Кейтлин/Вай

«Я хотела бы делать с тобой все на свете». «Великий Гэтсби»

Отправив Мохана с поручением, Кейтлин повернулась к столу, до сих пор еще непривычно ее, непривычно шерифа. Заваленному непривычными горами отчетов и протоколов, с которыми ей предстояло разобраться. Она взялась за верхний, когда из коридора донесся сдавленный вопль, потом вроде бы извинения, и следом в дверь кабинета вплыла груда бумажных пакетов и кульков. Кейтлин ощутила ароматы сладостей и выпечки и только потом рассмотрела за свертками растрепанные розовые пряди. Каким образом Вай дотащила сюда эту груду, не надев хекс-перчатки, было непонятно. — Что это? — Кейтлин подхватила вывернувшийся у Вай из-под локтя сверток и помогла ей сгрузить принесенное на стол. — Мне утром выдали мою первую зарплату, — Вай посмотрела на нее с почти воинственной радостью. — Первую в жизни! Надо же как-то отметить. Похоже, свежеполученные монеты недолго жгли Вай карман и терпения ей хватило только до улицы Сотни трактиров с бесчисленными лавками сладостей и деликатесов: из свертков выглядывали пряничные дирижабли и башни из леденцовых тросточек, кексы с шапками сливочных облаков и карамельными звездами, шоколадная лодка с парусом из сахарной ваты. Вай соотнесла размеры этой горы сладостей и среднестатистического человека и добавила с каким-то робким вызовом: — Хотела тебя угостить. Это была та же лихая до глупости, но неотразимая щедрость без мыслей о завтрашнем дне, с какой Вай дела все. Кейтлин взяла кекс, смущенная так, как будто перед ней рухнули на колени с бриллиантами и стихами. — Спасибо!.. Вай взяла себе пряничный дирижабль, с полминуты не решалась начать есть этот шедевр, а потом из духа противоречия откусила разом столько, что подавилась. — Что вчерашний вор? — откашлявшись, спросила она. — Свидетель утверждает, что видел его возле подъемника в порту. — Врет твой свидетель. Тот подъемник ночью не работает, внизу все это знают. — Но… — Кейтлин взяла себя в руки и спросила спокойно: — Ладно, как тогда он попал в гавань так быстро? — Наверняка через фабрики. Я слышала, на Медной улице на днях рвануло, наверняка там больше нет той старой стены и можно лезть на Антресоли напрямик. Кейтлин слушала с обиженным отчаянием отличницы, которую обставил кто-то с задней парты. Она месяцами изучала карту Нижнего города, знала все названия, которые говорила Вай, но они не поднимались у нее в голове наглядным макетом домов, мостов и подъемников, и она не могла предугадать, чем и как там могли воспользоваться люди. Она решительно встала: — Идем, посмотрим на это место. *** Кейтлин хотела спуститься через Променад, но Вай потянула ее другой дорогой через лестницы и переулки: — Быстрее будет. На одном из мостов, выгнутых, как спина перепуганной кошки, она остановилась, глядя на сумрачный переулок внизу. — Это какое-то важное место? — спросила Кейтлин. Вай быстро взглянула на нее и как-то нервно пожала плечами, смахнула челку глубже в капюшон. — Просто улица. Мы тут бродили в детстве. — Она посмотрела на вывеску над ближайшей скособоченной дверью. — Я училась читать по этим вывескам. И Экко, и… мы все. Потом шли к реке и на песке там писали всякую дурь. Они зашагали дальше, и Вай временами говорила что-нибудь про встречные места: вот здесь раньше был игрушечный магазин, а тот перекресток постоянно заливало химозными стоками и дети соревновались, кто дальше перепрыгнет… Бензиновые брызги этих луж в воспоминаниях Вай искрились счастливее, чем хрусталь на великосветских приемах. — Я не думала, что здесь могло быть столько хорошего, — призналась Кейтлин, и Вай с притворно грубоватым равнодушием пожала плечами. — Ну, я же выросла тут. У тебя тоже есть наверху любимые места. Она сказала это весьма уверенно, но Кейтлин растерялась. Какие у нее любимые места? Дом? Храм закона или банальщина вроде площади Зенделло? Хотя знаменитая сфера интриговала ее еще как, и в те подростковые месяцы, когда белозубое обаяние Джейса имело над ней власть, она часто сидела там и воображала, как он был бы поражен, если бы она взяла и разгадала тайну этого устройства… Но это все глупости. — Я просто… Я не проживала свою жизнь вот так сильно. Я больше наблюдала за другими. — Кейтлин неуклюже усмехнулась. — Я же следователь!.. Вай искоса взглянула на нее. — Я думала, вы наверху с пеленок делаете что захотите, все ведь можно. Кейтлин усмехнулась едко, как подросток. — Мне все было нельзя. Вдруг со мной что-нибудь случится!.. И мне всегда было страшно. Раз меня так защищают — значит, есть от чего. Когда у меня есть дело, за ним я забываю бояться. Того, что Нижний город — сплошные чудовища, что я разочарую семью. Что я не понравлюсь, или… Тут Вай фыркнула и засмеялась разом, бросив что-то вроде “а то у тебя зеркала нет!”. — Да причем здесь… Я точно знаю только, что умею стрелять. За это у меня есть кубок! Кейтлин замолчала, не способная объяснить, что жила свою благополучно одинокую жизнь так же впустую, как Вай — свои годы в тюрьме. Впереди, на перекрестке, в окружении небольшой толпы выступала уличная певица: молоденькая девушка с копной завязанных в лохматый хвост розовых волос. Она пела вроде негромко, но Кейтлин замерла, как будто ее потянуло на звук невидимой рукой. Девушка выпевала простую мелодию, и слова тоже были даже слишком простые: о блестящей мостовой после дождя, чьей-то красивой улыбке, танцах в свете ночника… Но эта простота била в цель с меткостью снайперской винтовки. Вай как-то судорожно вздохнула, словно ей в лицо ударил порыв ветра, и решительно двинулась дальше. Кейтлин поймала ее за плечо. — Подожди! — Да ну. Но Вай остановилась. Девушка пела про старые фотографии и короткое синее платье, про склеенный фарфор и надежду. Кейтлин слушала, смотрела на мелкие царапины у Вай на предплечье, на ее запрокинутый профиль в облаке смога, неона и пыльцы, и пульс бился так гулко и всерьез, что все тело должно бы ходить ходуном. Ей никогда не было свойственно сентиментально жалеть или даже особенно думать о прошлом, но сейчас оно вернулось, все, вызванное к жизни песней и этой единой фантазией: если бы это было с Вай. Побег из дома и неуклюжее первое всё, мечты о великом будущем и ужас перед ним, выбор подарков на День Прогресса, полторы бутылки ноксианского вина, выпитого ей одной, втихаря плохой девочкой. Тот мокрый пустой парк, где она бродила с вопросом шерифа Грейсон в уме и наконец нашла ответ. Здесь, сейчас. Песня переполняла ее так, что казалось, в груди вот-вот что-то лопнет. С трудом совладав с голосом, Кейтлин выдохнула: — Она потрясающая! Вай усмехнулась: — Розовые волосы, из низов — может, это твой тип? У Кейтлин вырвался раздраженно-изнеможенный вздох, но она достаточно знала Вай, чтобы услышать стоявшее за словами, понять это нервное подергивание плеч и стук ботинка по брусчатке, этот убегающий взгляд, когда ее глаза пытаются и не могут спрятать себя, во всей ее боевой внешности, вооруженные ее густым макияжем — светлые, нежные, голодные. — Я м… Кейтлин буквально зажала ей рот поцелуем, вытерла с виска слезу. — Помолчи. Пожалуйста! Девушка пела. Кейтлин жила.