы такого неестественно белого цвета, что мне сначала кажется, что это парик, и едва слышно шепчет: — Спасибо. — Ты как? Цела? — я внимательно осматриваю ее с головы до ног и передаю вещи. Она кивает и больше ничего не говорит, только умоляюще смотрит на меня огромными глазами. Взгляд у нее слегка безумный, мне даже жутко становится на секунду, но потом я вижу, как ее колотит, и как она жмется поближе ко мне, стараясь отойти от охранника, который уже нацелился вцепиться в ее локоть, чтобы наконец вышвырнуть из здания. — Ты глухой или притворяешься? — я оттесняю девчонку в сторону и шагаю к охраннику. — Не трогай ее. — Выставка еще закрыта, — безразлично басит тот. — И ее нет в списке. — Тут я решаю, кто есть в списке, а кто нет, — твердо отвечаю я, не давая ему подступить к ней ни на сантиметр. — Она со мной. Иди воздух охраняй, — и быстро, пока тот не успел отреагировать, хватаю ее за запястье и утаскиваю вглубь галереи. Я веду ее за собой сквозь анфиладу пустых залов. Вокруг никого — только выбеленные стены, режущий глаза яркий свет и мои картины, от которых снова начинает мутить. Девчонка путается в полах своего необъятного пальто, спотыкается, но молча семенит следом, крепко прижимая к себе перепачканную сумку и скетчбук. Мы проходим два зала, прежде чем я торможу посреди этого стерильного великолепия и отпускаю ее. Она замирает напротив меня, тяжело дыша и затравленно озираясь. — Рисуешь? — я указываю на скетчбук. Она кивает, не отрывая от меня испуганного взгляда. Я протягиваю руку ладонью вверх. — Можно? С недоверием, но она все же отрывает руку от груди и вкладывает потрепанный скетчбук в мою ладонь. Я открываю его и медленно пролистываю, вглядываясь в рисунки. Со страниц на меня смотрит абсолютный хаос и шизофрения. Многорукие, многоглазые, истекающие кровью или иными телесными жидкостями существа самых разных форм, размеров и цветов; вывернутые суставы, прорастающие друг в друга конечности, растерзанные внутренние органы. Кромешная, агрессивная дичь из мешанины черной гелевой ручки, дешевых маркеров и простого карандаша. Она давила на стержень с такой маниакальной злостью, что бумага с обратной стороны пошла жесткими буграми, а где-то прорвалась насквозь. Техника в жопе, о пропорциях и перспективе девчонка явно не слышала, но в этом есть сырой, животный нерв. Концентрированная паранойя. И мне это нравится. — Как тебя зовут? — я поднимаю на нее взгляд. — Джулия, — неожиданно высокомерно отвечает она, поджимая пухлые губы. Глаза бегают то по стенам с холстами, то вновь останавливаются на мне, держащей единственное, что ей дорого. Этот взгляд я узнала. Совсем как у меня. — Не боись, — хмыкаю я, возвращая ей скетчбук. — Не украду. Своего творческого пиздеца хватает. Я Ангелина. — Я знаю, — тянет она все тем же тоном. Чуть вздергивает подбородок, стряхивая с себя остатки испуга, и смотрит на картины за моей спиной. — Я чувствую твои работы. Мы с тобой обе видим изнанку мира. Просто мой хаос... он не для всех. Не втиснут в коммерческие рамки. Из груди вырывается короткий сухой смешок. Видимо, девчонка терлась в тех сырых андеграундных дырах, где я годами вывешивала своих демонов прямо на голый кирпич. А теперь пришла в элитную галерею и решила, что я продалась. Коммерческие, блять. На мои доходы от картин даже трусов не купишь. — Сбавь обороты, страдалица. Там, где ты училась, я преподавала. Твоя “изнанка” плоская, как блин. Самоучка? — Даже если так, и что с того? — огрызается она, пряча скетчбук в сумку. — Не у всех есть возможность платить за обучение. — И не говори, — наигранно вздыхаю я. Словно ничего об этом не знаю. — Поступать планируешь? — Возможно, — этот тон начинает меня бесить. — Готовлюсь к вступительным. — Голову Давида с тремя глазами будешь рисовать? — шутка глупая, но мне почему-то становится очень смешно. — А так можно? — с внезапной наивностью спрашивает Джулия. — Вообще-то мне хотелось бы нарисовать на вступительных что-то свое. Чтобы они увидели меня, понимаешь? Понимаю. Понимаю, что передо мной ребенок, которого не коснулась академическая мясорубка, через которую в свое время прошла я. Даже завидую. И решаю быть помягче. — Конечно, нельзя. На вступительных ты должна продемонстрировать владение академической базой. Это любой абитуриент знает. — А когда я смогу рисовать, что захочу? — изумленно моргает она. — Вопрос не в том, что рисовать, скорее в том, как, — отвечаю я. — С такой техникой ты даже в колледж не поступишь. Нужно ставить руку, нужно изучать базу. Джулия хмурится. Вся ее напускная спесь окончательно осыпается, оставляя только растерянного подростка в слишком большом пальто. Она переводит взгляд со своих ботинок на мои картины, словно пытаясь понять, как в них уживается эта дурацкая “база” и та самая изнанка, которую она так жаждет выплеснуть. — У меня нет денег на репетиторов, — глухо бормочет она. — А в художку меня уже не возьмут. В этом признании столько колючей, загнанной в угол гордости, что меня невольно прошибает на флешбэки. Последний курс художки. Кружка чая с корицей. Руки, прячущие деньги в карман моей сумки. Мягкий палантин, пахнущий духами. Я встряхиваю головой, прогоняя воспоминания, и достаю из кармана телефон. — Диктуй номер. Она непонимающе вскидывает на меня свои огромные глаза. — Диктуй, кому говорю. Завтра в десять утра жду у себя в мастерской. Адрес скину. Чему смогу — научу. — Я же сказала, мне нечем платить… — Я что, денег просила? Повисает пауза, и нам обеим в ней неловко. Но если я быстро беру себя в руки, то Джулия явно не справляется с этим напряжением. — Мне неудобно, — стыдливо шепчет она и покусывает ноготь на большом пальце. Я легко щелкаю ее по руке, чтобы прекратить это самопоедание, и говорю то единственное, что приходит на ум: — Неудобно на потолке спать, одеяло падает. Ну? Или ты сюда просто подраться с охраной пришла? Она мнется еще пару секунд, а потом вдруг вырывает у меня телефон, сама вбивает свой номер в контакты и впихивает аппарат обратно мне. Все это время я пребываю в глубоком ступоре — нечасто приходится сталкиваться с персонажами, непосредственность которых может посоревноваться с моей. На ее фоне даже я начинаю чувствовать себя пресловутой “серой массой”. — Советую не опаздывать, — говорю я ей, наблюдая за реакцией. Она тут же вскидывается. — А то что? — Узнаешь, — хитро улыбаюсь я. Смотрю на часы. Время еще есть. — До открытия еще сорок минут. Ходи, изучай. Можешь даже фоткать. Чтобы через сорок минут ноги твоей тут не было. Джулия кивает и через минуту уже прилипает к холстам, с открытым ртом разглядывая мельчайшие детали. Она тянет руку, едва не касаясь краски, и замирает, полностью провалившись в “изнанку” моих миров. Я стою у арки и смотрю на нее. Смотрю на свою собственную копию, только на десять лет младше, такую же злую, потерянную и готовую грызть бетон ради искусства. И внутри, наконец-то, становится тихо. Костьми лягу, но эта заноза поступит.

***

Первое правило любого вернисажа: никто не приходит сюда ради искусства. Люди приходят посмотреть на других людей и показать себя. Мои картины с их хтонью, кровью и болью сейчас — это просто стильные фотообои для светских бесед. Какая-то обвешанная брендами мадам останавливается прямо напротив одного из холстов, театрально прижимает руку к груди и начинает вещать своему пузатому спутнику про “удивительную деконструкцию формы”. Я кривлю губы. Хочется подойти и спросить, не жмет ли ей деконструкция. Я смотрю на работу, перед которой она распинается. Это просто арка глухого питерского двора-колодца, написанная так густо и агрессивно, что бетонные своды складываются в гигантскую, хищно распахнутую грудную клетку. В этой черной яме нет никакой светской “формы” — там чистая, животная паника, из-за которой я не спала неделю, раздирая пальцы в кровь о жесткую щетину кистей. Галерея заполнена гладкими, сытыми лицами. Зачем им моя паника? Ответ до тошноты прост. Они живут в своих вылизанных, стерильных пентхаусах со строгими архитектурными линиями, где нет ни грязи, ни проблем. Моя боль для них — это просто пикантный соус к пресной жизни. Дорогой, тяжелый акцент для белой стены. Безопасный способ соприкоснуться с чужим пиздецом, не запачкав при этом свой кашемировый пиджак. Делать экспозиции в каких-то лофтах или арт-пространствах куда проще. Дай бог, если туда придут полторы калеки в день, чтобы выложить посты в своих телеграм-каналах. Денег я ни там, ни тут не заработаю — так какая разница? Макс и Вика уговаривали меня на эту выставку в два голоса. Говорили, что мне нужно выставляться не ради денег, а ради узнаваемости. “Личный бренд” — словосочетание, от которого мне хочется проблеваться. Я отмазывалась, как могла, но нихрена не вышло. Бульдозер Виктория пробил мою броню, заявив, что без выставок мое ремесло — не служение, а мастурбация. — Твое искусство — это крик. Но какой смысл орать в комнате со звукоизоляцией? Да, на эту выставку припрутся снобы выгулять платья и кошельки. Но если среди этой толпы окажется хоть один человек, которому твое вывернутое нутро поможет не выйти в окно — ты обязана это показать. Иначе грош цена твоей искренности. Хватит мариновать свой талант в подвалах. Вика сказала, что выступит моим агентом и возьмет всю организацию на себя. Мне не придется ни о чем беспокоиться, все, что от меня требуется — выбрать картины и приехать на открытие. В конце концов я сдалась. Попробовать разок точно стоит. Я не знаю, как эти двое ухитрились пропихнуть меня в эту галерею с условием не продающихся картин. Подозреваю, что дело не обошлось без Гецати, который уже пару раз подмигнул мне то из одного, то из другого угла, держа в руках бокал с шампанским, но быть уверенной в этом не могу. Да только вертели эти господа наши условия. Все полтора часа, что мы с Максом прогуливаемся из зала в зал, нас осаждают десятки желающих прикупить пару холстов “мимо кассы”. — Нет никакой кассы, — спокойно отвечает им Макс, загораживая меня плечом. — Работы не продаются. Пожалуйста, дайте пройти. Я бы и сама им всем ответила, да Макс не разрешает. Знает, что я этих толстосумов с потрохами сожру. Всего через час я уже начинаю бурчать себе под нос проклятия, а стоит Максу отойти в уборную, как меня окружает стайка душных критиков и коллекционеров. Я стараюсь отвечать ровно и держать лицо, но хватает меня минут на пять. В ту секунду, как я открываю рот, чтобы выплеснуть всю свою агрессию на очередного пафосного богача, который решил, что будет хорошей идеей сказать мне фразу “Купить можно все, в том числе и вас”, Макс вклинивается в этот кружок и хватает меня за локоть: — Извините, что прерываю вашу дискуссию, но у нас ЧП. — Какое? — невпопад удивляюсь я. — Надо срочно переписать ценники. Раз тут всех можно купить, я хочу обсудить прайс. Он утаскивает меня в подсобку со швабрами, и мы просто стоим, обнявшись, и молчим, пока я пытаюсь перевести дух, уткнувшись носом в плотную ткань его пиджака, пахнущего парфюмом и табаком. — Ты довел того чувака в очках до инфаркта. Не стоило говорить, что эта картина дорога мне, потому что я писала ее кровью своей матери. — Он назвал твою палитру “жизнерадостной”. Я просто не хотел, чтобы ты проткнула ему глаз карандашом, — усмехается Макс, целуя меня в макушку. — Продержишься еще час? Или объявляем пожарную тревогу? — Если объявишь, я перепишу на тебя все свое состояние, — фыркаю я. — Триста рублей на Сбере? Оставь себе, — посмеивается он. — Ну что, выдохнула? Возвращаемся? Я киваю. Мы вновь выходим в ослепительно-белые залы. Я пытаюсь проморгаться, и внезапно мой взгляд врезается в цветной всполох синевы в толпе. Это яркое, живое пятно подскакивает к нам, заставляя меня засмеяться первой же фразой: — Их лица кислее шампанского или мне кажется? — Ты пришла! — восклицаю я, вешаясь ей на шею. — Куда ж я денусь? — возмущается Лина, похлопывая меня по спине. — Великая и Ужасная Ангелина Андреева дает свой первый вернисаж… Даже смерть была бы неуважительной причиной, чтобы не прийти. Макс за моей спиной напрягается. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы это почувствовать. Я отлипаю от Лины и ободряюще улыбаюсь Максу. — Макс, знакомься. Это Ангелина. Они скорчивают такие одинаковые офигевающие гримасы, что я начинаю хохотать в голос. Макс смотрит на нас обеих и просто зависает. Лина взъерошивает свои синие волосы и, поморщившись, выдает: — Для своих — Лина. Ангел у нас один. Я так, ошибка в паспорте, — она протягивает ему ладонь. Он с сомнением смотрит на ее тонкую руку с длиннющими красными ногтями, но все же протягивает свою. — Максим. Я могла бы поклясться, что их обоих долбануло током при рукопожатии. Не знаю, как иначе объяснить это напряжение, что тут же возникло в нашем узком кругу. Они смотрят друг на друга, как два хищника, каждый из которых считает эту территорию своей. — Ты в цвет своей формы решила покраситься? — я решаю разрядить обстановку, пока они не сцепились. — Почему бы и нет? — ухмыляется Лина, накручивая синюю прядку на палец. — Зато я самый стильный фельдшер на подстанции. — Лина — медик, — сообщаю я Максу. — Работает на скорой. Людей спасает. — Ой, блять, не устраивай драму, — она машет рукой. — Было бы от чего спасать. То срачка, то рыгачка. То “споткнулся и упал жопой на флакон шампуня”. — И часто у вас… падают на шампунь? — предельно вежливо спрашивает Макс. Я прыскаю в кулачок от этой попытки сыграть в интеллигенцию. На самом деле он не такой. Его просто застали врасплох. — Чаще, чем во мне просыпается желание созерцать чужие задницы, — Лина не теряется ни на секунду. — Но если тебе правда интересно, я могу собрать статистику. — Спасибо, обойдусь, — стерильным тоном отвечает Макс, не отрывая от нее настороженного взгляда. Я сжимаю его руку и заглядываю в глаза, чуть склоняя голову набок. Тихий сигнал, что все хорошо и беспокоиться не стоит. Он коротко кивает и немного расслабляется. — Да в рот я ебала! — раздается вопль прямо посреди зала. Мы синхронно поворачиваемся к разъяренной Вике, которая сжимает телефон с такой силой, что еще немного — и он треснет. — Пошел ты на хуй, Матвеев! Даже не надейся найти себе работу в Питере, понял меня? Тебя ни одна гнилая рюмочная в бар не возьмет! — Она мне нравится, — тут же заявляет Лина. — Уебок, блять, — бурчит она, подходя к нам. — Левин, я не гинеколог, но это пизда. Матвеев не вышел. — Сколько людей в смене? — Макс отпускает мою ладонь и шагает к ней. — Аутсорс не вариант? — Где я тебе найду аутсорс вечером в пятницу? — рычит Райдос, ударяя его по плечу кулаком. — Там один бармен и стажер, у которого все стаканы сверху запаяны, а снизу без дна! Гости скоро столы жечь начнут! — Не ори, на нас уже вся галерея смотрит, — шикает Макс. — Может, они еще пару часов продержатся? Я закину Ангелину домой и приеду. — Через пару часов от Луны останется кратер, — Вика качает головой. — Нужно что-то решать. Сейчас! Лина рядом хмыкает, тут же обращая на себя пристальное внимание Вики. — Ты. Две руки есть? Коктейли мешать умеешь? — Вика сканирует Лину взглядом, моментально пытаясь завербовать ее за стойку. — Я фельдшер, — ухмыляется Лина, ничуть не смутившись такого напора. — Могу смешать коктейль из галоперидола и аминазина. Вырубает с одной стопки, столы жечь точно никто не будет. — Берем! — на полном серьезе рявкает Вика. — Я бы назвала цену, но тебе не хватит бюджета, — Лина смотрит на свои часы и кривится. — Да и мне сегодня на ночную. Я тут просто мимо крокодил. Через полчаса надо быть на подстанции. Прости, Ангел, но я помчалась, — она притягивает меня к себе и крепко обнимает. — Я тобой пиздец как горжусь. — Спасибо, — шепчу я ей на ухо. — Забежишь в мастерскую? — На следующей неделе. Не кисни! Она щелкает меня по носу и, помахав рукой Вике и Максу, исчезает. — Это вообще кто? — Вика хмурит брови, смотря ей вслед. — Как ее охрана пропустила? — Это Лина. Моя подруга. Я ее вписала, — отрезаю я, глядя на Райдос в упор. Мой тон не оставляет пространства для дискуссий: это мой человек, и я никому не позволю о нее чесать зубы. — Ладно-ладно, не кусайся… Левин, дуй в Луну, вставай за стойку. Я остаюсь здесь, — Вика рассеянно смотрит в экран телефона, где бесконечным потоком всплывают уведомления. — Почему не ты? — возмущается Макс, обнимая меня за плечи. — Я не хочу оставлять Ангелину одну. — Потому что если я сейчас туда поеду, я этого стажера в шейкере замешаю и сяду за убийство! — взрывается Вика. — И потому что я тут за главную. Если тут не останется никого из оргов, нам впаяют такую неустойку, что придется бар продать. Я мертвой хваткой вцепляюсь в Макса. Остаться тут одной с этой толпой придурков? — Может, мне тоже пора валить? — слабым голосом говорю я. — Чтобы потом во всех статьях и постах написали, что тебя загрызли пузатые искусствоведы? — Макс мягко, но уверенно отцепляет мои пальцы от своего рукава. — Ну уж нет. Это твоя территория. Сожри их сама. — Без тебя я их всех просто убью, — я обхватываю его обеими руками, пряча лицо у него на груди. — И статьи после такого перформанса будут обвинительные. — Давай так. Ты пробудешь здесь еще час. Старайся не стоять на одном месте и ни с кем долго не говорить, — Макс отодвигается, чтобы посмотреть мне в глаза. — Если начнут закидывать неудобными вопросами — просто давай Викин номер. Не отвечай, не посылай их на хуй, не хами и по возможности никого не бей. Просто кивай и улыбайся. Я передергиваю плечами. На секунду мне кажется, что я снова стою в кабинете, пропахшем кофе и духами, а в ушах звучит насмешливое “Собрала себя в кучу, улыбнулась, кивнула — и рисуй себе!” Броня. Мне просто нужно снова надеть броню. Мне далеко не семнадцать лет. И никто не выгонит меня с моей собственной выставки. Макс прав. Это моя территория. В жопу их всех. — Улыбаемся и пашем, — я заставляю себя выпрямить спину и натянуть на лицо улыбку. — Иди. Я справлюсь. — Люблю тебя, — он целует меня в лоб и быстрым широким шагом уходит в направлении выхода. Вика извиняется и убегает, говоря с кем-то по телефону. Я останавливаю официанта и беру себе бокал потеплевшего и выдохшегося шампанского. Плевать, пить я его не буду. Это мой барьер. Как только в разговоре захочется сделать глоток, значит — пора делать ноги. Первые пятнадцать минут все идет неплохо. Я вполне мило обсуждаю с каким-то добродушным дядькой техники и материалы — он оказывается художником из “старой гвардии”. Когда-то и сам выставлялся, и даже преподавал, а теперь ведет небольшой блог об искусстве. — Знаете, милая, у вас тут цвет такой… правильный. Как вода в Обводном канале в ноябре. Вроде смотришь — чернота, а внутри словно бензиновая пленка стынет. Честная работа. Тяжелая. Мне даже не нужно притворяться, губы сами собой расползаются в искренней улыбке. Никаких “экзистенциальных кризисов”. Просто Обводный канал в ноябре. Просто два художника говорят о ремесле. — Спасибо, — тихо говорю я. — На самом деле там сажа газовая пополам с индиго. И немного растворителя, чтобы пигмент потек. — Растворитель — вещь, — со знанием дела кивает дядька, поправляя очки. — Главное, холст не прожечь. А то я как-то в юности плеснул уайт-спирита от души, так у меня подрамник насквозь просвечивать стал… Ко мне подходит еще несколько человек, которых я тут же узнаю, потому что годами рисовала для них интерьерные копии. Милая семейная пара сетует, что я больше не беру заказы, и я, сжалившись, прошу их написать мне в понедельник и обещаю, что выполню все в лучшем виде. — И все-таки очень жаль, что вы не продаете свои работы, — заказчица грустно покачивает головой. — Хотелось бы видеть вашу гениальную руку в своем доме. Репродукции это, все же, не совсем то… Приходится сделать чудовищное усилие, чтобы не вцепиться в нее зубами прямо здесь. — Приятно слышать, — нарочито спокойно отвечаю я, посматривая на свой бокал. — Возможно, я пока не готова их отпустить. — Ранимая душа! — вздыхает женщина, отпивая шампанское. — С вами так сложно! Но пишете вы великолепно. Прямо хожу по дому и глаз радуется. Нет, я не хочу пить из этого бокала. Я хочу разбить его о ее тупую голову. — Мои картины — это не украшение для стен, — я смотрю сквозь нее, чувствуя, как внутри стягивается глухая пустота. — Я не торгую своими демонами, чтобы они просто радовали чей-то глаз за завтраком. Прошу меня простить. Я разворачиваюсь, чтобы покинуть этот уголок душноты, но тут же врезаюсь в непомерно активную и прыгучую дамочку в массивных золотых украшениях. Ее тяжелый нишевый парфюм за секунду провоцирует у меня дикое головокружение и тошноту. Я отшатываюсь, задерживая дыхание, но сбежать не успеваю. — Ангелина! — дама хватает меня за локоть так цепко, словно я ее собственность. — Скажите, а вот этот надлом в центре композиции — это ведь отсылка к фрейдистскому распаду Эго? Мы с коллегами как раз спорили… Она что-то щебечет, но звук долетает до меня как сквозь толщу воды. Я залипаю на то, как уродливо искажаются блики ламп на ее массивных золотых серьгах. К нам понемногу стягиваются критики и журналисты. В этой толпе слишком много кричащих оттенков, ломаных линий, бьющих по глазам фотовспышек, которые режут пространство на белые, слепящие куски. Картинка рассыпается на отдельные фрагменты. Моя рука судорожно сжимает бокал. Пизда моей броне. Надо сваливать. — Все вопросы к моему агенту! — выпаливаю я и, опрокинув в себя бокал залпом, ухитряюсь выскользнуть из толпы и почти бегом направиться в сторону двери, ведущей в подсобные помещения. Какой пиздец. Завтра каждый напишет о том, что пьяная Ангелина Андреева носилась по собственной выставке, как умалишенная. Только эта мысль заставляет меня сбавить скорость. Я пару раз в кого-то врезаюсь плечом, но проношусь мимо, не пытаясь хотя бы извиниться. Сую пустой бокал какому-то сотруднику с бейджем — кажется, даже не официанту — и вваливаюсь в технический коридор, пытаясь найти выход на улицу. После десятка дверей я наконец нахожу нужную. Резкий уличный воздух вышибает из головы галерейную духоту. Я приваливаюсь к стене и глубоко дышу, чтобы голова перестала кружиться так сильно. В девятнадцать лет, рисуя в промерзших насквозь лофтах и сквотах, я представляла свою первую персоналку иначе. Я думала, это будет триумф. Абсолютный катарсис. Момент, когда я встану в центре зала и почувствую, что мир наконец-то меня понял. А на деле это оказалось похоже на элитный цирк уродов: зрители восхищенно цокают языками, безопасно тыкая палочкой в мою боль, а я стою посреди зала абсолютно голая и хочу потереться жесткой мочалкой. Чертовски хочется курить. Рука сама извлекает из глубокого кармана пиджака трубку и кисет с табаком. Забиваю чашу вслепую, шарю по карманам в поисках спичек или зажигалки, но ничего не нахожу. — Да блять! — Хелло, майн фюрер. Я резко оборачиваюсь, едва не выронив трубку, и натыкаюсь взглядом на высокую фигуру в дешевой белой рубашке из наемного кейтеринга. Вспыхивает огонек зажигалки, выхватывая из полумрака заднего двора насмешливые глаза и хитрую ухмылку, которая за одиннадцать лет ничуть не изменилась. У меня внутри что-то екает. Пазл в голове с щелчком встает на место: дурацкое немецкое приветствие, которое я не слышала с того самого апреля, улыбка и взъерошенные волосы. Только теперь этот пацан из художки раздался в плечах и смотрит на меня сверху вниз. — Влад? — выдыхаю я. — Он самый. Давай сюда свою трубу, — Влад подносит огонек к моей чаше. Я делаю глубокую, спасительную затяжку и смотрю на него сквозь дым. Я думала, что похоронила свое прошлое в этих картинах, запертых в белых залах. Но оно живое. Оно дышало мне в затылок весь этот чертов день, а теперь еще и дает прикурить. — Выглядишь паршиво, — честно констатирую я, разглядывая серые круги под его глазами. — Та на себя посмотрела бы, — он чиркает зажигалкой уже для себя, закуривая. — Для звезды вечера ты какая-то слишком бледная. — Там не вечер, там склеп, — меня передергивает. — Эти стервятники пытаются разобрать меня на запчасти. — Дай угадаю, — Влад выпускает дым. — "Удивительная деконструкция формы"? — Слово в слово. — Каждую выставку одно и то же. Повисает неловкая пауза. Та самая, которая возникает при встрече едва знакомых людей спустя десяток лет. О чем говорить-то? Спрашивать, как дела? Ответ очевиден для обеих сторон. Уж лучше молча покурить. — Хочешь выпить? — внезапно спрашивает Влад. — От этого теплого шампанского меня тошнит, — морщусь я. — Уно моменто, — он подмигивает мне и, потушив окурок о стену, скрывается за дверью. — Полиглот ебучий, — бурчу я, впрочем, без всякой злобы. Просто устала. Подхожу к груде сложенных деревянных ящиков и сажусь, чувствуя, как гудят уставшие ноги. Влад возвращается через пару минут и опускается рядом, протягивая мне тяжелую стеклянную бутыль. — Джин? — удивляюсь я, рассматривая тяжелую бутылку с вычурной этикеткой. Явно не то дешевое пойло, которым я привыкла заливаться в мастерской. — Откуда? — В поставке было три бутылки, но его никто не пьет, — сообщает он, закуривая потухшую сигарету. — Там все больше по шампусику. Все равно списали. Не заметят. Конечно, никто не пьет. Райдос или Макс специально включили джин в райдер кейтеринга для меня, зная, что я не особо люблю игристое. Только вот их внутренний статус явно не позволил заказать мой любимый дешманский вариант, поэтому они взяли какой-то элитный. И как же охуенно иронично, что эта премиальная бутылка заботы в итоге нашла меня здесь, у мусорных баков, спизженная из-под носа у организаторов. Наверное, я должна возмутиться. Подумать о том, что на это потрачены деньги из бюджета Луны или кармана Макса. Но я просто открываю бутылку и прикладываюсь к горлышку, делая два больших глотка. На глазах выступают слезы, дыхание перехватывает от расползающегося в груди огня. Влад забирает это адское пойло, присасывается к нему ощутимо дольше, чем я, и даже не морщится. — Забористая хрень, — он рассматривает этикетку. — Дорогой, зараза. Забарыжить бы таксистам. — Чего? Кому? — я непонимающе смотрю на него, делаю несколько затяжек, и только спустя полминуты понимаю, что трубка погасла. Он отдает мне зажигалку и объясняет: — Таксисты обычно краденое скупают по дешевке, а потом по своим скидывают дешевле магазина. — И ты… — от удивления я затягиваюсь слишком глубоко и закашливаюсь. — …ты на этом зарабатываешь? — Хочешь жить — умей вертеться. Шо поделать, — он пожимает плечами и делает еще глоток. — Я ж не с магазинов тягаю. В кейтеринге постоянно литры синьки остаются, хавчик тоже. Платят, ясное дело, хуево, но голодным не останешься. Ну и трезвым тоже. Влад мгновенно считывает реакцию на моем лице и вдруг ощетинивается: — Убери только эту гребаную жалость со своего лица. У меня жена беременная дома, ее пятеркой по композиции не накормишь. Так шо да, барыжу синькой и таскаю подносы. И мне нихуя не стыдно. И вообще, шо я перед тобой распинаюсь? — Влад со злостью щелкает по окурку, и тот искрой улетает куда-то вглубь заднего двора. — Успокойся, герой-любовник. Не надо передо мной отчитываться. Я тоже не с серебряной ложкой во рту родилась, — осаждаю я его. — Тю, а я так вообще с пластиковой, — он прихлебывает джин. — И ту в роддоме отняли. Я кручу в пальцах теплую трубку. Черный юмор — отличная маска, я сама ношу ее не снимая. Он отшучивается про пластиковую ложку, чтобы я не полезла к нему с сочувствием, которого он терпеть не может. Мы сидим у мусорных баков, пьем списанный алкоголь, и впервые за весь этот вечер мне не нужно держать лицо и фильтровать слова. А если снять с меня этот кастомный пиджак и вычеркнуть из уравнения Макса с его деньгами и связями — между нами вообще не останется разницы. Мы из одного дерьма слеплены. Просто мне повезло чуть больше, а его придавило бытом раньше, чем он успел отрастить клыки. — Ты художку-то хоть закончил? — спрашиваю я. Он коротко хмыкает и выщелкивает следующую сигарету из пачки. — Закончил. А толку-то, — сигарета похрустывает, когда он затягивается. Крохотный огонек бросает теплые отблески на его лицо. — Вышку все равно не потянул. Пошел работать, мамке-то одной тяжко было. Так и затянуло. Днем на стройке, вечером подносы таскаю. Привык уже. Его руки, сжимающие бутылку, шершавые и обветренные. Руки, привыкшие к тяжелым ящикам, кирпичам, подносам и выживанию. Я вспоминаю чихающего пацана, перепачканного акварелью. Пацана, что помогал мне тащить холст, сражаясь с апрельским ветром. Вспоминаю его тревожный шепот об отце, его искреннее желание мне помочь, и рокерскую козу, которой он прощался. И, кажется, знаю, что делать. — Коктейли делать умеешь? — Обижаешь. Школу барменов закончил, — хвастается он, явно довольный, что может козырнуть хоть чем-то. — Просто как-то не сложилось. За баром надо красиво пиздеть. После стройки от меня даже Ленка шугается. Там такого понаберешься, шо сам не заметишь… Я задумчиво покусываю губы. Понятия не имею, сколько платят барменам в Луне, но помню их главную фишку: весь персонал натаскан по актуальным экспозициям не хуже искусствоведов. Если гость покупает картину после трепа за стойкой — бармену капает очень жирный процент. Да и в целом Вика с Максом не из жадных. Всегда говорят, что лучше побольше заплатить нормальному сотруднику, чем каждый месяц менять персонал на копеечной оплате. — Моей подруге срочно нужен человек за стойку, — я говорю медленно, обдумывая каждое слово. — Место крутое, платят хорошо. Днем за баром тихо, а вечером так орет музыка, что можешь гостей даже материть — никто не услышит. Нужны просто быстрые руки и умение не тупить. — Та ну его нафиг, — машет он рукой. — Все эти “крутые места” одинаковые. Снаружи картинка, внутри — пиздец. — Днем это галерея, — продолжаю я, словно не слышала его слов. — Напитки там идут в тандеме с меню холстов. Бармены работают еще и как арт-консультанты. Ты закончил художку, знаешь матчасть, болтать научишься. Продашь гостю картину — получишь процент сверху ставки. Я там тоже выставляюсь. Влад прищуривается и пристально смотрит на меня, словно пытаясь нащупать двойное дно в моих словах. В благотворительность такие, как он, отучились верить еще в детстве. — И в чем подвох? — наконец хрипло спрашивает он, опуская бутылку на ящик. В нем борется въевшаяся уличная паранойя и отчаянная необходимость в деньгах. — С улицы в такие места просто так не берут. Шо я должен за это сделать? — Дать мне свой номер. И пообещать, что не украдешь оттуда даже ложку, — мой взгляд становится строже. — Узнаю — лично тебя оттуда пинками выгоню. Ферштейн? Он нервно постукивает пальцами по колену и делает несколько затяжек подряд. Я терпеливо жду, давая ему время переварить информацию. Окурок яркой искрой летит в сторону. Бутылка остается стоять. — Яволь. Записывай.

***

Путаными коридорами Влад выводит меня обратно в выставочный зал. На меня наваливается такая дикая усталость, помноженная на алкоголь и табак, что я едва держусь на ногах. Пока я тусовалась у помойки, весь творческий бомонд схлынул, оставив лишь несколько самых стойких персонажей, которые, к счастью, не решились ко мне подходить. Я брожу по галерее в поисках Вики и нахожу ее в обществе Гецати, который выглядит до омерзения бодрым и довольным. — Ангелина, — он коротко кланяется и салютует мне бокалом. — Поздравляю вас… — Стоп, — я затыкаю его чисто на автомате. Надоело притворяться. — У меня нет на вас ни сил, ни желания. Я ухожу. Хорошего вечера. Вика тут же хватает меня за локоть, оттаскивает в сторону и шипит на ухо: — Ты ебнулась? Он инвестор этой галереи и спонсор твоей выставки! — она оглядывается на него и извиняюще улыбается, после чего снова поворачивается ко мне. — Могла хотя бы поздороваться! — Вика, — ее лицо плывет у меня перед глазами. — Мне похуй. Я так заебалась, что сейчас начну блевать прямо здесь. Мне нужно домой. Мне нужен Макс. — Господи, ты когда успела так надраться? — она достает телефон. — Я вызову тебе такси. — Я не пьяная. Просто устала, — я тяжело опираюсь на ее предплечье, чувствуя, как предательски дрожат колени. Вика перехватывает меня поудобнее, чтобы я не сползла по стене. — Передай Гецати, что я… не знаю, просто скажи спасибо. — Решим, — отзывается она, не отрываясь от телефона. — Пойдем на воздух. Машина уже подъезжает. Она выводит меня на улицу и крепко придерживает за талию. Ко входу почти сразу бесшумно подкатывает черный мерседес. Водитель спешит открыть мне дверь, и тут я вспоминаю самое главное. — Подождите… Вика, я скину тебе контакт. Парня зовут Влад. Бармен с опытом, ему очень нужна работа. Возьми его в Луну. — Чего? — Вика отрывается от экрана и непонимающе хмурится. — Маэстро, ты чем тут занималась последний час? — Неважно. Я тебя очень прошу, — я сжимаю ее запястье. — Только не говори Максу. — Боишься, заревнует? — коротко хохочет она. — Что, бывший твой? — Райдос, я тебя когда-нибудь покусаю, — устало отвечаю я. — Просто знакомый. В художке вместе учились. — Ладно, присылай. Посмотрим, что к чему, — Вика обнимает меня и помогает сесть в машину. — Макса до утра не жди. Там жопа, он только что написал. Водитель захлопывает дверь, и шум улицы мгновенно стихает, отрезанный глухим гулом кондиционера. Я откидываю голову на подголовник и смотрю сквозь тонированное стекло, как Вика машет рукой, удаляясь к входу. У меня во рту пересохло, а виски пульсируют от боли. Я прикрываю глаза, просто чтобы перестать видеть мелькающие за окном витрины. Дотянуть до дома, сбросить эти чертовы туфли, дождаться Макса. Больше ничего не нужно.

***

Утром я сама жалею о том, что сказала Джулии не опаздывать. Макс, вернувшийся в шесть утра, дрыхнет без задних ног. После будильника я еще полчаса лежу, наблюдая за танцующими на одеяле солнечными зайчиками, но потом все-таки выгоняю себя в душ. В холодильнике нахожу фирменную коробочку из Луны с сырниками и нарисованным на крышке сердечком. Тихая забота Макса, которая совсем недавно раздражала, теперь умиляет меня настолько, что я не могу перестать улыбаться все время, пока собираюсь в мастерскую. Я завариваю кофе в термокружку, прячу сырники в сумку и возвращаюсь в спальню, чтобы открыть форточку и поцеловать спящего Макса. Он недовольно ворчит сквозь сон и зарывается под подушку. — Люблю, — едва слышно шепчу я и, задернув шторы, чтобы солнце не разбудило его раньше времени, выбегаю к заждавшемуся меня такси. Петербург медленно, но верно просыпается после шумной пятницы. Я доезжаю до Большого проспекта и выхожу на пару кварталов пораньше, чтобы немного пройтись. Сквозь панорамные окна в кофейнях и ресторанах видно первых сонных эстетов, что вылезли из дома красиво позавтракать. Останавливаюсь у одной из витрин, чтобы сфоткать на пленку одинокую девушку с чашкой кофе и бокалом вина. Она сидит, чуть сгорбившись, и сосредоточенно размешивает ложечкой эспрессо в крохотной чашке. Солнечные лучи красиво ломаются о стекло и щекочут ее тонкие руки с длинными пальцами. Пианистка, наверное. Или писательница. Она манерно поправляет волосы и пьет кофе небольшими глотками, смотря куда-то вдаль. Меня не замечает. Я прячу фотоаппарат и ныряю в переулок, ведущий к мастерской. Люблю ловить случайные красивые кадры. Иногда даже что-то удается зарисовать — просто по памяти. В мастерской после подготовки к выставке остался страшный бардак. Я сдвигаю все мольберты в угол, собираю раскиданные карандаши, аккуратно сдвигаю холсты один к одному. Выуживаю из-под стола банку с намертво засохшими в масле кистями, заливаю их едким растворителем и оставляю отмокать. Обычная рутина. Подготовив рабочее место для Джулии, я сажусь на подоконник завтракать. Август подходит к концу, но Петербург вдруг расщедрился на редкое для этого времени теплое солнце, которое сейчас пробивается сквозь большие окна и заливает светом всю мастерскую, подсвечивая пылинки в воздухе. Стрелки на часах подходят к десяти. Я неспешно забиваю трубку и курю, попивая кофе. Неужели опоздает?.. Без трех минут десять я беру банку с откисающими в растворителе кистями и переставляю ее прямо в раковину. Идеальное наказание для первого дня. Через час возни с этой вонючей жижей Джулию начнет тошнить от запаха так, что впредь она будет приезжать на полчаса раньше. Часы бьют десять. Кофе почти закончился. Я сижу на подоконнике и чищу трубку от приставшего к стенкам чаши сгоревшего табака. В 10:01 дверь со стуком распахивается. На пороге стоит запыхавшаяся Джулия и сгибается пополам, держась за сердце. Ее длинные белые волосы подметают бетонный пол. — Я… — она судорожно глотает воздух, пытаясь отдышаться. — Там… автобус уехал раньше… не успела… — Всякое бывает, — равнодушно отвечаю я, поворачиваясь к графину на столе. — Водички? Она что-то хрипит в ответ и кивает, заходясь в кашле. Я наливаю ей воды и жду, пока она придет в себя. Кружку она опустошает двумя глотками. Пряча за этой паузой сбитое дыхание, она быстро, исподлобья ощупывает взглядом мастерскую. Цепляется за высоченные окна, скользит по сдвинутым в угол огромным подрамникам и заляпанному краской бетону. Она очень старается сохранить скучающую мину, но этот лихорадочный, сканирующий взгляд выдает ее с потрохами. Переваривает масштабы. По ее виску скатывается капелька пота. Мне становится ее жаль, но я тут же себя одергиваю. Никакой жалости. Работа есть работа. — Вон там банка засохших кистей в растворителе, — я указываю ей на раковину. — Пока не отмоешь, к карандашам не притронешься. Она таращит глаза в изумлении, но не говорит ни слова. — Мы договаривались, — я постукиваю чашей трубки о подоконник, вытряхивая остатки табака. — Какие-то претензии? — Никаких, — ворчит она в ответ, снимая потрепанный плащ. — Куда можно вещи положить? — В подсобке есть шкаф. Чувствуй себя как дома, не забывай, что ты в гостях, — я запрыгиваю обратно на подоконник и возвращаюсь к своей трубке. Джулия выходит из подсобки, ежится и замирает перед раковиной. Я молча смотрю, как она брезгливо вытягивает за деревянный кончик первую кисть. Уайт-спирит ожидаемо бьет ей по рецепторам — девчонка жмурится, рефлекторно отворачивается, чтобы вдохнуть нормального воздуха, но берет мастихин и начинает бестолково скрести слипшийся ворс. Грязная жижа тут же ползет по ее пальцам. Никакой системы, сплошная суета и наивная попытка не уделать светлый свитер, которому здесь все равно пришел бы конец. Я забиваю в чашу свежий табак, раскуриваю трубку и выпускаю дым в приоткрытую форточку. Прикидываю в уме: минут через пятнадцать до нее дойдет, что без хозяйственного мыла она только глубже втирает старое масло в обойму. Но подсказывать я, разумеется, не стану. — Можно я тоже покурю? — робко спрашивает она, практически с жадностью смотря на мою трубку. — Конечно, — киваю я. — Отмоешь кисти и кури на здоровье. Она недовольно сопит, но отворачивается к раковине и продолжает выковыривать масло из ворса. Я пару минут стоически наблюдаю за ее тщетными попытками. Но когда она начинает варварски дергать за склеенный ворс, мой внутренний препод-садист капитулирует перед художником, которому физически больно смотреть на порчу инструмента. Закатив глаза, я подхожу к раковине. — Ты так весь ворс выдерешь. Аккуратнее. — Да куда еще аккуратнее, — огрызается Джулия. — Она намертво склеилась! Ее проще сжечь, чем отмыть. Я усмехаюсь про себя. Любой другой препод уже выставил бы ее за дверь за хамство, но мне с этим ершистым упрямством парадоксально легко. Я знаю этот язык. Сама на нем разговариваю. — Я тебя сейчас укушу, — я отбираю у нее кисть и подхватываю из мыльницы кусок хозяйственного мыла. — Там масло уже размякло, растворитель больше не нужен. Но ногтями ты его не вычистишь. Смотри, как надо. Я намыливаю кисть серым бруском и с силой втираю ее прямо в свою ладонь. Лезет грязная, мутная пена, которую я смываю горячей водой и намыливаю снова. Джулия хмурится, наблюдая за тем, как вся грязь стекает в слив. — Мылишь и втираешь, мылишь и втираешь. И так, пока пена не станет белой, — объясняю я, споласкивая очищенную кисть. — Потом пальцами приминаешь ворс, чтобы кисть вернулась к своей форме, и оставляешь сушиться. Вот так. — Воняет ужасно, — она хочет зажать нос, но от рук пахнет еще хуже. — Меня сейчас стошнит. — Ведро в углу. Не стесняйся, все свои, — я вытираю руки стареньким полотенцем. — Опоздаешь снова — посажу карандаши точить. Проверять длину грифеля буду с линейкой. — Да поняла я, поняла! — она отодвигает меня от раковины и хватает следующую кисть. — Я же не специально. — Правила есть правила. Не ной. Больше ноешь — меньше работаешь, — советую я, возвращаясь на подоконник. Через сорок минут пытка кистями заканчивается. Джулия тяжело опускается на высокий стул у мольберта, вытирая покрасневшие, пахнущие мылом и уайт-спиритом руки о джинсы. Она выглядит так, будто разгрузила вагон с углем, но в глазах плещется мрачная решимость доказать мне, что она тут не просто так полы метет. Я откладываю остывшую трубку, беру со стола лист плотного крафта, безжалостно сминаю его в тугой ком и бросаю на стол прямо под луч настольной лампы. Джулия непонимающе моргает. — Что это? — спрашивает она, презрительно разглядывая комок. — Твоя натура, — я протягиваю ей свой рабочий карандаш. Грифель обнажен на добрый сантиметр и заточен так остро, что им можно проколоть вену. — Забудь про своих монстров. Построй мне эту бумагу. Покажи грани, объем и глубину заломов. Она неуверенно берет карандаш, повертев его в пальцах, словно опасную бритву. — Ластиком пользоваться нельзя, — отрезаю я, прежде чем она успевает потянуться к клячке. — Растушевывать пальцем — тоже. Время пошло. Субтитры на ее лице выдают мне мощный поток мата без всяких слов. На момент мне кажется, что сейчас она швырнет в меня мольберт и уйдет, но вместо этого она замирает. Сильнее сжимает челюсть и вдруг начинает нервно, ритмично прокручивать карандаш между пальцами — точь-в-точь как это делаю я, когда пытаюсь решить сложную задачу. Поймав этот жест, я чувствую странный укол узнавания. Словно смотрю на свою же проекцию. Внимательно оглядев бумажный ком, она начинает работать. Я стараюсь не стоять у нее над душой. Прохожусь по мастерской с тряпкой, убирая пыль с холстов и подрамников, мою подоконники и полы, выношу мусор. Ненавижу убираться дома — там теперь орудует клининг, но к своей мастерской я бы не подпустила никого. Впрочем, мытье полов тоже как-нибудь может стать наказанием за опоздание. Мыть бетон — удовольствие так себе. Джулия пыхтит у мольберта, периодически бурча себе что-то под нос. Я мельком поглядываю на результат ее работы, ставя себе галочки в уме. Карандаш держит правильно. Штрихи неидеальные, но неплохие. Только все снова плоское, совсем как монстры в ее скетчбуке. Она не умеет смотреть “сквозь”, и это мне придется исправить. — Достаточно, — я подхожу к ней и останавливаю. — Я все поняла. Она отступает на шаг от мольберта, позволяя мне внимательнее рассмотреть набросок. Я беру другой карандаш и тянусь к листу, но тут же себя одергиваю. Нет. Это ее работа. Так нельзя. Я подтаскиваю второй мольберт и креплю к нему чистый лист. — Смотри. Для каждого человека этот лист плоский. Но только не для художника, — я рисую в центре небольшой прямоугольник и соединяю его углы с углами листа. — Тебе нужно научиться смотреть сквозь этот лист и видеть то, что ты рисуешь, в пространстве, — я быстро прокладываю тон по боковым плоскостям и потолку, и плоская паутина линий внезапно превращается в объемную, пустую комнату. — Ты хорошо зарисовала контуры комка, ты видишь, где находится тень в заломах бумаги, но ты просто закрашиваешь ее, как темное пятно. Получается не объемный предмет, а мозаика. — И как это исправить? — хмуро спрашивает Джулия, жадно хватаясь за карандаш. — Не спеши, а то успеешь, — усмехаюсь я. — Твой комок не лежит на столе, а висит в воздухе. У него нет падающей тени, нет плоскости. Посмотри на стол — видишь тень от бумаги? — Вижу. — Вот ее и нужно передать на лист, чтобы было видно, что предмет лежит на поверхности, — объясняю я, убирая свой карандаш за ухо. — Давай начнем с этого. Чистая бумага на столе. Вместо того чтобы расстроиться от критики, она словно оживает. Хватает чистый лист, прикрепляет к мольберту и начинает заново. Я стою рядом и направляю. — Вот здесь ослабь нажим… А в тени углубляй, видишь, там очень мало света? — Мгм, — глаза у нее загораются, она увлеченно штрихует комок, словно забыв о том, что я рядом. — Кисть ровнее, — я беру ее за запястье и поправляю положение руки. — Отлично. Не дави на лист. Не дави, говорю! — Я стараюсь, — бормочет она, откидывая прядь белых волос с лица. — Мало стараться, надо делать, — отрезаю я. — Вот так хорошо. Продолжай. Я оставляю Джулию рисовать и отхожу к подоконнику, на котором лежит мой телефон. Сообщение от Вики, пара сообщений от Макса и пропущенный. Пропущенный от номера, который я не набирала одиннадцать лет. Все тело пробирает колючими, ледяными мурашками. Я тупо пялюсь в экран и хватаю воздух ртом, опираясь рукой о стену. Палец, подрагивая, замирает над иконкой вызова. Мозг мгновенно срывается в паническую центрифугу. Зачем она звонила? Что-то случилось? Глубоко внутри начинает шевелиться, поднимая голову, что-то огромное, голодное и страшное — то самое, что я одиннадцать лет забивала ногами и заливала краской. Я даже сформулировать это боюсь. Потому что если я позволю себе хотя бы на миллиметр поверить, что я вдруг ей понадобилась, эта привязанность сожрет меня заживо. Может, лучше написать? Скинуть сухое “Вы звонили?”, чтобы выстроить между нами безопасную, холодную дистанцию экрана. Но что, если счет идет на минуты? Вдруг она в больнице? Вдруг ей нужна помощь, а я тут мнусь, как идиотка? Вдруг она… Нет, блять, Андреева, завались и не смей даже думать об этом! Сердце лупит о ребра так, что становится больно дышать. Люди не выныривают из небытия просто так, чтобы узнать, как дела. Что-то случилось. Точно случилось. Я нервно сглатываю, вытираю внезапно вспотевшую ладонь о бедро и, словно делая шаг с обрыва, нажимаю на вызов. Гудки бьют по мозгам оглушительнее сирены. И каждый длится непростительно долго. Три… пять… семь… Херня. Не надо было перезванивать. Ровно в ту секунду, как я готовлюсь отключиться, в трубке раздается голос. — Алло? Одно ее слово заставляет меня миллиард раз пожалеть о том, что я сейчас сделала. Я знаю эту интонацию. Растерянная, вопросительная. Она понятия не имеет, с кем разговаривает. — Кхм… Здравствуйте, Марина Владимировна, — внезапно четко и собранно говорю я. — Это Ангелина. Вы звонили? Три секунды ее молчания кажутся мне тремя часами. Я маниакально, не моргая, изучаю крохотную трещину в штукатурке прямо перед собой. Если я сейчас отведу от нее взгляд — меня снесет. Я матерюсь про себя, подавляя сильное желание долбануться головой ровно в эту трещину. — Ангелиночка, зайка, привет! — тонким голосом отвечает она. И эту интонацию я тоже знаю. Ей пиздец как неловко. — Прости, пожалуйста, я номером ошиблась. Во рту становится так горько, словно я уайт-спирита отхлебнула. Дебилка, блять. На что надеялась? На счастливое примирение спустя одиннадцать лет молчания? — М. Окей, — ровно отвечаю я, а сама думаю — может, хотя бы спросить, как дела? Ну, ради приличия. Но не решаюсь. — До свидания. — Ага, давай, пока! — я бы сказала, что мне показалось, но ведь это не так. В этом прощании прозвучало облегчение. Вызов обрывается. Меня тоже ни о чем не спросили. Я медленно опускаю телефон. Весь этот адреналин, вся накрученная секунду назад паника оборачивается глухим, липким унижением. Одиннадцать лет. Она не стерла мой номер. Я так и висела в ее контактах как мертвый груз. Просто она звонила другой Ангелине. Случайно ткнула пальцем не в ту строчку. И даже не узнала мой голос. Ошиблась номером. “Прости”. “Зайка”. Родные стены мастерской внезапно съезжаются, прибивая меня к земле. Я с силой тру лицо ладонями. Самое мерзкое, от чего сейчас реально хочется блевать — это то, что на какую-то жалкую долю секунды я успела обрадоваться. Услышала этот голос, и внутри все дернулось от больного, щенячьего восторга. Одиннадцать гребаных лет, а меня все еще кроет. Но добивает меня другое — я ведь даже не могу на нее злиться. Мне абсолютно не в чем ее винить. Я сама все разъебала. Сама все уничтожила. Стою тут, глотаю слезы обиды на ее пустое “пока”, а по факту — я ебучее чудовище, которое выжгло дотла все, что она мне отдавала годами. Какого хера я вообще ждала? Что она вдруг соскучится? Что просто забудет и простит? Я до боли стискиваю челюсти, пережидая, пока ком битого стекла в горле хоть немного уляжется, как вдруг сквозь шум в ушах прорезается голос: — А здесь тоже тень делать? Приходится расправить плечи, игнорируя желание сесть и глупо расплакаться. Затолкать собственную вину обратно на дно и вернуться в реальность, где я больше не “заяц” и не “мисс Торопыга”, которую кормят шоколадками. В реальность, где я подвела человека, который был мне ближе родной матери. Мне не хочется здесь быть, но другой жизни у меня нет. И не будет. Зато у этой белобрысой занозы еще есть шанс. Я подхожу к Джулии, оценивающе смотрю на лист. — Слушай… — я незаметно прочищаю горло. — Уже лучше. Вот здесь я бы еще немного тени добавила, но для начала это прям хорошо. Ты быстро схватываешь. От этой похвалы девчонка вспыхивает, из глаз на секунду исчезает колючая настороженность. Я заправляю ей за ухо выбившуюся прядку и коротко усмехаюсь, не обращая внимания на тянущую боль под ребрами. — Если так пойдет и дальше, мы с тобой быстро руку набьем. Но дома тоже нужно тренироваться. Она вдруг опускает голову, неуверенно топчась на месте. — Что-то не так? — Нет, все нормально, — мой вопрос приводит ее в чувство. Она словно пугается собственной мягкости и мгновенно прячется за привычной броней, снова высокомерно задирая нос. — Можно я теперь покурю? — Можно. Мы вдвоем залезаем на широкий подоконник. Я невольно замечаю, что мы садимся абсолютно одинаково: подтянув одно колено к груди и закрывшись от остального мира. Я открываю форточку пошире. Она выуживает из кармана старый покоцанный портсигар. Тяжелый, мельхиоровый, с полустертой готической гравировкой на крышке. В ее тонких пальцах он смотрится как артефакт из другой эпохи, но держит она его с изящной небрежностью. — Стильная штука, — говорю я, кивая на портсигар. Она жмет плечами: — На уделке за три сотки поймала. Надо ж куда-то класть стреляные сижки. Только сейчас я замечаю, что джинсы ей слегка тесноваты, а свитер весь покрылся катышками от долгой носки и стирок. Носы ботинок исцарапаны, шнурки местами связаны мелкими узелками. Ребенок выжить пытается, а я ей про тренировки. — В какие дни я могу приходить рисовать? — спрашивает она, общипывая свой рукав, и смотрит куда-то мимо меня, словно со стеной говорит. Я покусываю мундштук трубки. — А в какие ты можешь? — Хоть каждый день после школы. Могу днем, могу по вечерам. Без разницы. — А родители не будут искать тебя вечером? — как бы между прочим интересуюсь я. Она излишне манерно подносит сигарету к губам. В этом странном, театральном изломе ее запястья — вся ее защитная броня. — Не будут, — она выпускает дым тонкой струйкой и делает еще одну затяжку. — Было бы кому искать. Этот небрежный, нарочито равнодушный ответ заставляет меня напрячься. Спросить я не успеваю, она тут же поясняет: — Мама умерла два года назад. Папа бухает. Чем меньше времени я дома — тем лучше. Для нас обоих. Она скашивает на меня глаза, словно ожидая дежурного “мне так жаль” или сочувственных вздохов, от которых можно будет привычно, колюче отмахнуться. Но я молчу. До боли прикусываю щеку изнутри, гася очередной спазм в горле. Какого хера. Не знаю, что это за марафон вьетнамских флешбэков происходит последние пару дней, но хотелось бы, чтоб он уже прекратился. Да и как-то тупо тут рыдать перед ребенком, у которого реальные проблемы в настоящем. Мои призраки прошлого могут идти на хер. Не до них сейчас. — Понятно. Слушай меня внимательно. Хочешь вырваться из пиздеца и пройти на бюджет — придется забыть про то, что ты рисуешь сейчас. Если в твоих планах поступить в ВУЗ, а не в психушку, придется спрятать своих монстров. Я не предлагаю ей сочувствия, и по тому, как неуловимо расслабляются ее плечи, понимаю — проверку я прошла. Жалость ее бы оттолкнула. — Какой смысл рисовать эту пустоту? — возмущается она, стряхивая пепел. — В ней же нет ничего. Бессмысленный вакуум. — База — это не вакуум. Это каркас, — жестко обрубаю я. — Без каркаса твои монстры — просто грязная лужа на листе. Ты не можешь деконструировать реальность, если не умеешь ее строить. Если готова пахать — можешь хоть каждый день приходить. Будешь показывать результат — выделю тебе время и бумагу на твоих чудищ. Будешь косячить, заставлю переделывать, пока не получится идеально. — Но я хотела… — она пытается меня перебить. Я поднимаю руку, останавливая ее готовящийся спич. — Я знаю, чего ты хотела. Но чтобы делать то, что хочешь, сначала надо научиться базе. Каждый успешный художник через это прошел. Без исключений. Я не прошу тебя забыть о своих работах навсегда. Только на то время, что ты учишься. Только перед теми, кто не способен видеть. — Почему ты мне вообще помогаешь? — вдруг выдает Джулия. Вопрос, на который мне когда-то не ответили. В самом деле, почему? Может, потому что мне когда-то помогли? Телефон жжет кожу через карман брюк, и я отметаю эту мысль. Откладываю трубку, встаю и направляюсь к подсобке. У самой двери останавливаюсь, оборачиваясь к ней, говорю: — Потому что я знаю, каково это. Когда помочь некому, — и исчезаю за дверью. В шкафу за годы работы скопилась куча ненужных мне материалов. Я достаю практически неиспользованную пачку маркеров, несколько упаковок хороших карандашей, линеры и гелевые ручки, бумагу для рисования и новый, толстый скетчбук. Подумав, добавляю коробку старой пастели и канцелярский нож. Выхожу к ней и складываю все это добро большой кучей на подоконнике. — Это тебе. Мне не пригодилось. — Охренеть! — восклицает Джулия, разглядывая внезапно привалившее сокровище. — Это же Копик! Ты с ума сошла? Они стоят, как почка! Она сгребает пачку маркеров обеими руками и прижимает к животу так жадно и собственнически, словно боится, что я сейчас передумаю и отберу их обратно. — Считай меня своим донором, — в ней столько искренней, детской радости, что моя пустота, сосущая под ложечкой, становится чем-то абсолютно незначительным. — Демонов надо подкармливать, чтоб они не бузили. Только одно условие. — Что угодно, — с готовностью отзывается она, перебирая маркеры и расписывая их на первой странице скетчбука. — Слушаться меня во всем. Если я говорю — говно, перерисовывай, ты берешь новый лист и рисуешь заново. Если прошу рисовать людей, собак и деревья на улице, ты идешь и рисуешь. У тебя меньше года до экзаменов. Придется херачить. — Я готова, — она откладывает скетчбук, подскакивает с подоконника и несется к мольберту, на ходу закручивая длинные волосы в пучок. — Что дальше? Весь день, до самого вечера, я объясняю ей основы, сразу показывая примеры. Джулия запихивает свои ранние возмущения в задний карман джинсов и повторяет за мной, задавая кучу вопросов. Получается у нее все лучше и лучше, и к вечеру она заново рисует тот самый комок бумаги, который после всех объяснений и практики выходит идеальным. Я отпускаю ее уставшую, нагруженную подарками и абсолютно офигевшую от новых знаний и впечатлений. — Можешь звонить в любое время, — говорю я ей, поправляя сбившийся воротничок плаща. — Жду тебя завтра. Время напишу позже. — Хорошо, — она закидывает сумку на плечо и машинально тянется ко мне, но через долю секунды спохватывается и отстраняется, напуская на лицо привычную презрительность. — Спасибо за занятие. Не человек, а ежик. Я притягиваю ее к себе и обнимаю, чувствуя, как она с каждой секундой отпускает свой напряг и расслабляется, доверчиво положив подбородок на мое плечо. Недолюбленный, колючий заморыш. Я прижимаю ее покрепче и задерживаю в объятиях, давая время понять, что ее колючки меня не пугают. — Все, беги. Напиши, как будешь дома, — я провожаю ее взглядом и закрываю дверь, прислоняясь лбом к холодному металлу. Дыры внутри это не залатает. Звонок еще жжет изнутри, как проглоченный уголек. Я подхожу к мольберту и перебираю все, что мы за сегодня успели отработать. Разглядываю идеально построенный бумажный комок. С этим занятием приходит совсем хрупкое, но все же спокойствие. Если я не могу исправить свое прошлое, я хотя бы попытаюсь не дать Джулии проебать свое будущее. Практически без сил я плетусь в подсобку, подтягиваю старый табурет к “Ангелам” и сажусь напротив картины. Месяца три я к ним не притрагивалась. Пальцы привычно касаются подсохших рельефных мазков. Сколько бы лет ни прошло, эта картина остается самым верным способом прийти в себя и почувствовать твердую землю под ногами. Кажется, она уже десятая по счету. Интересно, что я буду делать, когда дорисую этот огромный холст? С такими замашками мне скоро придется на стенах домов рисовать. Я веду ладонью по шершавой поверхности, размышляя о последних двух днях. Такое ощущение, что вселенная решила пройтись по моей психике выбивалкой для ковров. Такой плотности вылезающих из шкафа скелетов я точно не ожидала. Может, это все зачем-то нужно? Внезапная встреча с Владом, этот пропущенный звонок, ершистая Джулия в моей мастерской? Не верю, что это всего лишь совпадения. Еще и выставка эта… Я до сих пор даже не читала, что про нее пишут. Я тянусь к телефону, чтобы наконец открыть эти чертовы отзывы, как вдруг входная дверь с грохотом ударяется о стену. — Маэстро, прошу на выход! — Вика залетает в подсобку, держа в руках несколько бумажных пакетов. — Ты тут живая? Я тебе три часа дозвониться пытаюсь. — Телефон был на беззвучном, — я смотрю на экран и вижу кучу пропущенных и от нее, и от Макса. — А ты, как обычно, была в астрале, — Вика швыряет пакеты на диван и стаскивает с себя кожаный тренч. — Знаешь, вообще-то я твой агент. Ты можешь хотя бы сделать вид, что это для тебя что-то значит? — Ну, если только сделать вид, — усмехаюсь я, поднимая глаза от телефона. — Эм… У тебя все в порядке?.. — Лучше всех, — заверяет она меня, вытаскивая из пакета контейнеры с едой и запотевшую бутылку дорогого шампанского. — Отзывы о твоей выставке просто охуенные. Я решила, что это нужно отметить. Я прячу телефон в карман и молча сканирую ее лицо. Растрепанная, бледная, она пытается притвориться, что ее жизнь — сплошная вечеринка, но глубокие синие тени под глазами, обкусанные в мясо губы и припухшие веки выдают ее с головой. Человек, который приехал праздновать триумф, точно так не выглядит. — Отметить можно, — соглашаюсь я и встаю, чтобы достать из шкафа посуду. — Но пить придется из этого. Я демонстрирую Вике покоцанные эмалированные кружки, на что она только машет рукой. — Да хоть из тазика. Похую. Она суетится, выкладывая на подоконник упаковки с салатами и горячим, сама с нервным хлопком срывает пробку с бутылки и разливает пенящееся шампанское по кружкам. Я просто наблюдаю за ее дергаными движениями и пытаюсь понять, что же на самом деле произошло. — За мой самый убыточный, но самый любимый проект, — Вика поднимает кружку в воздух. Я с кривой усмешкой поднимаю свою. Толстая эмаль глухо бьется о край чужой кружки. Я делаю небольшой глоток, а Вика, не отрываясь, вливает в себя все залпом. От такого количества пузырьков она тут же морщится, со стуком впечатывает пустую посуду в подоконник и судорожно выдыхает. — Я не знаю, о чем ты там болтала с этими критиками, — хрипловато выдает она, стирая тыльной стороной ладони каплю с губ, — но не считая парочки долбоебов, все от тебя в восторге! Ее состояние начинает меня пугать. Я отставляю кружку и открываю ближний контейнер. На автомате считываю логотип Луны на наклейке и хмурюсь. В салате раскиданы дольки мандаринов, на которые у меня аллергия. Я молча возвращаю салат на место, стараясь не делать резких движений, и беру контейнер с горячим. Под картонной крышкой оказывается запеченный лосось, который я терпеть не могу. Это вообще не то, что я там ем. Кому, как не ей, знать, что мне подают, когда я прихожу туда с Максом или обсуждаю с ней рабочие вопросы за обедом? Вика понемногу сникает, смотря на мое растерянное лицо. — Н-н-н-на кухне была запара, — чуть заикается она, оправдывая этот странный набор блюд. — Но тут есть еще паста, и куриный паштет, и десерты… — Выдыхай, — я подхожу вплотную, мягко, но непреклонно беру ее за плечи и усаживаю на диван. Суета Вики обрывается. — Планы на вечер сорвались? Она запрокидывает голову, смотря на меня снизу вверх, и маска сильной женщины сползает с ее лица, обнажая дрожащие губы и серое, осунувшееся лицо человека, который больше не вывозит. Вика пытается сделать вдох, но из-за подступающих слез срывается на всхлипы и утыкается лицом мне в живот. Я стою неподвижно и смотрю сверху вниз на ее затылок. Черные волосы рассыпались по моему свитеру графичным жестким веером. Хочется зарисовать этот излом шеи — в нем столько чистого неприкрытого отчаяния. Только через долгую секунду до меня доходит, что я должна хоть что-то сделать. Я не умею утешать людей. Я даже не знаю, нужно ли это вообще делать. Вику мне приходилось видеть злой, изрыгающей матерные проклятия, пьяной, смешной, и даже болеющей, но сейчас она воет, как загнанный в капкан зверь, который понял, что отгрызать лапу уже бесполезно. Моя рука машинально опускается на ее макушку и неловко гладит по волосам, потому что это единственное, на что я способна. Мы даже не подруги. Если бы ей нужны были объятия, слова утешения и крепкое плечо, она бы поехала к Максу — он в этом плане куда эмпатичнее и мягче меня. Но она приехала сюда. К человеку, который на чужие слезы реагирует с грацией кирпича. Значит, ей нужна не жалость, а глухая, безопасная стена, об которую можно побиться головой. Имею ли я вообще право на расспросы, или лучше просто дать ей выплакаться? Бездействие иногда лучше действия. Пока я решаю, что же мне делать, Вика понемногу успокаивается. Рыдания все чаще прерываются всхлипами и судорожными вздохами, и через несколько минут она отлипает от меня и неловко утирает нос рукавом, стараясь не поднимать взгляда. Я молча доливаю ей шампанское и протягиваю кружку, опускаясь рядом. Она кивает, обхватывает прохладный металл обеими руками и продолжает сидеть, смотря в одну точку. — Если хочешь, можем просто помолчать, — негромко говорю я. — Если бы ты знала, как я заебалась молчать, — сдавленно шепчет она в ответ, пальцами стирая потеки туши под глазами. Я тихо сижу рядом и размышляю, что сказать и как себя вести. Засыпать ее вопросами? Рассказать что-то, чтобы отвлечь? Лина бы пришла и просто выдала мне все разом, без прелюдий, а я бы сказала ей, что я об этом думаю. Без этих драматичных пауз. Вика замечает мое смятение и пытается встать. — Прости. Я лучше пойду. — Сидеть, — неожиданно быстро реагирую я и тяну ее обратно. — Давай так. Я сейчас отойду в угол и буду рисовать. А ты можешь рассказать моей спине все, что угодно. Обещаю, она никому не разболтает. Не дожидаясь ее ответа, я встаю и вынимаю из шкафа краски, палитру и масленку. Наливаю в нее чуть растворителя, выдавливаю масло на палитру и, подтащив стремянку к картине, забираюсь под самый потолок. На прорисовку мелких деталей у меня нет никаких сил, поэтому я просто разбавляю краску на палитре, пока она не становится почти прозрачной, и широкой кистью втираю получившуюся смесь в холст. Когда слой подсохнет, небо на фоне начнет светиться изнутри. Тишина прерывается только шуршанием кисти по холсту и тяжелым дыханием Вики, которая все еще пытается прийти в себя. Когда она начинает говорить, в ее надтреснутом, севшем после слез голосе не остается ни грамма от той железобетонной Вики, к которой все привыкли. — У меня оборот бизнеса в сотни миллионов. Мой отец может с ноги открыть любую дверь в этом городе. А я сижу на продавленном диване, пью из железной кружки и прячусь от единственного в моей жизни человека, который захотел со мной семью. Она шумно отхлебывает вино, шмыгает носом, а я продолжаю мерно шуршать кистью. — Ты сейчас думаешь, что я поехала крышей из-за очередной девки, которую затащила в постель на пару недель. На самом деле я ничего не думаю, но решаю об этом не говорить. Я все еще не понимаю, что вообще случилось и о ком идет речь. — Год, Ангелин. Мы вместе год, а никто даже не подозревает, что она существует. Так, окей, допустим… — Забавно, но мы познакомились в тот же день, что и вы с Максом. Там же, в Луне. Я просто думала, что хорошо проведу ночь. Но она как-то плавно перетекла в день, а потом в следующий, и еще один, и еще… — голос Вики снова срывается на хрип. Я замираю под потолком с кистью в руке и боюсь лишний раз шевельнуться, чтобы не спугнуть ее. Раздается щелчок зажигалки. Она курит и рвано дышит, запивает табак вином и, откашлявшись, говорит: — Никогда не думала, что кто-то может захотеть со мной чего-то больше, чем просто секс. Я не хотела серьезных отношений. Я была уверена, что это невозможно. Не со мной. Не в этом месте. Но она вдруг захотела. Только все, что я могу ей дать — бесконечные игры в прятки. Столько слов, и ни одного “люблю”. Зачем это все? Чего ради? — Самое идиотское, что с ней не работают никакие отмазки. Она меня насквозь видит. Я сначала даже не понимала, какого хуя происходит. Мне казалось, что она мои мысли читает. А она просто психиатр, — Вика коротко, с досадой, смеется. — Профдеформация, блять. Я чуть не роняю кисть от неожиданности. Спать с мозгоправом, когда вся твоя публичная жизнь построена на глухой обороне и пиздеже — это какой-то особый вид мазохизма. Неудивительно, что она сейчас задыхается. — Она говорит, что мы можем уехать в Аргентину. Учит испанский, ищет способы, как свой диплом подтвердить, как там легализоваться. И так все у нее просто, блять, как два пальца обоссать! — от злости она перестает хлюпать и вскакивает с дивана, начиная мерять шагами мою крохотную подсобку. — И ей похуй, что жить нам придется в какой-нибудь конуре с тараканами, потому что мы обе нихуя там не сможем заработать! Эти бумажные процессы годами могут тянуться, она вообще на что жить собирается? Звук ее каблуков перебивает монотонное шуршание моей кисти. Какая трогательная забота о чужой карьере. Забавно, что пока великая бизнес-леди бьется в истерике, рисуя в голове тараканов, ее девушка как раз делает то, что должна: учит язык и прокладывает маршрут. Вику пугает не чужой диплом. Ее пугает то, что за границей ее магия вне Хогвартса просто перестанет работать. — И знаешь, я ее понимаю. Каждый человек имеет право хотеть семью, детей, спокойную жизнь. Но она как будто забывает, где мы, блять, живем. Забывает о том, кто я и откуда. Если отец обо всем узнает, он закроет ее в той же психушке, в которой она работает. А меня запрет в башне и приставит на стражу дракона из какого-нибудь элитного охранного агентства. Никак не могу вспомнить, кто ее отец. Макс как-то говорил, что он большая шишка, но особо не объяснял, чем занимается. — И это при том, что у этого праведного чиновника в администрации половина — геи. Он с ними каждый день за руку здоровается, но если я приду и откроюсь, то мне пизда. Родной, блять, дочери просто нельзя быть счастливой, если ее счастье носит юбку. Я макаю кисть в масленку, и резкий запах растворителя на секунду перебивает тяжелый дух ее перегара и парфюма. В ее словах нет ни капли преувеличения. Эта система действительно сожрет ее и не подавится, мы обе это понимаем. Но я спиной чувствую: отец-чиновник — это только удобный, социально одобряемый фасад для трагедии. За ним кроется что-то куда более эгоистичное. — Здесь я дочь чиновника, я веду бизнес, у меня есть статус, деньги, комфортная жизнь. А там? Кем я буду там? Полы мыть в забегаловке за пятьсот баксов в месяц? Может, я не хочу сливать свою жизнь в унитаз ради призрачной надежды на свободу? Обратной дороги ведь может и не быть. Но она меня тупо не слышит. — Она слышит больше, чем ты говоришь, — я впервые перебиваю ее монолог и поворачиваюсь к ней лицом. Не выдерживаю. — И я тоже слышу. Если честно, Вик, ты дура. Вика застывает посреди подсобки и, беспомощно опустив руки, оседает прямо на пол. Вся ее агрессивная бравада сдувается, как проколотый воздушный шар. Я смотрю сквозь нее, как сквозь плоский лист, прикрепленный к мольберту, и вижу тот объем собственных проблем и страхов, который она так тщательно маскирует внешними причинами. Тени и блики. Блики и тени. И изломанная, абсолютно неправильная форма, которую она себе насильно придает, чтобы вписаться в чужие рамки. — Я не дура, мне просто до усрачки страшно, — бормочет она, закрывая лицо руками. — Что, если я сделаю этот шаг, выберу ее и мы уедем, а потом у нас ничего не получится? Я останусь вообще ни с чем. Без нее, без бизнеса, без дома. Я бизнесмен, Ангелин. Я не умею ставить все свои активы на зеро без гарантий. Я должна думать о том, что будет завтра. Я бросаю кисть в банку с растворителем. Звук удара дерева о стекло эхом отскакивает от стен подсобки. Вытираю руки о перепачканную краской тряпку и медленно спускаюсь со стремянки. — Страшно будет всегда, — говорю я, глядя на нее сверху вниз. — Если ты ждешь дня, когда закончатся все войны, отменят все репрессивные законы, а люди начнут принимать друг друга такими, какие они есть, и только тогда ты разрешишь себе быть счастливой, то ты просто идиотка. Никто не знает, что будет завтра. Я тоже не знаю. Я просто выбираю Макса сегодня. Если я буду думать, что в каком-то мифическом завтра он бросит меня и выгонит из своей квартиры — у меня не останется ресурса на то, чтобы быть с ним сейчас. Прекрати выдумывать страшилки, начни делать хоть что-то ради нее. — Чемоданы собирать? — мрачно фыркает она. — Или попросить свою уборщицу научить меня мыть полы? — Ты же бизнесмен, — я не удерживаюсь от подколки. — Вот и построй бизнес-план своего нового проекта “Переезд в Аргентину”. Копи деньги, изучи рынок недвижимости, пообщайся с теми, кто уже переехал. Вика смотрит на меня с недоверием, но по ее лицу видно, что мое предложение ее зацепило. — Ты-то откуда знаешь, как это работает? Да у тебя весь бизнес-план на жизнь — не перепутать кружку с водой и кружку с растворителем. — Это то же самое, что писать большой холст, — пожимаю я плечами. — Сначала ты грунтуешь, потом делаешь подмалевок, потом кладешь слои. Нельзя сразу нарисовать глаз, если у тебя нет формы. — Охуеть просто. Коуч по бизнес-процессам. Меня учит планированию человек, чей горизонт планирования заканчивается там, где у Левина заканчиваются чистые худи. — Я никого не учу планированию, — парирую я, садясь на пол рядом с ней. — Я говорю о том, как строится работа. Если даже до меня дошло, что тебе нужен просто ебаный эскиз, то дела твои совсем плохи. Странно, что Макс тебе не сказал того же самого. — Макс не в курсе, — вздыхает она. — Я же сказала — никто не знает. — И долго ты планируешь скрываться? — Понятия не имею, — она подпирает подбородок кулаком. — Макс, конечно, знает, что я сплю с девчонками. Но для него я кто? Вечный бро, который просто не пропускает ни одной юбки. Одно дело — поржать вместе над очередным перепихоном, а другое — сказать ему, что я влипла по уши и готова пустить свою жизнь по пизде. Она замолкает на секунду, глядя на пустую железную кружку в своих руках. — Мы Луну с ним зубами выгрызали. Если я скажу, что планирую свалить на другой конец света мыть полы, он же решит, что я кидаю его и предаю наше дело. Бизнес так не оставляют. Да и… — Что “да и”? — Вы сейчас такие счастливые, — Вика слабо, почти извиняюще улыбается. — Левин светится, как ебаный прожектор. Семейная идиллия и все такое. Нахера мне тащить свой беспросветный пиздец в ваш праздник? Я качаю головой. Вика — гениальный коммерсант, но отношения с людьми даются ей куда сложнее, чем отношения с деньгами. — Макс за тебя кого угодно порвет, — тихо говорю я. — Если ты реально думаешь, что между баром и тобой он выберет бар, то ты вообще нихера не знаешь своего лучшего друга. — Ладно, это все мелочи жизни, — отмахивается она. — Рассказать можно в любой момент. А вот подготовиться к переезду под носом папочки — проблема та еще. Я ж не могу просто снять деньги с карточки и свалить. Надо готовить документы, выводить бабки через третьи страны, с недвижкой здесь что-то порешать… — О, вот и мозги заработали! — ехидно посмеиваюсь я. — Иди в жопу, — Вика наконец-то искренне усмехается. Она упирается ладонями в пол и тяжело поднимается на ноги. Отряхивает свои безупречные брюки, хотя в моей подсобке отряхнуться от пыли — задача невыполнимая. — На это уйдет минимум год. Крипта, счета на подставных лиц, билеты через какие-нибудь Эмираты... Если отец хоть что-то заподозрит до того, как мы сядем в самолет, он меня живьем сожрет. И ее тоже. — Год шпионских игр — это лучше, чем вся жизнь в шкафу. Опять же, этого времени вам обеим точно хватит, чтобы разобраться со всеми сомнениями. — Если бы я знала, что ты такая дохуя мудрая — пришла бы к тебе раньше, — она протягивает мне руку, помогая подняться. — А хочешь прикол? — Смотря какой, — с сомнением отвечаю я, поглядывая на ее пьяную ухмылку. — Я угрожала Максу, что если он не подойдет к тебе знакомиться, то подойду я, — она начинает хохотать. — Надо было так и сделать. Сидели бы сейчас, горя не знали. — Сидела бы ты, и не здесь, а в СИЗО. За хладнокровное убийство, — хихикаю я, вспоминая, как Вика бесилась с меня и хотела откусить мне голову. — Меня бы отмазали, — Вика хватает с подоконника коробку с салатом и прямо руками выбирает оттуда мандарины. — Пиздец, я сутки ничего не ела... Нет, серьезно, ты меня сегодня удивила. Стоит забегать к тебе почаще. Мозги словно на место встали. Я устало потираю глаза, широко зеваю и плюхаюсь на диван. Спину ломит после целого дня на ногах, да еще и без обеда. — Бесплатно я не работаю. В следующий раз приноси еду, от которой я не чешусь. — Прости, — Вика уже вовсю расправляется с лососем одноразовой вилкой. — Съешь хотя бы десерт. Там нет мандаринов, клянусь, — она протягивает мне коробочку и вилку. Внутри оказывается здоровенный кусок фирменного шоколадного торта с вишней. Я вгрызаюсь в бисквит с такой жадностью, будто не ела неделю, и прошу Вику налить мне еще вина. Если это такая взрослая замена чая с шоколадками, то я совсем не против. — А с отзывами-то в итоге что? — спрашиваю я, проглатывая сладкий бисквит. — Да я их даже не открывала. Макс написал, что все заебись, вот я и решила, что это отличный повод нагрянуть в твою берлогу. Я вытягиваю из пакета красивый чек из Луны, который Вика небрежно бросила на диван. — Две порции горячего. Два салата. Шампанское. И один десерт, — вслух зачитываю я. — Вик, ты нихера не планировала ко мне ехать. Это же классический набор “я накосячила, давай мириться”. Вика выхватывает у меня чек и комкает его в кулаке. — Иди в жопу, Шерлок. Да, я ехала к ней. И мы снова посрались по телефону, пока я стояла на светофоре. Довольна? — Более чем. Торт потрясный, — я облизываю вилку. — Но в следующий раз лучше закажи стейк. Средней прожарки. И овощи-гриль. Можно даже без десерта. — “Художник должен быть голодным” — это явно не про тебя, — фыркает она, тщательно вытирая руки влажными салфетками. — Кстати, связалась я с твоим Владом. Вышел сегодня на стажировку. — И как он? — осторожно спрашиваю я. — Шустрый. Башка варит. Сдаст меню и галерею — повышу ставку. Молчаливый только какой-то, — Вика собирает пустые контейнеры в пакет и не замечает моего беспокойного взгляда. Ему, наверное, нужно прийти в себя после многоэтажного мата и цементной пыли на стройке. Лучше пусть помолчит, чем шокирует гостей своим… широким кругозором. — Дай ему время. Раскроется. Вообще-то он не из робких, — я доедаю торт и с выдохом откидываюсь на спинку дивана, выпрямляя уставшие ноги. — В галерее он как будто в астрал ушел. Прям как ты. Каждый холст рассмотрел, всех художников себе записал, что-то даже сфоткал. Я прячу невольную усмешку. Значит, не все еще для него потеряно. Стройка не сожрала в нем художника окончательно. Надо будет забежать к нему, как освоится. Поболтать или пригласить в мастерскую. Телефон в кармане коротко вибрирует. Блять, я за весь день Максу даже ни разу не отписалась. В телеге десяток сообщений, и последнее — “скоро буду”. — Макс едет, — говорю я Вике, от чего она тут же подскакивает. — Пора валить. Не хочу объяснять свою опухшую рожу, — она хватает свою сумку и тренч, чмокает меня в щеку. — Спасибо тебе. Прости, но мусор остается. Мне еще такси ждать. — Макс вынесет, — усмехаюсь я. — И, Вик… — А? — она оборачивается, замерев у двери. — Если что, я всегда тут. Тебе необязательно тащить все на себе. Ее пальцы сильно стискивают ремешок сумки. Она благодарно кивает и выскальзывает из подсобки. Хлопает входная дверь. Мышцы наконец-то сдаются, и держать позвоночник прямо становится физически невозможно. Я валюсь на бок и со стоном подтягиваю колени к груди, пытаясь занять как можно меньше места на старом диване. Нужно прибраться, но сил у меня не осталось, поэтому до приезда Макса я просто лежу, глядя в бетонную стену, и позволяю этому безумию наконец закончиться. Два слишком плотных дня. Все эмоции, мысли и впечатления, которые я просто заталкивала в себя на ходу, спрессовались в тяжелый, колючий ком, и сейчас, в этой глухой тишине, меня наконец-то догоняет. Я закрываю глаза и до боли прикусываю указательный палец, чтобы перебить подкатывающую панику. Выставка, этот чертов пластиковый мир. Влад, пьющий джин из горла. Джулия с безумным, отчаянным взглядом, прижимающая к себе упаковку маркеров. Отстраненное “алло” в трубке. Воющая Вика с размазанной тушью. Я не слышу, как открывается входная дверь. Я понимаю, что реву, только когда чувствую на лице теплые ладони Макса. Он стирает слезы большими пальцами и мягко целует меня куда-то в висок, убирая за ухо лезущие в глаза прядки. — Тшшш… Все хорошо, — шепчет он, поднимая меня на руки. — Устала? — Угу, — я кладу голову ему на плечо и обнимаю за шею, прижимаясь покрепче. — Спина болит. Хочу домой. — Сейчас поедем, — он опирается поясницей о подоконник, продолжая меня удерживать, и осматривает бедлам вокруг. — Чем ты тут занималась?.. — Тем же, чем и всегда. Пыталась спасти мир, — сквозь слезы отшучиваюсь я. — А шампанское — твой приз? — Можно и так сказать, — я потираю висок, стрельнувший болью. — С не самыми приятными последствиями. — И судя по машине снаружи, этот приз привезла Райдос. Сама-то она где? — Уехала. У нее там… ну короче, дела какие-то. С отцом, — на ходу придумываю я. — Мы открытие выставки отмечали. — Ладно. Погнали отсюда, — он на руках выносит меня из мастерской, аккуратно усаживает на переднее сиденье машины и пристегивает ремень. — Жди тут. Мусор вынесу и приду. Я провожаю его взглядом. Макс никогда не лезет с идиотскими расспросами: “Что случилось?”, “Почему ты плачешь?”. Ему не нужно ковыряться в моих эмоциях, когда я и так выпотрошена до дна. Он просто видит, что система дала сбой, молча забирает меня из эпицентра пиздеца и увозит туда, где безопасно. Одно действие без лишних слов. Моя абсолютная защита. Я прислоняюсь виском к холодному стеклу, вытираю рукавом мокрые щеки. Дышать становится легче. В голове наконец-то перестает звенеть, и весь этот дурацкий двухдневный хаос тихо раскладывается по полочкам. Влад приживется за стойкой, у него уличная хватка, он не пропадет. Джулия вряд ли когда-нибудь полюбит академическую базу, но если направить ее шизу в правильное русло, из нее выйдет охренительный иллюстратор или комиксист. Вика проспится, перестанет паниковать и завтра же начертит бронебойный план переезда. А Кожевникова… Пока между нами расстояние и тишина, у нее точно все будет хорошо. Я больше ничего не испорчу. И тут до меня доходит самая простая и, пожалуй, главная вещь за весь этот день. Да, у меня нет другой жизни. И не будет. Но мне другой и не надо. — Поехали домой? — Макс садится на водительское, закидывая назад мою сумку, и кладет мне в руки телефон. — Ты — мой дом. А еще моя свобода. Моя опора. И моя любовь. И пусть хоть весь мир вокруг сойдет с ума — пока он рядом, я все вывезу.