Экко/Джинкс

Росчерки косых столбов и арматуры густо закалякали гавань впереди. Экко остановился, глядя на эту брошенную недостройку. Воспоминания выпрыгнули внезапно, как бандит из-за угла: это ведь то самое место из детства… Кажется, Бензо тогда послал его отнести что-то в “Каплю”, но за стойкой обнаружился Чак, а Вандер со своими явно куда-то собирался, махнул Экко подойти. — В Билджвотере сегодня гуляют в честь волка с овечкой, — сказал он. — А мы причем? Вандер развел руками. — Чего отказываться от повода повеселиться! Праздник нам всем не помешает. В тот раз они пришли сюда: настороженно радостная Вай со ссадинами на щеках заместо румянца, Паудер с краскометом из их любимого тира, Майло и Клаггор, оба ждущие чуда каждый по-своему, один подняв брови, другой затаив дух. В тот день была такая же луна, бледная блестка полнолуния в серой глубине облаков. Волчья луна, как говорят на островах. Праздник Киндреда. У островитян-то, наверное, и правда есть волки, есть лес, где им выть на эту луну. Вандера это не смутило. — Так и у нас есть леса. Строительные, — и он указал на столбы. — Зелени немного, но ты же это быстро поправишь, Паудер? И Паудер, улыбаясь, расстреляла столбы шариками с зеленой краской. Эта зелень до сих пор еще не слезла до конца. — Я помню это место. Экко чуть не подпрыгнул. Она часто появлялась вот так, из ниоткуда, как призрак. Он стиснул кулаки, но они быстро разжались, неконтролируемо, как бьется пульс. Их уже было слишком много — шансов убить друг друга, которыми они не воспользовались. Джинкс встала рядом, тоже глядя на лес из лесов, тоже вспоминая. — Что они празднуют там? — спросила она. — В Билджвотере. Что пережили черный туман? Экко не имел понятия. Черный туман звали Страховином, а сегодня Киндредвин, вроде. Но какой бы ни был повод… — Праздник никогда не помешает, — повторила она за их общей памятью. — Вандер говорил, они там все в масках разных зверей, — вспомнил Экко. Волки в масках овечек, овечки с волчьим оскалом, да и просто кто во что горазд. Джинкс провела двумя пальцами по щеке, как будто рисуя ту свою боевую раскраску из детства, потом уронила руку и тихо засмеялась. Она была как призрак, да, но иногда вдруг становилась слишком человеком. Экко не мог перестать это видеть. Много чего не мог вовремя перестать, ему все об этом говорили. Профессор Хеймердингер, когда очередная временная перемотка чуть его не прикончила. Скар после драки с химтанками явно им не по зубам. Он сам себе, вот сейчас: да не смотри ты на нее, уйди на фиг, прекрати! Ветер со стороны гавани выстуживал робкое тепло между их почти соприкасавшимися плечами: они стояли тут уже долго. Поймав его взгляд, Джинкс откинула голову и потянулась, врезала ему по глазам этими игривыми выгибами с глупой и детской гусиной кожей на слишком голых руках и животе. Вся — сплошной самоуверенный вопрос: «Я же тебе нравлюсь?». Экко чудом выиграл в эти гляделки, потому что честный ответ вовсю жег ему уши, и раз уж все равно смотрит туда, он спросил: — Что значат твои татуировки? Она фыркнула и нагло стукнула его кончиками пальцев по носу с остатками белой раскраски. — А это что значит? Экко пожал плечами. — У Поджигателей такой символ. — Она скучливо закатила глаза, и он скрестил на груди руки. — Твоя очередь. Джинкс растерянно оглядела себя и уставилась в пустоту, по лицу ее как будто пробежала рябь. — Там был синий дым, — прошептала она. — Когда все умерли. Из-за меня. Потому что у меня что-то получилось. Экко окаменел. Давние уклончивые слова Вай про взрыв на том заводе сошлись с этой рваной фразой до щелчка. Джинкс обняла себя за локти, съежилась из горячей девчонки в сплошную живую боль. Джинкс или Паудер, Паудер или… — Но ты не хотела, чтобы они погибли. Ты… Ты не виновата. В тех смертях — нет, и Экко заполошно схватился за это, повторил, но она не реагировала, провалилась в глубину самой себя. Так Паудер или Джинкс? Смотреть на это было невыносимо, но ведь именно ее боль и позволяла ему тут быть. Экко не смог ничего сказать, осторожно тронул ее татуированное плечо, и она содрогнулась, как от прикосновения к ране. А потом схватилась за его руку. — Я их убила. — Это было едва слышно, и она повторила громче, как будто набравшись смелости: — Я их убила. Она смотрела на него и насквозь, ждала непонятно чего: что мертвые явятся, что он уйдет? Ждала наказания. Это был словно ритуал, вызов духов, и, разбуженные ее голосом, они собрались вокруг, хоть Экко их и не видел, чувствовал через нее: ее била дрожь, линяло-цветные ногти впивались в его руку. Она повторила еще раз: — Я их убила… Экко сжал ее ладонь. Он не умел вовремя останавливаться, да. Никто внизу не умел, потому что ты либо без остановок пытаешься выжить, либо умираешь, передышек нет. А выжить стоит, если потом будешь жить. — Так больше не будет. Паудер, так может не быть! Он не был уверен, что она услышала, просто ждал, пока кончится у нее внутри эта бойня. Волк или овечка, Паудер или Джинкс? А потом она подняла на него глаза. Фонари с Антресолей полыхали синим сквозь ее сумасшедшие волосы, как через витраж, и он видел ее слишком худые руки и щелку между зубами, веснушки под не самой чистой челкой, а в груди все горело от их красоты. Вот так море блестит на солнце драгоценнее золота. Почему она, как это работает? Но оно жило слишком глубоко для разума, въелось в него насовсем, как заунские упрямство и кашель. Просто вот так. Только те синие камни запускают магию. Только эти глаза. «Я тебе нравлюсь?». Он ответил ей тоже молча. Черный туман никогда не исчезает навсегда, и однажды он снова вернется, но важно не это, а то, что сегодня люди его пережили. Может, вот это в Билджвотере и празднуют сейчас.