Часть 1

***

Вероника отчетливо помнила, как родилась во второй раз. Это не было больно, это было до ужаса странно. Вот он, свет в конце тоннеля: вот она умирает и вот она уже снова живёт. Она не кричит даже когда тяжелая рука бьёт ее по попе, не кричит и от голода - она устала. Вокруг видит только белую пелену, но слышит всё замечательно. Слышит, как зычный пожилой голос говорит: - Поздравляю, мамаша, у Вас девочка. Но она наверное отсталая, не кричит совсем. А может и немая. Проверять в общем надо. Слышит как рыдает какая-то женщина. А ей, Веронике, хочется спать. Следующие три года она училась ходить. В прошлой жизни она лишена была этого удовольствия. Дожив до девятнадцати с половиной лет, она так и не почувствовала, что такое пробежаться по, мокрой от росы, траве, упасть, разодрав коленки, да и просто попрыгать с девочками на скакалке. Вероника с рождения болела спинальной мышечной атрофией. Вся скрюченная, работала лишь левая рука, говорила она плохо. Даже сидеть было сложно. Она всю жизнь лежала, смотрела телевизор, читала, училась прямо там, на кровати. И изредка получала материнскую ласку - мать работала на износ, что бы оплачивать существование дочери-инвалида. В такие редкие моменты она чувствовала, как мама гладит ее по голове, смахивая слезы сожаления и приговаривает: "Маленькая Никуша моя, девочка моя, малышка". Умерла она вполне закономерно, в большинстве своем такие дети не доживают и до одиннадцать. Ей и так очень и очень повезло. А в общем Вероника жила с сожалением. Сожалением того, что она родилась. *** Так и не говорила она, ходила молча, раскачиваясь, боясь упасть. Пока мать не видит, читала ее книги. С каждым днём разочарование в глазах этой женщины увеличивалось. Вера Михайловна была очень нервной женщиной, ее вечно всколоченные длинные волосы, немного безумные глаза пугали девочку. Мать часто забывала покормить ее, уложить спать, помыть. Но дочь и не напоминала о себе. Она наслаждалась жизнью: разрабатывала ноги, руки, пыталась шепотом говорить. Получалось плохо. Мать не интересовалась, чем занимается ее ребенок дома. Она работала уборщицей в детском саду с утра и до шести, после сидела на кухне и читала, изредка смотрела часами в окно. Книг в их квартире было много, как Ника поняла, что от деда. Мама Веронику никак не называла, иногда просто грубым "Иди сюда", на что девочка коряво ковыляя тащилась на зов. Если бы она четко не помнила, что ее рожали в родильном доме, то и не уверена была что у нее есть метрика. Вещей у нее тоже было немного, сильно застиранная кофта, в вечных пятнах от еды, которые Вероника сама отстирывала, надеясь разработать пальчики. Короткие мальчиковые штанишки и двое колгот. Трусиков и маечек у нее никогда не было. И ведь, Вероника понимала, что не отсутствия денежных средств, а просто потому что, она такая отсталая и не нужна была ей, своей матери. Так бы и жила девочка дальше, в полном игноре, пока однажды, мать не надела на нее убогую шубку, огромную меховую шапку, малюсенькие валенки, отвела за руку через весь город на вокзал, а потом они долго ехали на поезде., который судя по вокзальным часа отходил с перрона № 3а, "Казань-Москва", мать нервничала, мяла подол старого пальто, вздыхала и глядела в окно на сменяющийся пейзаж. Вероника сидела голодная, но есть не просила. В прокуренной московской квартире сидели трое мужиков, кто-то в майке, другие в тельняшках. Из-под майки виднелась уже расплывающаяся синяя татуировка, шпили на трех куполах. На плечах мужчины красовались две большие звезды. Большего Вероника не успела разглядеть, мать потащила ее за руку, поставила перед мужчиной: - На, это твоя. Она отсталая, хочешь воспитывай, хочешь сдавай куда. Я устала! - и пошла на выход. На секунду замедлилась и развернувшись добавила - она еле ходит, не говорит совсем. Может и не понимает ничего. Меня не беспокой. - А если б меня тут не было? Кинула бы ее что ли? А Вер? - мужчина продолжал курить и как бы невзначай спросил, неотрывно глядя на ребенка. Женщина срывающимся голосом прокричала: - Да хоть бы и оставила, Егор! Уж забрал бы кто-нибудь ее! Помирать не оставили бы! А мне на-до-е-ло! Ты понимаешь, что она отсталая совсем! - Иди, Вер. Больше сюда не приходи. Вероника наблюдала, как эта истеричная женщина, будучи ее мамой, убежала из квартиры, громко хлопнув входной дверью. - Ну и что ты мне скажешь, а, немая? Как хоть зовут тебя? Вероника задержала взгляд на предположительно отце и пожала плечами. - Хм, ну не отсталая же ты? Вероника отрицательно помотала головой. - А есть хочешь? - и получив кивок головой, пододвинул к ней разделочную доску, с порезанной на ней колбасой, куском сала, луком и хлеба. Вероника так и не раздевшись принялась судорожно закидывать в рот хлеб маленькими ручками, глотала не разжевывая. Мужик кивнул кому-то: - Попить ребенку дай. А Веронике сказал, чтобы не торопилась, они не отнимут. - Может тебя Танькой зовут? Нет? Может Светкой? - так и перечислял все ему известные имена, пока сидящий рядом с ним более моложавый не предложил: - Вероника может, как мамку мою? Вероника вскинулась и посмотрела ему в глаза, кивнула. - Ну значит будешь Вероникой Маматовой. Пойдёт?- Вероника кивнула и продолжила топтать хлеб, колбасу и лук. - Дочь Мамата. Да и похожа на меня, правда? - вопросительно взглянул на товарища. *** Конечно, она не училась нигде. С этих самых трех лет она уже не была одиночкой, везде таскалась за Батей. Вот так с большой буквы она его и называла. Батя. Не имеючи отца в прошлой жизни, да и жизнь откровенно скучную, вперемешку с постоянной болью, она отрывалась вовсю. Бегала за ним хвостиком, он ей отплачивал той же монетой, постоянно рассказывал истории из жизни, беседовал, учил своим блатным понятиям. В пять Вероничка уже ходила с ним на блатхаты, видела прекрасно, как женщины удовлетворяют мужчин, спустя год уже не закрывала уши, а садилась где-нибудь в уголке читать, а еще через год брал с собой на сборы и сходки. Обсуждались там дела, совершенно не для детских ушей. Вероника с восторгом слушала. Так же она понимала, что меняется - от той наивной девчонки девятнадцати лет уже ничего не осталось. Плохо передвигаясь в три года с мамой, с Батей она бегала как сайгак, была шустра и ловка. Он сам ее тренировал, заставлял приседать, подтягиваться и драться. Своих целей не скрывал, гладил по голове и приговаривал: "Моя девочка, будешь папку в старости кормить. Всему научу. На шухер не поставить тебя, конечно, но по квартире пошастать или дверь открыть изнутри сможешь пока". Вероника в семь уже чистила карманы зевак, тащила с прилавков, понравившиеся продукты и одежду. Она спокойно тянула всё что ей нравилось. Если ее ловили за руку, она била своим острым кулачком, зачастую умудряясь вырываться за счет эффекта неожиданности. Дралась с дворовыми мальчишками, спокойно оставляя на их лицах синяки. А когда дружбу с мальчишками завела, училась у них курить. Заговорила Вероника поздно, и то благодаря повороту судьбы в виде породистого лоснящегося пса. Он набросился на Веронику, когда она увидев открытые окна на первом этаже чужого дома, решила залезть и проверить, что можно увести оттуда. Пёс появился ниоткуда, просто молча вцепился в ногу девочки. На что из хриплого немого крика вырвалось первое: "Сукаааааа". Собака получила перо в бок, а девочка, кое-как разжав мертвые челюсти и перемотав ногу, похромала домой к Бате. Отец ее никогда ни за что не ругал. Но в большинстве своем он был Маматом, главарем малины, группы воров. Вот тогда она отхватывала от него. И за то, что бьет не в полную меру, и за то что невнимательна, и за то, что забывает про нож. Вся эта блатная романтика была вбита в нее с детства. Она с одиннадцати лет курила, с двенадцати заговорила, практически сразу вся речь была утыкана феней и матерщиной. Мамат бил ее за то, что не умела красиво говорить, за то, что не могла идти на дело без сигарет. Все эти навыки нужны были для успешных завершений дел: где красиво тетку какую заболтать или мента, где на шухере постоять, не дымя. Вероника впитывала учения как губка. Если были недели или месяцы без дел, она уже начинала нервничать, психовать, ей не хватало адреналиновых вспышек. Тогда она шла драться или просто таскалась по Москве. Вероника уже и забыла, что когда-то читала книги запоями. Она любила и маленького принца, и классику, но больше всего обожала читать про подростковые отношения. Она лежа на кровати, вся скрюченная и некрасивая читала и фантазировала, что было бы если бы она была обычной. Если бы она могла просто ходить, сама расчесываться, сама чистить зубы, а потом красиво нарядившись гуляла бы с подружками и краснела от первого поцелуя с самым красивым мальчиком. Вспомнила она про книги, когда влюбилась в подельника отца, в восемнадцатилетнего Виктора. Половозрелый самец конечно же понял все эти взгляды и ужимки двенадцатилетнего ребенка. Застал ее одну и уговорил на поцелуи легко, Вероника просто потерлась в ощущениях. Застал за первым поцелуем их Мамат. Куда потом делся Виктор она и не узнала, а ее отец избил, приговаривая: - Девка чистая должна ходить. Я не позволю. - Ради тебя... Удар - Ради тебя... Удар Вероника практически никогда не плакала, как и сейчас она не разревелась, а просто уплыла в спасительную темноту. Провалялась она две недели, и начала снова читать. Книги приносила очередная подстилка отца, которую он запряг приглядеть за своей девкой, пока та валяется. И вот: Три мушкетера, Тимур и его команда, Пеппи длинный чулок. Так и застал ее Батя когда она читала Ронью- дочь разбойника. Так и прозвал Ронья. Подхватили все, и больше она не Вероника. Гастролировали по всему Советскому союзу, обносили хаты, ювелирки, были даже инкассаторские машины. Везде Ронье место находилось. То отвлечь, то наоборот привлечь, то дверь какую вскрыть, то в окно залезть. Батя говорил, что она тоже фартовая. Везло им. Всё закончилось осенью восемьдесят второго, когда на банке их встретило три машины легавых. В рассыпную бросились, кто-то орал "Держи Мамата, да стреляй ты", и когда прозвучал выстрел, Ронья остановилась, будто стреляли в нее и медленно развернулась. Батя лежал на спине, раскрыв руки, тонкая струйка крови текла куда-то вбок. Девушка бежала к отцу, и больно опустившись на колени, заорала. Сердце разрывалось, дышать стало нечем. Она опустилась лицом к груди Бати и завыла. *** Исправительная колония для несовершеннолетних девушек встретила Ронью недружелюбно. Ее пятерка давила на плечи, неумение ладить с девушками ее возраста, агрессивность этих самых девушек выбили последние крупицы наивности. Следствие длилось долго, в основном из-за отсутствия хоть каких-то документов. Вероника и сама не помогала им, не говорила ни данные матери, ни адреса ее прежнего. Только твердила, что она Маматова Вероника Егоровна. Такую метрику ей и выписали, даже вписали отцовство, которое подтвердили подельники отца, надеясь, что громкое имя Мамата немного упростит жизнь девушки в колонии. Как они вычислили, кто вообще ее мама, Ронья и не знала. Только на одном свидании выплюнула в лицо обидное "Такая же никчемная как и отец. Ворюга. Лучше б ты сдохла в родах". Когда Ронья произнесла: - Это же ты меня такой сделала - в полном изумлении обернулась: - Ты и говорить научилась? - Ну а хуле ты хотела-то? Вера Михайловна вспыхнула и выбежала. *** Пять лет прошли отлично. Девки боялись Веронику, обходили ее стороной. И действующая смотрящая за колонией, семнадцатилетняя Ольга не трогала девушку, не единожды получив от Роньи, не понравилась и месть от нее. Долго еще карцер с крысами снился Ольге. Девушки научили и ухаживать за собой, немного отросли волосы, и теперь доставали до плеч. Краситься в колонии было запрещено, но во время отбоя девушки развлекали себя чем могли. Кроме учебы, Веронике нравилось рассматривать себя в зеркале, подмечая небольшие веснушки на носу. Когда она красилась, то ей казалось, что она достаточно красивая, хотя девушки говорили, что она действительно сногсшибательна. Ронья надеялась, что это не лесть, а правда. Учиться ей понравилось. Хотели ее запихнуть в самый младший класс, но она отстояла свой возраст. Учителя даже удивлялись, что такая светлая голова и влипла в такую жуть. Разницу девушка почувствовала с первого урока, она легко запоминала всё. Если в первой жизни, ей приходилось много раз повторять прочитанное, что бы что-то запомнить, то сейчас она чувствовала себя даже счастливой. И была наверное единственной, кто с удовольствием ходил на занятия. *** Через четыре с половиной года ей подписали амнистию. И вот ей шестнадцать с половиной. И мчит ее поезд № 3а, "Москва-Казань" к маме. Которая ее ждет, по словам администрации колонии. Ронья стояла в тамбуре и курила...